Текст книги "Двор чудес"
Автор книги: Кестер Грант
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
Часть 4
Охота черной кошки
1832
Как у Тигра появились полоски
Из историй Двора чудес, рассказанных Мертвым бароном
Il était une fois… среди Отверженных из Двора чудес во времена голода жил человек. Он видел, как Вечная Смерть забрала половину города. Голод забрал его жену и дочерей и оставил ему только одного маленького сына.
Мужчина спросил себя: неужели я буду сидеть здесь и ждать, когда смерть заберет нас обоих?
Как все люди, он боялся и не хотел умирать. И вот страх заставил его сделать то, что Закон никогда не позволяет делать никому из Отверженных.
Он продал своего сына морским работорговцам. Бароны гильдий прослышали об этом, и в день, когда работорговцы снялись с якоря и поплыли по водам Великого Змея, бароны попытались их остановить. Потому что запрещено продавать своих братьев в рабство. Но когда увидели сотни кораблей работорговцев по берегам Сены, они тоже испугались. Как мог слабый, голодающий Двор вступить в борьбу с такой армией? К тому же ради жизни одного мальчика.
Они видели, как отец получил двенадцать золотых монет в обмен на жизнь собственного сына. Видели, как на эти монеты он купил у тех же работорговцев хлеб, чтобы не умереть с голоду. Они видели, как утащили мальчика, слышали его крики, когда работорговцы били его по спине и лицу плеткой-девятихвосткой, но ничего не сделали. Они утешились тем, что сказали себе: вероятно, он и дня не протянет в море, – и решили обо всем забыть.
Но события, намеренно забытые, не всегда позволяют людям забыть о себе. Однажды, много лет спустя, из моря приплыл работорговец: тот мальчик, ставший теперь страшным мужчиной со шрамами на спине и лице, похожими на полоски тигра. Теперь он владел плеткой-девятихвосткой.
Он содрал мясо с костей на спине и лице своего отца и продал его своим собратьям, но этого ему оказалось недостаточно. Он пришел к Столу баронов Двора чудес и потребовал себе место среди них.
Баронесса Камелия Йельс, глава гильдии Сестер, ответила за всех баронов. Она сказала, что за Высоким столом нет места человеку, торгующему живым товаром, и никогда не будет.
Униженный, мужчина ушел, но жажда мести горела в его сердце, и он задумал уничтожить баронессу Камелию. Он купил опий в гильдии Мечтателей и подкупил ее собственных людей, чтобы они опоили ее. Он сделал так, что она не могла ни думать, ни шевелиться без маковой настойки, и она готова была делать и говорить все, что он прикажет. Потом Тигр отобрал у нее ее гильдию и опаивал дурманом всех сестер до тех пор, пока не сделал их рабынями в городе, не знавшем рабства уже сотню лет.
Бароны не замечали того, что он творил, до тех пор, пока не стало слишком поздно. А когда поняли, что происходит, посмотрели на него и испугались. Потому что он превратил гильдию Сестер в гильдию Плоти. И у него были союзники на сотне морских судов. Союзники, готовые прийти на помощь, как только он позовет.
Он занял место за Высоким столом, и бароны наконец поняли, что не должны были бросать этого мальчика много лет назад. Они были глупцами. Ибо написано, что Закон подобен гигантскому ползучему растению. Он подкрадывается со спины и опутывает всех и каждого. Никому от него не спрятаться.
26. La Société des Droits de l’Homme
Общество прав человека
Свернувшись клубком, сижу на крыше, укутанная в темноту, как в плащ. До меня долетают звуки ночи: в своих берегах плещется река, этот Великий Змей; неугомонные уличные торговцы криками предлагают свои вечерние товары: устрицы и кофе для тех, у кого еще есть аппетит.
Рядом со мной без движения сидит тень, как огромная хищная птица с золотыми глазами, которые видят все. Потрепанные края плаща хлопают на ветру.
– Ты приведешь их? – спрашиваю я.
Феми смотрит на меня и не отвечает.
– Ты же знаешь, я сделаю это, даже если ты не будешь мне помогать, – говорю я.
– Я обещал защищать тебя, – вот все, что он произносит в ответ.
Внутри все сжимается от чувства вины.
