Текст книги "Двор чудес"

Автор книги: Кестер Грант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

34. Правда

Я бледнею даже под слоем белой пудры.

Принц смотрит на Сен-Жюста:

– А это кто?

– Никто, – отвечаю я.

Слышу, как Сен-Жюст что-то тихо ворчит у меня за спиной.

– Проводите его обратно на бал, – приказывает принц.

Сен-Жюста крепко берут под локоть и уводят. Он даже не пытается сопротивляться, а я не смотрю ему вслед. Если хочу защитить его, то должна сделать вид, что он мне никто. Вообще-то, у меня особо нет выбора: принц берет меня за руку и тянет в покои королевы так стремительно, что я не успеваю сказать больше ни слова.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Я пришла сюда, чтобы найти инспектора, – говорю я.

Улыбка сходит с лица принца, а Жавер пристально смотрит на меня, напряженно хмурясь.

– Кто ты такая? – спрашивает она.

– Мое имя – Нина Тенардье, инспектор.

– Ты пробираешься в Тюильри на самый большой бал сезона только для того, чтобы найти инспектора? – спрашивает принц с недоверием. – Я ждал и надеялся несколько лет, что услышу от тебя хоть словечко. – Он смотрит так напряженно, что это уже перестает мне нравиться. – Вы с Этти – мои единственные друзья в жизни. Только вы меня не боитесь. Я думал о тебе каждый день и каждую ночь.

Приподнимаю бровь.

– Каждую ночь?

Он слегка краснеет.

– Да, каждую ночь, – смело отвечает он. – Я даже хотел, чтобы ты исполнила свою угрозу и однажды ночью проникла во дворец, чтобы перерезать мне горло. Все что угодно, лишь бы снова увидеть тебя.

У меня нет времени на всю эту болтовню; чувствую, как во мне снова закипает раздражение, и от нетерпения встаю на цыпочки.

– В ту ночь, когда мы уехали отсюда, Этти похитили, и у меня ушло два года на то, чтобы найти, где ее прячут.

Принц смотрит на меня.

– Похитили? – Он широко раскрывает руки и делает несколько шагов ко мне. – Нина, мне так жаль. Ты знаешь, кто забрал ее?

Я скрещиваю руки на груди.

– Бывший заключенный по имени Жан Вальжан. Ходят слухи, что инспектор пытается выследить его уже несколько лет. А я нашла его убежище.

Вздрогнув, Жавер пристально смотрит на меня.

– Я подумала, что инспектор захочет узнать об этом, – заканчиваю я с невинным видом.

– Почему ты не пришла ко мне за помощью сразу, как это случилось? – спрашивает принц, и в его голосе снова слышится обида.

– И что бы ты мог сделать? Ты не большой специалист в поиске преступников и уж тем более ничего не смыслишь в исчезновениях бедняков.

Я ответила слишком быстро, и он, задетый, обиженно моргает.

– Я мог бы стать тебе хорошим другом.

Закатываю глаза.

– Мне не нужны друзья. Мне нужен тот, кто знает, как справиться с Вальжаном. Мне нужна она, – указываю на инспектора.

Принц вздыхает и трет лоб.

– Через два дня я отправлю солдат, чтобы спасти Этти от этого Валь… – начинает он.

– Нет, – прерываю я его. – Ты не понимаешь. Этти в опасности! Нужно действовать сейчас же.

– Скажи мне адрес, и я поставлю там стражу, чтобы она была в безопасности.

– Если Вальжан поймет, что его обнаружили, он снова исчезнет. – В отчаянии поворачиваюсь к Жавер. – Скажите ему!

Жавер смотрит на меня холодно. Она понятия не имеет, кто я такая и можно ли мне доверять, но по ее реакции на Мэра на Понт-Нёф и разговору с другим офицером Сюрте, который мне удалось подслушать, она очень хорошо знает Вальжана.

– Эта девушка права, – говорит она наконец. – Вальжан большой мастер в том, чтобы скрываться от полиции. Лучше вообще ничего не делать до тех пор, пока мы не будем готовы его арестовать.

– Хорошо, тогда вы поведете роту солдат, чтобы арестовать его, сразу, как мы разделаемся с бунтовщиками.

Не могу позволить им воплотить такие планы. Они уничтожат всех революционеров. Сен-Жюст, Грантер и все молодые люди погибнут, а вместе с ними рухнет и мой замысел.

