Текст книги "Двор чудес"

Автор книги: Кестер Грант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

17. Понт-Нёф

Есть несколько способов попасть в Тюильри, самое охраняемое здание в городе. Когда проникла во дворец в прошлый раз, я была меньше и отчаяннее, и на мне не висела Этти, совершенно бесполезная в любых делах, где нужна изворотливость. Но я не могу рисковать, оставляя ее одну. Прошло уже два дня, и Тигр наверняка прознал, что его планы похитить Этти провалились. Одному Изенгриму ведомо, каким будет его следующий шаг.

Мы с Этти направляемся в Фобур Сен-Жермен. Он там, как я и ожидала, – сидит среди мертвых тел, потому что умирающие сейчас повсюду.

– Нина! – говорит Этти тихим от истощения голосом. – Это же Сен-Жюст, да? Какой он красивый!

Кажется, от голода у нее уже помутился рассудок.

Сен-Жюст поднимает на меня глаза и хмурится.

Я часто наблюдала за ним, как тень. Не потому, что, как считает Этти, он такой красивый, и не потому, что умеет произносить зажигательные речи (хотя в этом он правда хорош). Но потому, что долг перед ним лежит тяжелым грузом на моих плечах. Я связана с ним долгом крови и пока еще так его и не отдала.

* * *

Пытаясь не краснеть, усаживаю Этти так, чтобы видеть ее. Она подмигивает мне и машет в его сторону.

Несколько друзей Сен-Жюста, студентов, бродят поблизости. Многие из них плачут.

Рядом с ним молодой мужчина с соломенными волосами в больших круглых очках берет устрашающего вида иглой кровь у одного из трупов.

– Обчищаете мертвецов? – спрашиваю я.

Мужчина с иглой поднимает на меня глаза; его лицо посерело от усталости.

– Беру образцы, – отвечает он.

– Фёйи изучает медицину. Он будет исследовать эту кровь в поисках отклонений от нормы, – объясняет Сен-Жюст бесцветным голосом.

– Каких еще отклонений?

– Которые вызваны питьевой водой. Они заражены болезнью, передающейся именно через воду, – отвечает Фёйи, аккуратно заворачивая шприц в тряпку и лоскут кожи.

– Смерть в воде, – встревает Грантер, тот пьянчужка, что был вместе с Сен-Жюстом в ночь, когда они прогнали Хищников. Он прислонился к стене соседнего здания и взирает на все происходящее с несвойственной ему серьезностью. – Я уже говорил тебе это, когда трупы начали заполнять улицы, – добавляет он, – а ты сказал тогда, что я пьян, Сен-Жюст. Ну что ж, теперь ты сам все видишь. Единственное, для чего я пью спиртное, – чтобы не заразиться.

Он подмигивает мне и делает глоток из своей неизменной фляжки.

– Грантер, еще даже не полдень. Неужели ты хоть одно утро не способен оставаться трезвым? – огрызается Сен-Жюст.

– Мне не нравятся покойники, – икнув, отвечает Грантер.

– Я совершенно уверен, что вода заражена, – предупреждает Фёйи. – Сейчас мы стараемся выделить в воде заразу и понять ее происхождение, чтобы заняться изготовлением лекарства. Достаточно посмотреть, где количество смертей выше всего, чтобы понять: концентрация отравляющих веществ больше всего в самых бедных районах города.

– А вот в трубах у знати течет чистая вода, – сурово добавляет Сен-Жюст.

У меня сводит живот. Вспоминаю слова Волка о чумных докторах, горы трупов у Фонтан-дю-Дьябль, бедняков и слуг, выстроившихся в очередь у колодца.

Смотрю на Этти, которую незнакомец схватил до того, как она успела сделать глоток из фляжки. Но сколько людей все-таки напились этой воды? И сколько из них умерло?

Сен-Жюст наклоняется над телом маленького ребенка. Ласково берет веснушчатую посиневшую руку и кладет мальчику на грудь, закрывает ему глаза. Потом поворачивается к нам.