Он обещал невозможное, учитывая, что именно я задумала. Но он дал моей сестре клятву крови и никогда этого не забудет.
– Я приведу их, – отвечает он наконец, и наступившая вслед за этим тишина говорит мне, что он уже ушел.
Вытягиваю руки и ноги, мышцы начинает покалывать, и я встаю, глядя на город сверху. Где-то среди этих шумных улиц спит Азельма; где-то дрожит от страха Этти. Мне в лицо бьет ночной ветер, что-то нашептывает в уши, гладит шрамы на моей спине, теперь уже превратившиеся в длинные нитки.
Слышу охотничью песнь и знаю, о ком в ней поется.
* * *
С корзиной в руке влезаю в кухонное окно дома по Рю Музен и ловко приземляюсь на ноги, как настоящая кошка.
В доме несколько этажей, пропитанных густым сигаретным дымом и наполненных громкими разговорами восторженных молодых людей.
Постоялый двор Тенардье перестал быть моим домом в ту ночь, когда он пытался заключить сделку и продать Этти Тигру. Некоторое время я жила с Призраками, потом под мостом Понт-Мари вместе с Феми Вано и несколькими другими Кошками из гильдии Воров. Потом Орсо договорился, чтобы я заняла комнату на верхнем этаже дома, населенного студентами. С тех пор как тысячи горожан умерли от заразы в воде, мы трудимся вместе – Отверженные и студенты. В конце концов, у нас один общий враг – знать.
Так что в качестве платы за проживание я работаю посланником между этим домом и Двором чудес, а иногда и курьером для гильдии Контрабандистов, которые с радостью принимают от студентов щедрую плату за оружие, патроны и прочие необходимые им товары.
Студенты, искренне преданные Орсо, учатся в лучших университетах города. Они смотрят на все широко распахнутыми глазами идеалистов, выросших с серебряными ложечками во рту. Они собираются в университетских дворах, чтобы послушать истории Мертвого барона. Но я-то уже знаю, что это не просто красивые истории. Орсо ничего не делает без причины и умысла. Ум старого медведя всегда пребывает в движении.
Грантер, у которого нюх ищейки, появляется на кухне, будто кто-то позвал его сюда. Он может за милю унюхать запах свежей pain-au-chocolat[23]23
Шоколадная булочка (– фр.)
[Закрыть]. У меня их целая корзина, все еще теплых, украденных с полок соседней кондитерской. Запах напоминает мне о тех пирожных, которыми Этти так наслаждалась в Тюильри, и сердце начинает ныть от того, что сейчас ее нет рядом.
– Ты просто богиня, Нина! – Грантер целует меня в щеку и вытаскивает из корзины булочку; растопленный шоколад выступает по краям хрустящего теста. Он восторженно улыбается и проглатывает ее. Я ударяю его по руке, когда он пытается стащить еще одну.
– Нина, ну пожалуйста, – просит он. – Скоро настанет великий день. Нам понадобятся все силы.
– Великий день? – Кружась по кухне, я отхожу от него вместе с корзиной.
– Похороны Ламарка, – отвечает Грантер, улыбаясь, и я замечаю крошки у него на губах.
Три дня назад генерал Ламарк слег в постель от болезни.
– Наш агент донес. Они думают, что генерал долго не протянет. Похороны будут событием государственной важности, – продолжает Грантер, слизывая шоколад с пальцев. – Ламарк, конечно, представитель знати, но народ любит его. В городе все будет вверх дном. Прекрасное время для нас выступить с протестом.
Протестом с оружием и баррикадами и продуманным планом захвата улиц, в результате которого студенты планируют овладеть всем городом. А похороны Ламарка должны послужить им сигналом к началу действий. Невольно содрогаюсь, вспоминая, чем в прошлый раз закончились городские протесты.
«Они убили треть мышей умышленно, а еще треть – просто из азарта. Потом кошки повесили шестерых храбрых мышек на глазах у всех их братьев, чтобы остальные мыши научились бояться».
Неожиданно мое тело пронзает холод: скоро я получу то, что мне нужно.
Стряхиваю с себя оцепенение и иду с корзинкой в гостиную, где на мягких стульях сидят девятнадцать молодых людей; они разговаривают, курят и пьют при свете свечей. Еще одна группка собралась около круглого стола, на котором разложена карта и свалена куча бумаг.