– Но Этти в опасности сейчас! – восклицаю я с неподдельным отчаянием.

– И Франция тоже! – рявкает в ответ принц. – Если этот город окажется в руках у революционеров, за ним последует вся страна, и каждый человек из правящего класса будет отправлен на гильотину. Так что ты уж меня прости, но судьбу Франции и спокойствие своих людей я ставлю выше судьбы одной девушки.

– Одного друга, – тихо говорю я.

– Что?

– Ты сказал, что мы – твои единственные друзья.

Кажется, принц очень разозлился.

– Все висит на моих плечах, – рычит он. – Отец сейчас за границей с генералом Бонапартом и поручил мне поддерживать в стране мир в его отсутствие.

– Мир?! – Подхожу к карте и указываю на ряды солдатиков на улицах, тем временем стараясь запомнить их расположение, чтобы подробно передать все Сен-Жюсту. – С каких пор это называется миром?

– С тех пор, как сотни детей из знатных домов за месяц умерли от отравления.

Когда стали умирать знатные отпрыски, их было так много, что им устраивали массовые погребения. Я наблюдала за процессиями с городских крыш, спрятавшись в тени. Видела, как принц сидел рядом с матерью и отцом. И тогда мое сердце, которое сжималось от страха, что рано или поздно его постигнет та же участь, немного успокаивалось. Все люди вокруг него плакали и стонали. И когда он поднял голову и повернулся в мою сторону, я увидела, как блестят слезы у него в глазах. Их горе было и его горем. В конце концов, он же один из них. А вот плакал ли он, когда голод и отравленная вода отправили в могилы четверть городского населения? Для них не устраивали похоронных процессий.

После похорон пришли известия, что доктора обнаружили яд в желудках умерших детей. Знать не понимала, кто и как мог это сделать. Но слуги все знали: они видели, как их хозяева уговаривали своих детей выпить жидкость из хрустальных бутылочек. Поползли слухи, и хотя ни у кого из знати не осталось воспоминаний о содеянном, так или иначе все поняли, что именно они совершили эти непростительные поступки и убили собственных детей.

Голос принца – как лед.

– С тех пор, как многие люди из моего окружения и моей семьи начали испытывать непреодолимое желание жечь свои руки в огне.

Его глаза сверкают яростью. Голос срывается.

– С тех пор, как мы поняли, что на нас нападают. И никто не мог сказать, откуда все идет. А потому мы решили, что сможем уничтожить наших врагов, если создадим Общество.

У меня кровь стынет в жилах.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что мы создали Общество, подставную группу, которая якобы хотела свергнуть королевскую власть. И стали ждать, кто на это клюнет. Кто выдаст себя как предателей, врагов престола. – Он разводит руками. – И вот туда стали стекаться тысячи. Все это время мы ждали, наблюдали и были готовы одним ударом стереть их с лица земли.

Он замолкает. Мое лицо – непроницаемая маска, я не выдам ему своих эмоций.

– Ты ничего не помнишь, да? – спрашиваю я.

В ответ он только хмурится.

– Ты не помнишь, что они сделали? Те, кто проклят жечь свои руки в огне?

Смотрю на принца, в его темные сверкающие глаза, на его решительно сжатые челюсти. «Он один из них», – напоминаю я себе.

Он внимательно изучает мое лицо, но не может разобрать в нем эмоций.

– Я не верю в проклятья.

– Было мало хлеба, и бедняки начали голодать, – говорю я. – Из страха, что голод приведет к жестокому восстанию, знать отравила городские колодцы, чтобы все, кто пил из них, умирали.

– Не говори глупостей, – пытается возразить он, но я не обращаю на него внимания.

– И в отместку за эти действия яд был дан самым любимым детям всех знатных домов. Тебя тоже чуть им не напоили.

Принц бледнеет. Под действием гипноза он мог забыть почти обо всем, но точно помнит, как мы с Этти просили его не пить ничего из рук матери. Он начинает сомневаться.

– Ты лжешь.

– А ты ведешь себя глупо.

Принц поворачивается к Жавер и решительно заявляет:

– Она знает слишком много. Заприте ее до тех пор, пока все не закончится. После этого разрешаю вам взять сколько угодно людей и изловить наконец этого Вальжана.

Жавер хватает меня за руку грубее, чем это необходимо, и тянет вон из комнаты.