– Вот в каком мире мы живем, друзья мои, – говорит он сурово. – Долго ли еще мы будем сидеть сложа руки и терпеть все это? Много ли еще граждан должны пасть в этой неравной схватке?

Его руки сами сжимаются в кулаки, а друзья одобрительно кивают на его слова. Как будто чувствуя, что я осталась равнодушна к его речам, он обращает на меня сверкающие глаза.

– Когда я в последний раз видел тебя, ты сдала меня жандармам.

– Я тоже рада видеть тебя, Сен-Жюст.

Нахмурившись, он строго смотрит на меня, потом хватает за руку и, взяв под локоть, ведет вниз по улице. Этти издалека бросает на меня вопросительные взгляды, в которых читается «Ты в опасности или у вас романтическая беседа?» По блеску ее глаз мне кажется, что она склоняется ко второму варианту. Я вздыхаю. Этти неисправима.

– Погоди-погоди, Сен-Жюст, – говорю я, – нам ни к чему такая близость, и калечить меня тоже не стоит.

Он не обращает внимания на мои колкости и крепко сжимает мои руки.

– А после ареста меня допрашивали много часов! И отпустили только через три дня.

Я вздрагиваю. Не ожидала, что они продержат его так долго.

– Ты говорила, что в долгу у меня, но при первой нашей встрече украла мой пистолет, а при второй отправила под арест.

Высвобождаю одну руку из его хватки и лезу в складки юбки. Скрепя сердце, достаю его пистолет; это моя любимая вещица, украшенная изящными золотыми завитками.

– Простишь меня? – спрашиваю я, протягивая ему пистолет.

Он прожигает меня яростным взглядом и забирает оружие.

– Я говорю сейчас с тобой только по одной причине: я признаю, что ты достаточно предприимчивая и ловкая юная девица.

Я хмурюсь, потому что не привыкла к подобным комплиментам.

– Знаешь, о чем я думал все три бесконечных дня, когда был заперт в Шатле? Помимо того, что меня могут в любой момент казнить просто за мое имя.

Он притягивает меня к себе, так что его глаза оказываются прямо на уровне моих. Он облизывает губы, отчего я смущаюсь и изо всех сил стараюсь сосредоточиться на том, что он говорит. Чувствую, как где-то позади меня Этти чуть не пищит от восторга.

– Я думал о том, что кто-то вроде тебя может пригодиться нам в «Société des Droits de l’Homme[17]17
  Общество прав человека (фр.)


[Закрыть]».

Я изумленно моргаю.

– У тебя есть необходимые связи с людьми… м-м-м… которые могут снабжать нас оружием и информацией. И у тебя есть опыт в том, как обходить требования закона. Ты и твоя гильдия – наши природные союзники, вы ненавидите знать не меньше нашего. Ты можешь собрать тех, кто захочет сражаться с нами плечом к плечу. Нам нужны ловкие и изобретательные люди, если мы хотим добиться успеха. Что скажешь? Присоединишься к нашему крестовому походу? Ты нужна делу.

– Я нужна делу?

– Ты нужна мне, – говорит он ласково, как любовник. Потом улыбается дикой, устрашающей улыбкой. – Ты не понимаешь, Черная Кошка? Вместе мы сможем изменить мир.

Тысячи мыслей роятся в моей голове, и одна из них – удивление, что мое сердце так стучит. Другая – что я очень многим обязана этому молодому человеку. Я была бы уже мертва, если бы он не спас меня от людей Тигра. Ответ напрашивается сам собой.

Будто прочитав мои мысли, он меня отпускает.

– Если ты присоединишься к нам, Черная Кошка, я прощу тебе свое заключение в Шатле.

Меня очень беспокоит мысль, что будет, если я свяжу себя с одним из Тех-кто-ходит-днем. Но присоединившись к его делу, я смогу, наконец, отдать ему долг, который со временем только увеличивается. В общем-то, у меня нет выбора.

Я вздыхаю.