Эти мужчины – члены Société des Droits del’Homme, Общества прав человека, политического клуба.
Я много узнала, находясь с ними бок о бок. Стены здесь картонные, а голоса у них громкие. По приказу дворца ни одна организация не может насчитывать более двадцати членов. Знать издала этот закон, чтобы избежать восстаний, похожих на то, в результате которого сорок лет назад чуть не были убиты король и королева. А потому общество состоит из отдельных небольших групп наподобие этой. Грантер – ее вице-президент, а Сен-Жюст, отвернувшийся сейчас от стола, чтобы взглянуть на меня, – ее лидер.
Сен-Жюст будто высечен из мрамора и наполнен решимостью. Ходят слухи, что иногда ему нужны еда и отдых, как и простым смертным, но они никогда не подтверждались фактами. Кажется, он держится исключительно на силе воли и черном кофе. Он ходит всегда в одном красном фраке, потому что его совершенно не интересует мода, а галстук никогда не бывает хорошо повязан, так как Сен-Жюст вечно теребит его, когда с кем-то беседует. Он не подвержен никаким слабостям, не пьет вино и не курит; не играет в карты, не шутит и даже не флиртует с женщинами.
Так что когда он смотрит на меня, я вижу в его глазах горячее неодобрение.
Взгляды всех юношей тут же обращаются к моей корзинке с булочками, и они теряют всяческий интерес к рассуждениям Сен-Жюста. Все собираются вокруг меня, и ему остается только ругаться и посылать проклятья всем хлебобулочным изделиям, как будто они самим своим существованием уменьшают преданность студентов общему делу. Да, иногда он любит разыгрывать драму.
Не обращаю на него внимания и отдаю корзину одному из юношей, а потом наклоняюсь над лежащей на столе картой. Это подробный план города, и на стратегически важных точках нанесены двадцать красных крестиков. Это позиции, которые должны занять разные ячейки этого общества. Они вооружатся и призовут жителей района присоединиться к ним, построят баррикады и будут медленно продвигаться вперед, пока не захватят все парижские улицы. По крайней мере, именно это уже не меньше сотни раз заявлял Сен-Жюст.
– Группа на Рю Вильмер переместилась, – замечаю я, указывая на одну из красных точек.
– Наш агент сказал, что их позиция с востока была слишком незащищенной. – Сен-Жюст указывает на другую улицу. – Они переместились на авеню Фисель.
Я хмурюсь.
– Но с авеню Фисель сложно выбраться, на ней нет переулков или пустых домов.
– Им не нужно будет оттуда выбираться, – повышает голос Сен-Жюст, – люди к ним присоединятся!
Я закатываю глаза. Сен-Жюст ожидает успеха в каждой части своего Великого Плана. Он не готов смириться с мыслью, что их славная революция может потерпеть неудачу в любой момент, даже несмотря на то, что этот город помнит, как захлебывались большие революции.
– Вы угомонитесь наконец?! – рычит он на юношей, которые визжат, стараясь выхватить друг у друга последние булочки.
Я слышала, как они планировали все это в течение двух лет. Слушала изложение всяческих тактик и стратегий. Я даже доставляла им оружие. И все-таки, когда я на них смотрю, у меня появляется странное чувство, будто они актеры на Рю де Мёртр, и их сцена очень далека от меня. Они похожи на мальчишек, играющих в игры. Все они так веселы и возбуждены, но меня совершенно не волнует их политика. Меня больше интересуют монеты, за которые они получают оружие, пули и информацию. И еще интересуют данные ими обещания: помочь мне, когда борьба будет закончена.
Забираю стул у Грантера. Он ставит передо мной дымящуюся чашку с крепким кофе, морщится и, отодвинув меня в сторону, втискивается на стул вместе со мной.
Сен-Жюст хмуро смотрит на нас. Они такие разные. Сен-Жюст – пламенный борец за свободу нации, а Грантер – романтично настроенный пьянчуга. Когда-то мне казалось, что Сен-Жюст совершенно разочаровался в своем друге, но когда выяснилось, что Фёйи и Грантер правы насчет отравленной воды, последний снова обрел потерянное уважение. Теперь Грантеру разрешено продолжать пить и слушать сплетни, а Сен-Жюст старается воздержаться от критики и лишь время от времени измученно ворчит.