– Подождите! – Принц мнется, вдруг выглядит неуверенно, заливается краской. – И… привезите ее обратно, когда все будет сделано.

Мои глаза сверкают от злости.

– Спроси свою мать, правда ли то, что я сейчас сказала! – кричу я через плечо. Мне в голову закрадывается ужасная мысль, и я продолжаю: – Спроси ее, собиралась ли она снова так поступить.

35. Инспектор Жавер

Я знаю привычки Жавер благодаря многим месяцам наблюдения за ней через окна жандармерии. Я знаю, как методично она подходит к бумажной работе, как четко строит планы, как покровительственно обращается с офицерами и как беспощадна к преступникам, с которыми имеет дело.

Она не говорит ни слова, пока ведет меня на улицу, и так крепко прижимает к себе, что случайному прохожему может показаться, будто мы просто двое друзей, бодрым шагом отправившиеся на прогулку. Она проводит меня по черной лестнице, избегая особенно людных мест. Когда мы в чуть забрезжившем рассвете пересекаем задний двор Тюильри и направляемся к тому месту, где поджидают экипажи, краем глаза я вижу что-то красно-золотое: это Сен-Жюст на расстоянии наблюдает за нами.

Вдруг бледное утро прорезает звон колоколов. Но им еще не пора звонить. Узнаю голос Нотр-Дама, возвещающего траур. Умер кто-то важный. Другие колокола начинают звонить в северной части города. И еще одни – на востоке, поют траурную песню.

Жавер ненадолго замерла при звуке первого колокола. Гул толпы вдруг умолк. По всем императорским владениям прокатывается голос:

– Просим минуты молчания в память об ушедшем генерале Жане Максимилиане Ламарке.

Вспоминаю, что видела генерала на мосту Понт-Нёф, когда он кричал своим людям не открывать огонь по толпе. Он был народным любимцем. Торговцы смертью хорошо сделали свое дело. Смерть генерала – это сигнал, которого так ждали студенты (и я), сигнал к новому восстанию и началу моей собственной охоты.

Воцаряется долгое молчание. Холодный ветер щиплет мне щеки.

– Похороны генерала Ламарка состоятся сегодня же утром.

Объявление звучит у меня в ушах, и я начинаю взволнованно искать глазами Сен-Жюста. Я должна сообщить ему, что слышала сегодня в покоях королевы. Если похороны состоятся сегодня, а я не успею их предупредить, они всем строем отправятся в ловушку.

У грязного экипажа, который охраняют двое жандармов, Жавер наконец обращается ко мне.

– Ты уверена, что это он? – Она старается говорить деловым тоном, но я слышу надежду в ее голосе.

– У него татуировка с номером на правой руке: «24601», – говорю я, припомнив номер из развешанных по городу плакатов.

Она опускает голову, как будто не может вынести таких новостей.

Инспектор отчаянно хочет найти Вальжана, Мэра, который уже дважды сбегал у нее из-под ареста. Это страстное желание сжигает ее изнутри. Может быть, мне удастся этим воспользоваться, чтобы заставить ее изменить планы; мне нужно время, чтобы предупредить Сен-Жюста и остальных.

Она впивается в меня взглядом, и я вижу в ее глазах холодный расчет.

– Кто ты такая? – спрашивает она.

– Я просто девушка, у которой преступник Вальжан украл подругу, – отвечаю, вздохнув. – Я поклялась, что верну ее. Дала клятву.

Жавер хмурится.

– А какая она, твоя подруга?

– Невинная, наивная, доверяет окружающим, а еще – прекраснее рассвета, – говорю я.

И вдруг вижу – лицо Жавер искажает приступ неприкрытой боли. И ревности. Она ревнует к Этти? Но Этти же просто девочка.

Инспектор быстро справляется со своими эмоциями и смеривает меня взглядом с ног до головы.

– А как ты познакомилась с принцем?

Чувствую осуждение в ее голубых глазах, когда она видит наконец цвет моей кожи.

– Мы с Этти еще детьми однажды были во дворце, – говорю я, потому что Господин Жорж научил меня, что лучшая ложь – максимально приближенная к правде.

– Тогда я хочу предупредить тебя: что бы он ни говорил, нельзя доверять таким мужчинам, как принц. Мужчины любят очаровывать обещаниями, но когда приходит время выбирать, они всегда выбирают долг.

Взвешиваю ее слова и нутром понимаю, что она говорит о Вальжане, Мэре. Иначе и быть не может.