– Хорошо, Сен-Жюст, я к вам присоединюсь, но ты тоже должен кое-что для меня сделать. Я знаю, ты общаешься с Орсо. Ты должен сказать ему о смерти в воде. Уже десять человек из его чад умерли. А так он сможет спасти остальных и предупредить другие гильдии.

Сен-Жюст внимательно смотрит на меня.

– Да, это нужно сделать. Но почему ты сама не можешь передать ему это послание?

Потому что в мире не заслуживающих доверия преступников я не знаю, к кому можно обратиться с таким посланием, потому что ты такой знатный, черт тебя дери, и потому что я знаю – тебе можно доверять.

Но я не собираюсь говорить ему все это.

– Нам нужно проникнуть в Тюильри, мне и моей подруге. – Я неопределенно машу рукой в сторону Этти, и она машет мне в ответ с большим воодушевлением.

– В Тюильри? Зачем?

Я снова вздыхаю и пытаюсь преподнести ему правду так, чтобы она ему понравилась.

– Собираюсь кое-что украсть у короля, – говорю я ему.

Если Сен-Жюст и удивился, он этого не показывает – просто сверлит меня глазами.

– Сокровища? Драгоценности? – спрашивает он с упреком во взгляде.

– Хлеб, – отвечаю я.

Понимаю, что поделиться с ним именно этой частью правды было правильной мыслью.

Он замирает и хмурится, глубоко задумавшись.

– Я слышал, что ты сказала в тот день в Зале Мертвых, Черная Кошка. Мы с тобой не так сильно отличаемся друг от друга. Мы оба боремся с чудовищами, которые в сотни раз сильнее нас самих. Мы оба маленькие и незначительные и оба знаем – все скажут, что мы не сможем победить.

Сен-Жюст протягивает мне руку.

– А еще мы оба знаем, что падем только в сражении, – заканчивает он.

Я неохотно беру его руку, а за нашими спинами восторженно пищит Этти (она довольно далеко и не может слышать, о чем мы говорим).

Мне приходит в голову, что Сен-Жюст, вероятно, может помочь нам проникнуть в Тюильри, если только захочет оказать мне еще одну услугу.

* * *

Мы добираемся до Понт-Нёф, где сейчас, судя по колоколам Нотр-Дама, должна находиться процессия. Этот мост был первым в своем роде: на нем не построено ни одного дома, а значит, есть место для многоголосья актеров, торговцев, врачей-шарлатанов и зубодеров.

Сегодня мешанина из повозок, экипажей, омнибусов, карет и животных с трудом продвигается по городу. Мы пробираемся через забитые городские улицы, уворачиваясь от потрепанных книготорговцев, которые пытаются всучить прохожим запрещенные брошюрки, ругающие короля, и лавочников, продающих непристойные книжицы с лотков. Все стены сплошь оклеены афишами с невообразимыми политическими сплетнями, историческими заметками и множеством восклицательных знаков. «Вот, – кричат одни, – королевского советника Кончини изжарили и съели!» «Представьте себе, – восклицают другие, – королевский сын свалился со свиньи и умер!!!» В несколько слоев наклеены объявления: «Разыскивается: сбежавший преступник Жан Вальжан, № 24601».

Мы сливаемся с толпой, и вот нас уже поглощает толпа народа, желающая получше рассмотреть процессию. Каждый день с начала голода мощи святой Женевьевы проносят по всем улицам в тщетных попытках вымолить у Бога избавление.

Прекрасное занятие для бедняка, которому приятно смотреть на голодных священников и на кающихся в окровавленных рубашках, которые с дикими глазами избивают себя до исступления. Во главе процессии – генерал Жан Максимилиан Ламарк, один из любимейших военных в нашей стране; кажется, он чувствует себя не в своей тарелке от того, что ему приходится принимать участие в этом фарсе, в то время как он мог бы за много миль отсюда сражаться с австрийцами. Его сопровождают горстка солдат и несколько человек из Sûreté[18]18
  Сюрте, особая бригада парижской полиции.