Сен-Жюст что-то говорит, но я его почти не слушаю. Вместо этого наслаждаюсь первым глотком обжигающе горячего кофе, читая на лицах юношей смешанное выражение восторга и страха, когда они слушают своего лидера. Думаю о множестве ночей, когда я так же сидела с ними, единственная девушка, допущенная в их компанию. Сложно не полюбить этих мальчиков со всей их непокорностью, дерзостью и благородной силой.
– Все поняли, кто за что отвечает? – спрашивает Сен-Жюст.
Грантер отвечает «нет», и все смеются.
Сквозь гул их смеха до меня долетает писк: звук какого-то грызуна. Студенты его не слышат, но их уши и не были с самого детства обучены распознавать сигналы Отверженных.
27. Серый брат
Пробираюсь на кухню. Беру себе булочку с шоколадом, заранее здесь припрятанную, и открываю дверь в ночь, где на ступеньках сидит бледный серый мальчик, глядя на меня честными темными глазами.
– Хорошей охоты, Гаврош.
Для своего возраста он совсем не высокий. Великий голод, чуть не забравший его себе, уже давно закончился, но все-таки еды часто бывает недостаточно, а потому Гаврош так и остался маленьким. Как тень мальчика. Но он хотя бы выжил.
Во время голода тысячи горожан, особенно старых и слабых, просто оставляли на улицах, чтобы их забрала Вечная Смерть. Она прихватила и множество первенцев из знатных домов, умерших не от голода, а из-за мести гильдии Убийц. Я видела, как по городу несли гробы знати, направлявшейся к месту своего упокоения, и в эти дни в моем сердце совсем не было жалости.
На мое приветствие Гаврош почтительно склоняет голову, но глаза его при этом не отрываются от булочки с шоколадом у меня в руке. Я отдаю ее. Он берет булочку из моих рук, обнюхивает и лукаво улыбается.
– Здесь нет яда, маленький Призрак.
С минуту он внимательно смотрит на меня, потом откусывает кусочек.
Пока я смотрю, как он ест, думаю обо всем, что мне нужно сделать, чтобы мой план сработал.
Вижу карту на столе Сен-Жюста. Представляю, как все детали встают на свои места, словно кости домино, выстроенные для падения. Но есть еще одна деталь, и я должна убедиться, что она тоже готова к началу игры.
– Ты знаешь, где сейчас инспектор? Женщина-жандарм с рыжими волосами, – спрашиваю я Гавроша. Призраки стоят на каждом углу в городе, они могут найти кого угодно.
– Сегодня она не в жандармерии, – отвечает тот шепотом, нараспев.
Приподнимаю бровь.
– А где?
– В Тюильри, – отвечает Гаврош, как будто это всем очевидно.
– Во дворце? – переспрашиваю я.
– Сегодня ночью там бал, – говорит он так, будто я и сама откуда-то должна была это знать.
Наверное, она в числе охраны.
– Отец велел передать Черной Кошке из гильдии Воров, что Призраки не будут принимать участия в восстании, – продолжает он, набив рот булочкой. – И сказал, она поступит очень благоразумно, если поведет себя так же.
У меня кровь застывает в жилах.
– На что намекает Орсо? – спрашиваю я дрожащим голосом.
– Отец слышал, что среди сынов революции есть предатель. – Гаврош откусывает еще один маленький кусочек, стараясь продлить удовольствие. – Они движутся к своей погибели. – Он поднимает на меня серьезные глаза. – Отец просит тебя передать им это от его имени.
Булочка съедена, послание доставлено, и он с серьезным видом кивает мне.
– Bonne chasse[24]24
Хорошей охоты (фр.)
[Закрыть], – шепчет мальчик и исчезает в ночи.
Я отпускаю его, а мой мозг напряженно работает, пока я возвращаюсь в дом и направляюсь прямиком к Сен-Жюсту.
Тот смотрит поверх моего плеча за дверь, но Гавроша уже и след простыл.
– Что ты делала на улице? – спрашивает Сен-Жюст.