Смотрю на нее с бесстрастным выражением лица.

– Тебе кажется странным, что я говорю это именно тогда, когда принцу ты явно небезразлична, – продолжает она.

Я думаю, что принц – чувствительный, одинокий юноша, которому была бы небезразлична и шляпа, если бы она проявила к нему хоть капельку внимания. Но ей этого говорить не собираюсь.

– И все же такие мужчины, как он, не интересуются такими девушками, как ты. Ты должна оттолкнуть его, защитить себя, иначе он заберет у тебя все и оставит ни с чем.

Ее рот вытянулся в дрожащую ниточку, руки сжаты в кулаки, взгляд источает боль.

Мэр разбил ей сердце. Поэтому инспектор гоняется за ним.

– Кто-то обидел вас? – спрашиваю я осторожно, но с любопытством в голосе.

От этого вопроса ее глаза становятся холодными и непроницаемыми, и она почему-то сразу натягивает перчатки.

– Если кто-то и посмел это сделать, он сильно пожалеет об этом. – Она улыбается безрадостной улыбкой. – Потому что в отличие от других женщин, даже погубленная однажды я не буду увядать и чахнуть. Я стану преследовать своего врага до самого края света.

Она замолкает, а я думаю, что ее одержимость Вальжаном может сыграть мне на руку. Он будет червяком, которого я насажу ей на крючок.

– Взять ее, – командует она жандармам, которые крепко хватают меня с обеих сторон и плотно зажимают между собой.

Инспектор приказывает им бросить меня в камеру.

– И смотрите за ней хорошенько, – она косится на меня. – Я буду крайне недовольна, если девчонка сбежит.

* * *

Мы только что выехали за дворцовые ворота, и у меня голова идет кругом.

Смотрю из окна экипажа, пытаюсь понять, на какой мы улице. Но к своему ужасу вижу только плотные шеренги солдат, которые стоят вдоль улиц ровными рядами. И ждут.

Мне нужно предупредить Сен-Жюста и мальчиков. Орсо, конечно, не придет студентам на помощь, и теперь, когда я видела планы принца, я понимаю, что они идут на верную гибель. Мысли напряженно крутятся в голове.

Я должна попасть к ним. Должна.

Слезы наворачиваются на глаза, когда мы катим мимо солдат в другую часть города. Чувствую, что все выходит из-под контроля. Планы рушатся. Я теряю друзей.

Если все они умрут, то не помогут мне свергнуть Тигра.

Жандармы наблюдают за мной. Один пялится на грудь, другой рассматривает меня с интересом, вероятно, гадая, что же я натворила.

Ловлю взгляд того, который смотрит мне на грудь, и начинаю хлопать ресницами.

– Добрый господин, не могли бы вы хоть немножечко приоткрыть окно? – спрашиваю я сладким голосом.

Он улыбается отвратительной улыбкой и, наклонившись вперед, открывает окно кареты.

Мне достаточно секунды, чтобы сложить губы и издать один короткий резкий свист, а за ним – один низкий.

Жандарм, сидящий ближе, сразу бьет меня по лицу.

– Без шуточек, – приказывает он.

Удар несильный, но я чувствую во рту вкус крови. Думаю, он разбил мне губу. Он нависает надо мной, источая силу и власть.

– Вы об этом пожалеете, – говорю я ему.

Они с шумом закрывают окно.

Жандарм поднимает руку, чтобы снова ударить меня, но в этот момент пялившийся на мою грудь напарник тычет его в бок.

– Что это?

– Что? – переспрашивает тот, но потом тоже это слышит.

Я сижу с закрытым ртом и не издаю ни звука. Но удивительно: мой свист будто висит в воздухе. Как эхо, он повторяется снова и снова. Сначала тихие и отрывистые, звуки становятся все громче и перерастают в единый хор позади нас, и перед нами, и вокруг. Лошади шарахаются, экипаж дергается, я слышу, как ругается кучер. Свист будто запутывает нас в сети, приближаясь со всех сторон. Лошади начинают ржать, а свист становится все громче и яростнее.

Потом он прекращается, и наступившая тишина пугает гораздо больше, чем все остальное.

Один из жандармов стучит в крышу экипажа прикладом ружья.

Слышится голос (кажется, кучера), извергающий проклятья. Звук, как будто что-то тяжелое стаскивают с крыши. Потом испуганные слова мужчины, который просит сохранить ему жизнь. Молитва о прощении грехов.