[Закрыть], которые едут верхом в ярко-голубых мундирах, не спуская с толпы пристального взгляда.

За завывающими флагеллантами от Нотр-Дама до Тюильри невыносимо медленно движется в экипажах скучающая знать, которую правящая Церковь принуждает принимать участие в этом представлении. Их шикарные экипажи из золота и стекла, украшенные плюмажами, измученно ждут очереди, чтобы пересечь мост.

Во дворце выпустили указ, что каждый день туда нужно приводить на обед за королевским столом двух детей из бедных семей. Это старая традиция, которую городские дети называют «l’enlèvement», «похищение», заведенная еще Королевой Пирожных, Марией Антуанеттой.

Замечаю экипаж, который, должно быть, везет этих детей: ничем не украшенная третьеразрядная повозка, годная только для перевозки бедняков, – конечно, любую другую карету они сразу запачкают.

Подаю знак Этти; она следует за мной, пока мы не оказываемся прямо напротив экипажа. Все, что нам теперь нужно, – это броситься вперед и спрятаться под ним. Все смотрят на флагеллантов, в шуме и суете мы практически в безопасности. Осторожно делаю шаг вперед и тяну за собой Этти; мы уже совсем близко к экипажу, готовы подлезть под него, но тут к нам верхом приближается какой-то офицер из Сюрте. Он встречается со мной взглядом, и я замечаю длинные рыжие волосы, собранные сзади в хвост.

Это она. Инспектор.

Не знаю, помнит ли она Этти с той ночи в Шатле, но точно видит, что мы подошли слишком близко к экипажу. И, нахмурившись, направляет лошадь к нам.

Ренар ее подери!

Хватаю Этти и тяну обратно в толпу, но инспектор все приближается; сощурившись, она явно старается не выпускать нас из виду.

– Нина, что мы делаем?

Вдруг земля сотрясается от взрыва; все поворачивают головы в сторону моста как раз вовремя, чтобы увидеть взмывающие вверх клубы дыма. Толпа радостно вскрикивает. Кто-то что-то взрывает! Какое развлечение!

Генерал Ламарк выкрикивает приказ, и его подчиненные галопом скачут к месту взрыва с ружьями наперевес. Над гомоном толпы нарастают какие-то крики. Поднимается шум, но главное, что я различаю, – это интонации: голоса полны чистой и необузданной ярости.

Я улыбаюсь: все-таки Сен-Жюст решил мне помочь.

Солдаты с трудом протискиваются сквозь плотную толпу, когда появляются мятежники. Кучка молодых мужчин в начищенных до блеска сапогах и изящных пальто, с красными разгоряченными лицами, несут в руках плакаты (но к своему ужасу я замечаю, что никакого оружия у них нет) и, громко распевая, идут прямо к солдатам. Во главе выступает Сен-Жюст.

Ламарк замечает, что они не вооружены, видит, как возбуждена толпа, и приказывает своим людям опустить оружие.

– Нам не нужно ваше покаяние! – кричит Сен-Жюст, обращаясь к процессии. – Возьмите хлеб со столов знати и просто накормите народ!

Толпа взрывается одобрительными выкриками, но что именно они одобряют, непонятно.

Инспектор Жавер спешивается и направляется к нам. Я не смею еще глубже зарываться в толпу: среди всех этих людей – возбужденных солдат, студентов и зевак – можно легко попасть в настоящую давку. Вдруг инспектор резко останавливается, как будто кто-то дернул за веревочку. Кровь отливает у нее от лица; рот открывается от удивления. Я слежу за ее взглядом. В толпе стоит широкоплечий мужчина и смотрит на нее; на нем коричневая бархатная шляпа и оливково-зеленое пальто. Это сын гильдии Хранителей знаний, которого я освободила из Шатле и который предупредил меня, что Этти угрожает опасность.

– Вальжан! – кричит инспектор, а мужчина разворачивается и пускается бежать. Она не теряет ни секунды и врывается в толпу с такой же решимостью, как самоубийца бросается в Сену.