Я знаю, что должна передать ему послание Орсо, но все еще колеблюсь.
– Дышала свежим воздухом, – отвечаю я.
Он хмурится: прекрасно знает, что я никогда в жизни не «дышала свежим воздухом».
– Ты с кем-то говорила. Кто это был? – допытывается он.
– Мой тайный любовник, – говорю я, многозначительно двигая бровями.
– Не смеши меня. – Сен-Жюст сразу отбрасывает идею романтического свидания.
– А почему мой тайный любовник – это так смешно?
– У нас есть уговор, – напоминает он.
Сен-Жюст обещал помогать мне в моем деле, если я гарантирую ему, что Двор чудес поможет им в захвате города. Все должно произойти в течение одной ночи: нужно вооружить студентов, поднять на воздух несколько полицейских участков, отправить Гиен против жандармов, пока Призраки будут смотреть и докладывать, где находится враг. Если мы объединим усилия, город непременно будет захвачен. Но если я передам Сен-Жюсту послание Орсо о предателе в их рядах, он может отменить восстание. А если сделает это, будет ли он готов потом помогать мне?
– А разве я хоть в чем-то его нарушила? – оскорблено спрашиваю я. – Я приносила вам все, что вы просили. Доставляла ваши послания, покупала ружья и ножи, все, что вам было нужно.
– И мы тебе очень благодарны. Но сейчас мы уже очень близки к цели, и нужно, чтобы каждый из нас был сосредоточен на своем задании.
– Тебе кажется, что мне не хватает сосредоточенности? – мрачно спрашиваю я.
– Мы понимаем, что у тебя… э-э-э… другие приоритеты. Ты Вор, – он странно запинается на этом слове, – и мы закрываем глаза на то, чем ты вынуждена заниматься, чтобы выжить в этом жестоком городе.
– Как это великодушно, – с сарказмом отвечаю я.
– Но если тебя поймают, если арестуют, тебя бросят в Шатле, и мы лишимся твоей помощи именно тогда, когда больше всего в ней нуждаемся.
– А ты помнишь тот день, когда я вытащила Орсо из Шатле?
На его лицо набегает тень, потому что он помнит: в тот самый день я отдала его под арест для отвлечения внимания. Потом Сен-Жюст расчетливо улыбается и сокращает дистанцию между нами. Сердце начинает биться быстрее.
– Ты самая удивительная девушка из всех, кого я знаю.
– Ты мало общаешься с девушками, Сен-Жюст, – замечаю я.
Он заливается румянцем.
– Мы тут не в игры играем, Нина, – сердито говорит он. – Ты должна ко всему относиться серьезно.
– Почему это?
– Потому что это все делается для тебя! – повышает он голос. – Для тебя и твоих братьев, для всех угнетенных жителей Парижа, чью жизнь мы пытаемся изменить!
Подавляю зевок. Я уже сотни раз слышала речи Сен-Жюста.
Он привык к тому, что друзья слушают его с обожанием, а потому приходит в бешенство от моего недостаточного внимания. Он больно хватает меня за руки.
– Сен-Жюст!
Из гостиной появляется Грантер и хмурится, увидев нас в дверях. Волнуется, что Сен-Жюст слишком груб со мной. Он понятия не имеет, как со мной обращались другие.
– Ты помнишь, как знать отравила колодцы? – Сен-Жюст смотрит мне в глаза безумным взглядом. – Помнишь тела на улицах?
– Я помню.
Как много Отверженных умерло тогда от голода и болезни. И Призраки, и Воры, и Летучие мыши…
– Мы сражаемся за то, чтобы такое непростительное злодеяние больше никогда не повторилось. – Теперь голос Сен-Жюста звучит совсем слабо, даже ласково.
Его точеное лицо всего в нескольких сантиметрах от моего; думаю, если бы он подошел к этому серьезно, он мог бы стать мастером обольщения.
– Ты нужна нам. Нам нужны твой острый ум, твои удивительные умения, твоя полная сосредоточенность.
Потом он вздыхает, начинает теребить галстук на шее и отходит от меня.
– Твои энергия и храбрость бесподобны, Нина. Но меня беспокоит, что ты тратишь все свои силы на поиски этой девочки.