Жандармы переглядываются, оба мертвенно бледные.

Взводят курки пистолетов.

– Мы вооружены! – кричат они в дверь кареты.

Дверь распахивается, и они стреляют, не заметив того, что и задняя дверь в это время тихо открывается под грохот их выстрелов. Почувствовав ворвавшийся внутрь холодный ветер, они поворачиваются, но поздно – одного из жандармов уже тянут из экипажа спиной вперед. Второй хватает меня и прижимает к щеке пистолет. Я чувствую холодный металл, впивающийся в кожу.

– Я убью ее! Я размозжу ей голову! – вопит он.

Я смеюсь в тисках его рук.

– На вашем месте я не стала бы этого делать.

Снаружи не доносится ни звука. Мертвая тишина. Жандарм в панике заставляет меня встать и, по-прежнему прижимая пистолет к щеке, выталкивает меня из кареты.

Сотня Призраков окружили нас как безмолвная стража. И ни следа кучера или второго жандарма.

Во главе Призраков стоит Гаврош. Он замечает пистолет, потом переводит взгляд на лицо жандарма. И угрожающе качает головой.

Жандарм вдруг удивленно моргает, его глаза расширяются от испуга, и я замечаю, что к его шее прижат кончик острого ножа.

С крыши экипажа свешивается Монпарнас.

Жандарм бросает пистолет и поднимает руки вверх. Один из Призраков забирает оружие, и оно исчезает в сером плаще. Пистолет продадут Контрабандистам, и еды в котле хватит на неделю. Я широко улыбаюсь.

Монпарнас соскальзывает с крыши, приземляясь на ноги изящнее любой Кошки, и встает перед жандармом. Он смотрит мне в лицо, на секунду задерживает взгляд на разбитой губе, а потом обращается взором к жандарму. Тот бледнеет.

А я говорила ему, что он об этом пожалеет.

* * *

– Я нашла Этти, – говорю Монпарнасу. Он смотрит на меня. Подозревал ли он, что я сама ее спрятала, – не могу сказать.

Слышу стук копыт по холодному камню, и, как взволнованный рыцарь, немного запоздавший с моим спасением, появляется Сен-Жюст верхом на коне.

– Нина!

– Сен-Жюст! – Я бросаюсь к нему. – Армия…

– Знаю, – коротко отвечает он. – Я проскакал через целый полк.

Он окидывает взглядом сцену: я, Призраки, Монпарнас и пустой экипаж.

– Ты в порядке? Я волновался за тебя, – говорит он и спешивается.

Волнение – непривычное чувство для Сен-Жюста. Он чаще одержимо вынашивает планы, чем волнуется.

Гаврош протягивает руку к поводьям лошади, и Сен-Жюст передает их ему. Глупец. Эта лошадь наполнит котел на целый месяц.

– Я должна сказать тебе…

Сен-Жюст замечает мою разбитую губу.

– Ты ранена.

Смутившись и чувствуя на себе взгляд Монпарнаса, отталкиваю его.

Сен-Жюст оглядывается и непонимающе хмурится.

– С тобой не было жандармов?

Стараюсь придать лицу спокойное выражение. Сен-Жюст снова переводит взгляд на меня, потом смотрит на Монпарнаса.

– Вы же не убили их, правда?

У меня нет на это времени.

– Сен-Жюст, я видела во дворце план действий армии, – стараюсь говорить быстро. – Ты должен предупредить остальных. Ты должен остановить начало протестов.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Все именно так, как предупреждал Орсо, – продолжаю я. – Революция обречена. Правительство знает о вашем местоположении, повсюду вас будет поджидать королевская армия.

– Ты уверена? – спрашивает Сен-Жюст; в нем не осталось и следа беспокойства обо мне.

– Я видела это во дворце. Там есть карта города, точно такая же, как у вас, на ней отмечено расположение всех ячеек Общества.

Сен-Жюст сплетает пальцы рук и напряженно думает.

– Ты пойдешь со мной? Чтобы рассказать это остальным.

Я киваю.

– У нас мало времени.

– А что же все-таки с жандармами? – спрашивает Сен-Жюст.

Подмигиваю Монпарнасу.

– Забудь о жандармах.

36. Небольшой дождь

Где-то по дороге Монпарнас оставляет нас, но Гаврош, моя безмолвная тень, остается. Он берет меня за руку и тянется прошептать что-то мне на ухо.