Кошки прекрасно чуют все запахи и знают, когда нужно действовать. Срываюсь с места, утягиваю за собой Этти, пробираюсь обратно сквозь толпу и подбегаю к дверце экипажа. Рывком открываю ее, заскакиваю внутрь с кинжалом в руке и ожидаю увидеть лица бедных детей, выбранных для «l’enlèvement». Изящно приземляюсь на ноги и через секунду уже смотрю в лицо пассажира; мой клинок приставлен к его горлу.

Только это не бедное дитя. Это красивый юноша, и он утопает в таком количестве шелка, бархата и кружев, что я каждой клеточкой осознаю – дело плохо. Это не простолюдин, приглашенный на чаепитие к королевскому столу. Время будто останавливается, пока я, практически усевшись ему на колени, смотрю в глаза этого красивого брюнета, обрамленные невероятно длинными ресницами. Слышу, как вслед за мной Этти залезает в экипаж. И вскрикивает. Ощущаю слабый аромат шоколада и пряностей.

– Черная Кошка? – говорит он.

О нет.

– Ваше Высочество?.. – произношу я.

То ли от такого неожиданного вторжения в его личное пространство, то ли оттого, что только я смею так с ним обращаться, его глаза загораются весельем, и он радостно улыбается, вместо того чтобы (по всем правилам) разгневаться, даже несмотря на приставленный к его горлу кинжал.

– Вы знакомы? – спрашивает за моей спиной Этти таким восторженным голосом, что я понимаю: после этого и истории с Сен-Жюстом она непременно будет считать, что в моей жизни гораздо больше романтики, чем есть на самом деле.

Никто из нас не успевает больше ничего сказать или сделать, потому что воздух взрывается ружейными выстрелами. Лошади встают на дыбы; принц, Этти и я падаем на пол. Мы кучей валимся друг на друга, и он начинает смущенно извиняться, а я локтями отпихиваю его, чтобы встать. Снаружи доносятся громкие голоса, конский топот и теперь уже испуганные крики толпы, почувствовавшей опасность. В воздухе пахнет дымом и порохом. Голос Ламарка перекрывает весь остальной шум: он приказывает толпе расступиться, чтобы процессия могла спокойно покинуть мост.

Наш экипаж трогается с места. Покачиваясь, Этти усаживается обратно и протягивает руку, чтобы помочь подняться принцу. Он садится и дрожащими руками тянется к окну кареты. Я бью его по пальцам.

– Прекрати. Хочешь, чтобы тебя застрелили?

Он открывает рот, желая что-то сказать, но тут карета резко останавливается. От толчка принц сильно ударяется головой о заднюю стенку кареты и снова сползает на пол. Этти тихо вскрикивает и опускается, чтобы проверить, жив ли он.

Не знаю, почему она так о нем беспокоится: потому что он наследный принц Франции или потому что она считает его любовью всей моей жизни? В любом случае я не чувствую ни малейшего облегчения, когда она кивает мне в знак того, что он не умер. Но мне бы не хотелось сейчас попадать под стражу за убийство наследника престола.

– Не собираешься рассказать мне, откуда ты его знаешь?

Я вздыхаю.

– Однажды я наведалась к нему в спальню.

Этти вскрикивает: она смущена, но очень взбудоражена.

– Чтобы ограбить его, Этти. Не смотри на меня так. Это было несколько лет назад.

Наступает молчание, а потом Этти произносит:

– И все-таки он еще помнит тебя.

Ее слова повисают в воздухе между нами; я ощущаю, будто в этом моя вина.

Пытаюсь прикинуть, велика ли вероятность, что он уже не держит на меня зла, – все-таки я украла у него фамильную драгоценность.

– А он тоже очень красивый, – тихо говорит Этти, как будто принц участвует в каком-то соревновании, о котором мне ничего неизвестно.

– Правда? – говорю я, как будто не замечала этого прежде.