Внутри все сжимается. Я только раз говорила Сен-Жюсту про Этти, и это был очень доверительный разговор.
– Ты должна признать, что прошло уже слишком много времени. Скорее всего, она мертва.
Теперь он говорит совсем тихо и ласково. Осторожно подбирает слова. А он редко это делает.
– Мне кажется, ты гоняешься за призраком. И это тебя погубит.
Поворачиваюсь к нему спиной и направляюсь к лестнице, не желая больше его слушать. Я не могу сейчас передать ему послание от Орсо; сейчас он явно думает, что мое дело – просто блажь, а его – спасение для всех нас.
– Здесь ты окружена живыми! – кричит Сен-Жюст мне вслед. – Ты очень полезна нам, Нина!
Решительно поднимаюсь в свою комнату и громко хлопаю дверью, как будто это может остановить поток его слов.
Мне хочется расплакаться, но тут я замечаю высокую, угловатую тень в углу. Укутанный в черный плащ человек поигрывает кинжалом с инкрустированной рубинами рукояткой.
Сердце начинает учащенно биться.
Монпарнас.
28. Мастер ножей
Скрипят ступеньки: кто-то поднимается. Слышится стук в дверь, и, покосившись на Монпарнаса, я приоткрываю ее совсем чуть-чуть.
За ней оказывается Сен-Жюст с озабоченным выражением лица. Позади него сверкает глазами Грантер.
– Прости, – Сен-Жюст неуверенно переминается с ноги на ногу, – за то, что я сказал, будто искать твою подругу – пустая трата времени.
– Не стоит извиняться, – холодно говорю я. – Вы платите мне, так что все равно будете получать свое оружие.
Сен-Жюст выглядит пристыженным.
– Наше соглашение остается в силе. Я помогаю вашей революции, а когда она закончится, вы поможете мне уничтожить это чудовище, – говорю я чуть более ласково. Потому что прямо сейчас эти молодые люди нужны мне не меньше, чем я им.
– Даю тебе слово, – говорит Сен-Жюст.
– Я тоже даю тебе слово, что буду на месте, в полном вашем распоряжении и совершенно сосредоточена, когда Ламарк умрет.
Монпарнас смотрит на меня. Я знаю его достаточно давно, чтобы считывать любое выражение его лица. И сейчас понимаю, что он хочет поговорить с Сен-Жюстом.
Я открываю дверь полностью, и Грантер с Сен-Жюстом нерешительно заходят внутрь. Как воспитанные мужчины они еще ни разу не бывали у меня в комнате. Смущаясь, они переводят взгляд со старого матраса на полу к платяному шкафу в углу комнаты.
Монпарнас, как и положено Убийцам, стоит настолько неподвижно, что они даже не замечают его присутствия. Он кашляет, и Грантер подпрыгивает чуть не до потолка. Сен-Жюст каменеет. Он понятия не имеет, кто такой Монпарнас, но Мастер ножей выглядит так, что способен вселить ужас и холод в сердце самого невинного человека. Юноши слегка наклоняют головы перед Монпарнасом в знак приветствия, а я представляю их друг другу; я знаю, как это сделать правильно.
Так странно видеть их в одной комнате. Сен-Жюст будто сделан из огня и острого чувства справедливости, а Монпарнас – воплощение тьмы и загадочности. Он весь, от кинжала до скул, состоит из острых углов, и глаза у него холодные, лишенные всякого выражения. Прошлое, Отверженные, гильдии – все это будто закутано в черный плащ Монпарнаса, а Сен-Жюст… всегда светится, как маяк. В нем заключены обещания того, каким может быть будущее.
Будучи человеком немногословным, Монпарнас сразу переходит к делу.
– Мадам Кордей просит передать, что она сожалеет, но мы не присоединимся к вашему… восстанию.
Ренар вас дери! Я надеялась улучить момент и поговорить с Орсо лично, чтобы попытаться переубедить его перед тем, как сообщать эти новости.
Сен-Жюст сразу становится белым как полотно. Разочарование так и рвется из него наружу.
– Почему?
– Плата недостаточна для столь самоубийственного задания.
Сен-Жюст непонимающе смотрит на него.
– Но мы же боремся и за вас тоже, за всех вас. Неужели ваши люди не хотят все изменить? Не хотят, чтобы их жизнь стала лучше? – спрашивает он.