– Она у него, – вот все, что он говорит.

У меня сжимается сердце.

Нина, сосредоточься. Это все часть плана. Не думай сейчас об Этти.

Город знает: что-то должно случиться, – и замер в ожидании. Улицы пусты, как дорожки на кладбище, укутаны густым туманом. В воздухе чувствуется невероятное напряжение, какое наступает в толпе перед тем, как висельник сделает шаг вперед.

Те-кто-ходит-днем спрятались за закрытыми дверями.

У Города долгая память. Люди ничего не забывают. В последний раз, когда поднимались чада Города, когда их было много, а их сердца горели страстью к переменам, им не было пощады. Уничтожили всех – женщин, детей. Улицы были красными от крови.

Я содрогаюсь.

Мы идем обратной дорогой, осознавая, что армия, вероятно, уже выступила. Мы выбираем узкие улочки и переулки, по которым солдатам будет трудно идти по двое. Но не можем спрятаться от запаха селитры и жуткого молчания города, в котором обычно бурлит жизнь, даже в самый поздний и самый ранний час.

Сен-Жюст резко останавливается. Мне не нужно видеть название улицы, чтобы понять, где мы находимся. Я знаю каждую улицу на вкус, на ощупь. Я ношу этот город на подошвах своих сапог.

– Рю Вильмер, – говорит Сен-Жюст и прищуривается. – Мы рядом с первой ячейкой. Здесь должно быть гораздо более шумно…

Он прав. Судя по разговорам, я ожидала увидеть здесь баррикаду, заполненную пьющими и веселящимися студентами. Я ожидала чего угодно, кроме этой неестественной тишины. И все-таки я качаю головой.

– Может быть, они послушались предупреждения Орсо и все отменили, – предполагаю я, но сама не верю своим словам.

Сен-Жюст хмурится, потом берет себя в руки и направляется вниз по улице к авеню Фисель, где должна быть ячейка.

По крайней мере, флаг все еще развевается, красный, как кровь разъяренных мужчин (во всяком случае, так Грантер объяснил мне его цвет одной особенно пьяной ночью). Он реет на вершине какой-то невообразимой конструкции, сложенной из бочонков, столов и стульев и вообще всего, что несложно было вытащить из близлежащих домов.

– Нет! – говорит Сен-Жюст, и в его голосе я слышу неприкрытую ярость.

То, что мы видим, – не начало протестных действий, не толпа молодых людей, готовых к сражению. В воздухе висит запах бойни и смерти; пахнет человеческим горем и кровью. Подойдя ближе, мы видим их: мертвецы свисают с баррикады, как гирлянда, тела мужчин, женщин и даже детей застыли в странных, неестественных позах. Они лежат и у нас под ногами как ковер из загубленной человеческой плоти. Их изуродованные останки ничем не напоминают красивые трагические фигуры, изображаемые на картинах; это страшная масса из крови, кишок, вспоротых животов, экскрементов и прочей мерзости.

Нагибаюсь и заставляю себя ласково коснуться тела маленькой девочки. Она еще не окоченела. Они мертвы не больше часа.

– Чудовища, – выплевывает Сен-Жюст. – Они не заслуживают пощады.

С тяжелым сердцем смотрю по сторонам. Баррикада стоит, она не уничтожена, не сожжена, не разобрана; не видно ни одного тела солдата. Враги напали на совершенно неподготовленных людей, прижали их к ими же воздвигнутой стене и перебили прямо там, на месте, что могли сделать только в том случае, если хорошо знали, где была воздвигнута баррикада.

– Я говорила тебе, Сен-Жюст. И Орсо говорил. Вас предали. Мы должны вернуться к твоим товарищам и остановить восстание. Нет ни малейшего шанса на успех.

Взгляд Сен-Жюста блуждает по телам убитых, переходит на возвышающуюся за их спинами баррикаду.

– Нужно забрать флаг, – говорит он, и в его голос постепенно возвращается уверенность.

Гаврош подается вперед.

– Что?! – Это полное безумие, и в этом весь Сен-Жюст. – У нас нет времени, мы должны предупредить остальных!

– Флаг – символ того, за что умерли все эти мужчины и женщины, – говорит он, повышая голос от злости, и я ощущаю, как ему больно.