18. Чистота

Когда мы прибываем во дворец, Этти все берет в свои руки. Не потому, что она лучше знает нравы знати (она их не знает), но потому, что в ней прекрасно сочетаются обаяние и трогательность. Когда распахивается дверца экипажа, в карету заглядывает круглое, как луна, и краснощекое лицо служанки. Этти тут же разражается потоками слез, указывая на принца, и сквозь всхлипы бормочет невнятные объяснения. Начинается ужасная суета. Люди носятся туда-сюда; слышатся приказы и крики, принца выносят из кареты пятеро мужчин, как будто один человек не достоин взять на себя столь ценный груз.

Вообще-то нам пора бежать. Скорее всего, принц прикажет нас арестовать, когда придет в себя: мне кажется, кража у наследника французского престола карается повешением… Но если я сейчас сбегу, то мой план провалится, и я не смогу защитить Этти от Тигра. Принц вроде бы не слишком разозлился, увидев меня, и если я останусь, то, вероятно, где-то в недрах Тюильри найду кладовую с зерном, которое мне нужно позарез.

В воцарившемся хаосе никто не задает нам вопросов. Мы прибыли сюда, чтобы выпить чаю с королевой, как в слезах повторяет Этти, когда круглолицая служанка возвращается и, втягивая носом воздух, пытается разобрать, чем от нас пахнет: дымом и порохом.

– Необычный выбор, – говорит она с явным разочарованием в голосе.

Этти раскачивается из стороны в сторону и льет горючие слезы. Круглолицая служанка бранит ее за это, а потом щелкает пальцами, и рядом с ней сразу появляются два лакея.

– Вот эта полумертва от увиденного. Отнесите ее во дворец, – говорит она.

Так что даже Этти несут внутрь на руках. И только я предпочитаю войти на своих ногах.

* * *

Сначала нас отправляют в sale de bains[19]19
  Ванная комната (фр.)


[Закрыть], в которой нет ничего, кроме огромной перламутровой ванны на позолоченных львиных ногах. От ванны идет пар, и выше бортиков поднимаются горы чего-то густого и белого. Выглядит все это как большущая миска хорошо взбитых белков, а пахнет лавандой.

– Что это? – спрашивает Этти.

– Это ванна для мытья. Ты же не можешь встречаться с королевой, пока от тебя несет как от зрелого камамбера!

Мы снимаем одежду, которую женщина с круглым лицом собирается немедленно сжечь, но я не готова расстаться с набором отмычек, когтей и ножей; слуги рассматривают их со все возрастающим беспокойством. Мне достаточно укусить одного из них, чтобы они разрешили мне оставить при себе оружие. После этого нас с Этти бесцеремонно запихивают в огромную ванну, в которой можно было бы утопить по крайней мере пятерых.

Сначала они замачивают нас в кипящей воде, «чтобы грязь отстала». Потом начинают нападение. Четверо горничных в васильково-синих юбках, вооруженные щетками, вытягивают нас на поверхность и поливают какими-то ароматными жидкостями. Я визжу и кричу, а Этти почему-то не переставая хихикает. Они трут мочалкой каждый сантиметр моего тела до тех пор, пока я не начинаю чувствовать себя освежеванной. Потом они принимаются за мои волосы, густо смазывают их каким-то маслянистым бальзамом, от которого так сильно пахнет розами, что я начинаю беспокоиться, не умру ли от обилия всех этих ароматов. Только начинаю привыкать к тому, что их пальцы массируют мне голову (оказывается, это довольно приятное ощущение), как на меня уже выливают кувшин чистой воды.

Отплевываясь, я ругаюсь как сапожник.

– Никогда еще не видела такой неблагодарной замарашки, а тебе ведь оказана такая честь! – отчитывает меня круглолицая фрейлина.

После этого нас вынимают из воды и вытирают мягкими белыми простынями. Горничные дерут мои волосы расческой так, будто хотят вырвать все до единого волоска.