Монпарнас смотрит на него так, будто считает немного сумасшедшим. Нам никогда не нужна была горстка студентов с добрыми намерениями, чтобы бороться за себя. Отверженные вырастают с необходимостью в одной руке держать кинжал, а другой непрестанно отгонять от себя Вечную Смерть.
Но выражение лица Сен-Жюста задевает меня за живое. Он сбит с толку и обижен. Он действительно верит, что жизнь может измениться, и поэтому каждую минуту своей жизни посвящает делу. Это его мечта, его страсть. Он готов заплатить за нее любую цену. Он пришел бы даже к вратам ада, будь это необходимо. Я восхищаюсь в нем этой чертой больше всего и одновременно боюсь ее.
Монпарнас еле заметно пожимает плечами.
– Здесь замешан… некоторый вопрос… безопасности.
– Что вы имеете в виду? – спрашивает Сен-Жюст.
– Призраки поговаривают, что в вашем клубе есть шпион.
– Мы общество, а не клуб!
Монпарнас кивает с серьезным видом.
– Но тем не менее. Ни Мертвый барон, ни баронесса Кордей не могут оказывать поддержку делу, в котором не уверены.
Сен-Жюст замолкает и вопросительно смотрит на меня, а я чувствую свою вину за сообщение, которое принес Гаврош, но которое я решила не передавать, боясь потерять поддержку Сен-Жюста в собственной войне. Но теперь Монпарнас высказал предположение, что в их организации есть предатель, и Орсо, человек, говоривший о свободе и восстании, заявил, что выходит из игры. Сложно представить, насколько сильно Сен-Жюст сейчас ощущает себя преданным.
Он поднимает подбородок.
– Я свяжусь с Обществом. Если среди нас действительно есть шпион, они дадут нам совет, как действовать дальше.
– Агент прибудет завтра, – добавляет Грантер, положив руку на плечо Сен-Жюста в знак поддержки, а может быть, для того, чтобы удержать его в случае падения. – Тогда мы сможем получить инструкции.
– Хорошо. – Сен-Жюст проводит рукой по волосам; у него растерянный вид.
Они стоят молча. Сен-Жюст обдумывает план действий, а Монпарнас, как я подозреваю, потому, что просто не хочет оставлять Сен-Жюста и Грантера одних в моей комнате.
Я откашливаюсь.
– Мне нужно переодеться.
Сен-Жюст смотрит на меня и, кажется, вдруг вспоминает, что я женщина; он и правда не всегда об этом помнит. Он кивает и выходит, утягивая за собой Грантера.
Поворачиваюсь к Монпарнасу. Наши пути сильно разошлись в последние два года. Мы даже редко видимся, если не считать взгляда через зал на собраниях Двора чудес или тени, промелькнувшей в ночи; увидев ее, я думаю: уж не ходит ли он где-то в темноте, наблюдая за мной?
– Вы думаете, я зря трачу время? – спрашиваю я. – Вы тоже считаете, что она мертва?
Мне нужно знать, все ли со мной в порядке. Верит ли хотя бы он в мой успех.
Монпарнас некоторое время молча смотрит на меня.
– Думаю, ты слишком сильно привязана к ней, – наконец говорит он. – И так было всегда.
Он уже у окна.
– Но ты никогда не перестанешь ее искать. Ты не знаешь, как перестать.
Он кивает мне и исчезает, не сказав больше ничего.
Сквозь деревянные полы до меня долетают голоса молодых людей. Они будут разговаривать всю ночь, будут думать о том, имеет ли смысл выступать без поддержки гильдий. Внезапно я чувствую сильную грусть, потому что, скорее всего, та жизнь, к которой я привыкла здесь, с ними, закончится через несколько дней. Их долгие разговоры и подшучивание друг над другом, речи о жертве и высшем благе, обсуждения неудавшейся революции… Во время этих разговоров в глазах Сен-Жюста часто загорается огонек, как будто он хотел бы жить и умереть в то время, когда парижские улицы были залиты кровью и когда мечтатели вроде него отправлялись на гильотину. У них разгораются жаркие споры о том, чем все закончилось, что могло быть сделано по-другому и что будет сделано по-другому. Они спорят, пьют и смеются.