– Сен-Жюст, пожалуйста, – в отчаянии прошу я, чувствуя, как во мне растет страх, а глаза наполняются слезами. – Это же просто кусок ткани! Я украду для тебя сотню флагов!

Не понимаю, почему дрожу, почему так злюсь, почему мне так страшно. Он один из Тех-кто-ходит-днем, просто средство для достижения моей цели… Конечно, меня не должно волновать, что он хочет стаскивать флаги с баррикад и идти навстречу собственной смерти.

Но я не могу отвести взгляд от его лица, такого искреннего и красивого, даже несмотря на полосу грязи через все лицо и ярость, горящую в его глазах.

Кажется, время замедляется. Я вижу, как глаза Сен-Жюста распахиваются от ужаса. Потому что там, за нашими спинами, высоко на баррикаде Гаврош тянется к флагу. И уже почти достал его, осталось совсем чуть-чуть, но на том месте он прекрасно виден любому солдату, который может ждать в засаде…

Зову Гавроша и вспрыгиваю на стену, но Сен-Жюст оказывается ближе. Он стремительно лезет вверх. Гаврош уже снял флаг и сворачивает его, поворачивается к нам и победно улыбается.

Выстрелы прорезают воздух, Сен-Жюст падает вместе с Гаврошем, и время снова ускоряется, пока мы все летим вниз. Резкий удар о землю, хруст костей – предостережение об ожидающей боли. Бесформенная куча рядом со мной – маленький серый мальчик и молодой мужчина в красном фраке.

Приподнимаюсь и подползаю к ним. Гаврош лежит ничком, уткнувшись в плечо Сен-Жюста. Слышу, как кровь стучит в ушах; в воздухе пахнет селитрой, порохом, пылью и потом. Я переворачиваю мальчика. Он весь в крови.

Гаврош испуганно моргает. Он все еще прижимает к себе проклятый флаг. Я хватаю его, ищу рану, пытаюсь понять, что он повредил. С облегчением выдыхаю. Он цел и невредим, в него не попали! Но откуда же тогда вся эта кровь? И тогда я замечаю, что Гаврош смотрит на Сен-Жюста, и его большие глаза наполнены страхом.

Сен-Жюст бледен как полотно. Глаза болезненно сверкают, а элегантные черты лица будто окаменели.

В боку зияет дыра, черная и круглая, и вокруг нее растекается пятно темной крови. Я не слышу свой голос, когда выкрикиваю его имя, одновременно отрывая подол от его рубашки и зажимая рану. Кричу Гаврошу, чтобы привел подмогу. Мне удается туго затянуть повязку, обмотав ее вокруг пояса Сен-Жюста, и тогда мое зрение застилают слезы.

– Посмотри на меня, ты, глупый, бестолковый тупица… – Я не могу сказать ничего связного, но эмоции, которые вкладываю в свои слова, пробуждают его от забытья, и ему удается сфокусироваться на моем лице.

– Нина… – говорит он и касается дрожащей рукой моей щеки.

– Что «Нина», ну что «Нина»?! У тебя в боку дырка, а нам надо смываться отсюда, потому что здесь солдаты и они собираются убить нас!

Он улыбается, и мне кажется, что его улыбка похожа на восход солнца. Даже во всем этом хаосе становится трудно дышать.

– Давай, обопрись на меня, – говорю я ему. Встав на ноги, пытаюсь поднять его вслед за собой, но он опять оседает на землю. – Сен-Жюст, ради Ренара!

Но тот смотрит на меня, непонимающе моргая.

– Дождь пошел, – говорит он. От его голоса остался только горячечный шепот.

Капли падают осторожно, смывая с его лица грязь и кровь. Город оплакивает своих детей.

– От дождя распустятся цветы… – бормочет он нараспев.

– Ты что, поешь?! – в ужасе спрашиваю я.

Сильно бью его по лицу. От изумления он приходит в себя и смотрит на меня большими, ясными глазами.

– Ну давай же, Сен-Жюст, помоги мне. Если ты не ухватишься за меня и не встанешь, я сама тебя застрелю.

В ответ на мои слова он слабо смеется.

– Нет, не застрелишь, – говорит он уверенно.

– Не искушай меня. Знаешь, насколько проще мне было бы сейчас выбраться отсюда, если бы я не тащила за собой одного бесполезного француза?

– Нет, – упирается он. – Ты не застрелишь меня, потому что у тебя нет оружия.

– Конечно же, есть. Я украла твой пистолет десять минут назад.