Когда шевелюра Этти немного подсохла, ей плетут косы, а мне закручивают пучок и закалывают моими же отмычками, которые слуги приняли за шпильки. Нас укутали в теплые стеганые халаты, на ноги надели домашние туфли из тончайшей белой кожи на меховой подкладке (делаю себе заметку прихватить их с собой, когда буду уходить). Затем нас куда-то ведут по черной лестнице. Круглолицая фрейлина отпирает дверь, подталкивает нас в комнату и закрывает ее за нами.

Эта комната не меньше, чем весь постоялый двор Тенардье, и кажется, из всех комнат во всех богатых домах, куда я пробиралась, в этой больше всего яркой и давящей позолоты. Она обрамляет каждую дверь, каждое окно и каждый угол, присутствует почти во всех предметах в комнате, от резных часов до канделябров и подсвечников. Вокруг одно сплошное золото. А где не золото, там шелк: узорчатые шторы, расписанные вручную обои, наволочки, постельное белье. Занавеси массивного балдахина над кроватью тоже шелковые, с кисточками по краям, и украшены вышитыми золотом фигурками резвящихся животных.

А везде, где нет позолоты и шелка, – цветы. Кажется, будто цветочница сошла с ума и разбросала содержимое своих корзин по всем мыслимым и немыслимым поверхностям. Потолок расписан розами, изящные китайские сады раскинулись по стенам, лилии и гвоздики рассыпались по толстому светлому османскому ковру.

Позади нас слышится щелчок: нас заперли в комнате, что совершенно меня не беспокоит, потому что не бывало еще такого замка, который я не могла бы открыть.

Рядом с неприлично огромной кроватью, почти полностью скрытой под горой пышных подушек, накрыт обеденный стол, заставленный тарелками с холодным мясом, порезанными на изящные дольки фруктами и сырами. В животе урчит, и я подхожу поближе, чтобы хорошенько изучить угощение: толстые куски вареного говяжьего языка, ветчина в меду, тонкие ломтики запеченного мяса; ароматные сыры – твердый желтый Конте и мягкий, с розоватой корочкой Реблошон, будто присыпанный белой пудрой Том-де-Савуа; красивые ломтики золотистых персиков.

Беру кусочек Конте и принюхиваюсь.

– Все в порядке, – говорит Этти, и я слышу, как довольно урчит у нее в животе.

Осуждающе смотрю на нее. Сколько раз я учила ее притрагиваться к угощению только в том случае, если доверяешь тому, кто тебя угощает. А иногда и в этих случаях лучше воздержаться.

– Просто съешь что-нибудь, Нина, – добавляет она и протягивает мне тарелку.

Взглянув на нее снисходительно, беру тонкий ломтик персика и откусываю крошечный кусочек. Он тает у меня во рту, сладкий и сочный. Осторожно проглатываю его и замираю в ожидании.

Этти смеется.

– Не все пытаются нас отравить.

– Это ты так думаешь, – мрачно замечаю я, но решаю, что съесть еще кусок персика будет безопасно.

– Как прекрасно быть такими чистыми, правда?

Я хмурюсь. От меня пахнет так, будто на меня напали одновременно заросли лаванды и розовые кусты, так что не готова с ней согласиться.

Наполнив желудок, изучаю остатки еды и прячу кое-что в ящик у прикроватного столика.

– Почему ты это сделала? – спрашивает Этти.

– Чтобы у нас осталось что-то про запас. Богачи всегда выбрасывают остатки.

– Они выбрасывают еду? – переспрашивает она с оскорбленным видом.

– Да.

Я вытягиваюсь на кровати рядом с ней. Кладу голову на гору подушек и рассказываю все истории о королях, которые мне известны: про Королеву Пирожных, которая во время голода предложила подданным есть пирожные вместо хлеба; о прокаженном Людовике XV, который считал, что сможет вылечиться от своей болезни, только купаясь в крови невинных детей, а потому по его приказу мальчиков крали прямо с городских улиц до тех пор, пока не начались восстания и мятежи.