Иногда Грантер замечает в углу меня и уговаривает рассказать им историю. Их слушает даже Сен-Жюст. Я никогда не выдаю им секреты Двора, но могу часами держать их в напряжении, рассказывая истории моего народа. Они с жадностью впитывают каждое слово, как мучимые жаждой в пустыне. Так я могу развлекать их до самого рассвета. В такие ночи я ухожу спать, опьяненная чувством, что впервые в жизни меня замечают и слушают.
Уже два года, как я стала их младшей сестрой, и я их обожаю. Мне нравится, что Грантер так много пьет – главным образом для того, чтобы позлить Сен-Жюста. Мне нравится поддразнивать Сен-Жюста и видеть, как он краснеет, а глаза его холодно сверкают. Мне нравится, что Фёйи постоянно читает, даже посреди самых жарких споров. За последний год я перечитала уже, кажется, целую библиотеку его книг, после того как он с изумлением понял, что я умею читать. Мне кажется, ему приятно смотреть, как я сжимаю в руках один из его старых томов и хожу с ним по всему дому, прямо как кот ученый.
Я их поставщик оружия, посланник, посредник, приносящий новости и информацию из Двора чудес за звонкую золотую монетку. Но они не наемники, не торговцы, не мошенники, как Отверженные. Они не умеют держать меня на расстоянии, не умеют обращаться по-другому, а потому ведут себя так, будто я одна из них. И впервые в жизни я начала чувствовать, что могла бы стать частью мира за пределами Двора чудес и найти семью помимо гильдии Воров.
Мотаю головой, чтобы прогнать эти глупые мысли, и начинаю стаскивать с себя одежду; платье, сорочка, кринолин и корсет горой падают на пол. Тщательно умываюсь водой из кувшина, тру лицо ветошкой, потом расплетаю волосы, расчесываю их, заплетаю простую длинную косу и обматываю вокруг головы, чтобы было легче спрятать волосы под картуз. Достаю одежду Кошки: черные штаны, сапоги, рубашку.
Прячу всю свою женственность под мешковатой одеждой. Но перед этим еще туго стягиваю бинтами все свои округлости. Я будто стираю себя и создаю заново, с другим лицом и другими формами. Когда полосы ткани касаются шрамов у меня на спине, вспоминаю, кто я и какова моя цель. Я не женщина и не девушка. У меня нет кровного отца и нет дома, нет ничего из того, чем наделила меня жизнь при рождении. Я сама выбрала, кем мне быть. Я Черная Кошка. Я дочь этого города. Я чадо Томасиса, барона гильдии Воров. Никто не может ничего у меня забрать, потому что все уже забрал Тигр.
И я собираюсь все это вернуть.
Когда революция закончится, я получу то, чего так долго ждала, что планировала и над чем трудилась последние два года. Я воспользуюсь помощью этих юношей, как они пользовались моей помощью в своих военных играх. Они будут моим оружием, которое уничтожит Тигра раз и навсегда, потому что они могут сделать то, чего я как чадо Двора чудес совершить не могу: напасть на гильдию и даже уничтожить ее, не повергая при этом в войну весь Двор чудес.
Они послужат моей мести.
Достаю свои рабочие инструменты: резные отмычки, иголки, булавки для замков, – и убираю их в карманы брюк. Закатываю рукав и пристегиваю к руке кинжал, а потом снова прячу его под манжетой. Окунаю руки одну за другой в горшочек с серой пылью, чтобы ладони стали сухими, и, достав лоскуты длинной серой ткани, обматываю ими ладони, делая себе что-то наподобие перчаток. Надеваю куртку и заправляю под картуз непослушные волосы.
Я вылезаю через окно, чтобы избежать новой встречи с Сен-Жюстом, спрыгиваю на землю и исчезаю в переулке позади дома. Там я останавливаюсь, чтобы отдышаться и полностью успокоиться. Меня окружают звуки ночи и темнота улиц. Я слушаю. Из дома доносится разговор на повышенных тонах. Сен-Жюст строго кого-то отчитывает. Наклоняю голову и вслушиваюсь. Различаю их смех, узнаю все голоса. Никто не понял, что я ушла.