Когда ключ снова поворачивается в замочной скважине, а дверь открывается, Этти уже порядком напугана.

Круглолицая женщина входит в комнату и улыбается.

– Посмотрите-ка, какие вы теперь чистые и опрятные!

Бросаю на нее хмурый взгляд, но она не обращает на меня внимания. Вслед за ней входят две горничные, до зубов вооруженные какими-то предметами, похожими на орудия пыток. У Этти начинают возбужденно блестеть глаза, когда они принимаются за наши головы, вооружившись щетками, гребнями и всевозможными маслами. Кажется, Этти нравится эта процедура, а я чувствую себя так, будто меня пытают. В конце концов ее золотые локоны собирают в конструкцию под названием «а-ля грек». Мне делают более строгую прическу: собранные на затылке волосы спадают вниз свободными волнами. Потом нас обеих от души еще раз опрыскивают каким-то благовонием, отчего мы начинаем безудержно чихать. В комнату входит дама в ярко-желтом платье: на лице толстый слой белил, на голове – массивный белый парик с мелкими кудряшками по размеру почти в два раза больше самой головы, украшенный горчичного цвета бабочками и даже попугаем.

– Это мадам Джелада, – говорит круглолицая фрейлина, – модистка королевской семьи из «Великого Могола».

«Могол» – лучший модный магазин в городе. Уж я-то знаю, ведь мне пришлось… позаимствовать оттуда кое-что из нарядов для маскировки. Желтая дама изучающе осматривает нас. Ее сопровождает целая свита мужчин и женщин в нарядах исключительно желтых оттенков, у них в руках – гора ярких коробок всевозможных размеров.

Мадам Джелада изящно присаживается на низкий пуф и хлопает в ладоши. Ее помощники сразу начинают открывать коробки с нижним бельем, а мадам выбирает подходящие вещицы.

Нас запаковывают в сорочки, панталоны, шелковые чулки, расшитые мелкими цветочками, и так туго затягивают корсеты с обшитыми бархатом косточками, что я с трудом могу дышать. Наши кринолины столь широки, что под ними может спрятаться три человека.

Потом появляются платья всех цветов и фасонов, от бледных, цвета слоновой кости, до ярко-алых. Одни расшиты шелковыми нитями, другие украшены бисером и блестками, сверкающими в лучах света. Этти вскрикивает от восторга при взгляде на эти удивительные произведения искусства. Но у мадам нет времени спрашивать наше мнение. Ей достаточно одного взгляда на нас, чтобы принять решение: Этти достается бледно-голубое платье, а мне – пыльно-розовое. Нам надевают их через голову, застегивают, распрямляют, разглаживают складки. Помощники достают изящные иголки, нитки всевозможных размеров и начинают прямо на ходу подгонять и подшивать подол, рукава и линию талии.

Когда, наконец, все закончено, мадам коротко кивает – показать, что довольна результатом – и торжественно выходит из комнаты, оставив слуг с открытыми коробками, нарядами и разбросанной повсюду упаковочной бумагой. За все это время она не сказала ни единого слова.

– Какие мы нарядные! – восклицает Этти, когда и слуги, нагруженные вещами, выходят из комнаты.

Я фыркаю. Мне нет дела до того, нарядно ли я одета. В моем платье вместо рукавов – узкие полоски на плечах. И где теперь прикажете прятать кинжал? Этти тянет меня к зеркалу и хочет, чтобы мы встали рядом и вместе посмотрелись в него.

Мы красавицы.

Это невероятно, но такой наряд сделал Этти еще красивее. Из-за голубого платья ее глаза кажутся еще больше. Цветы в волнистых волосах придают ей такой вид, будто она прибыла сюда из какого-то другого мира, как принцесса из сказок, которые рассказывает нам Орсо. Даже щеки ее порозовели, ведь она наконец наелась.

Я всегда думала, как это неудачно, что она такая красавица. Ее лицо привлекает внимание тех, кто не должен смотреть на нее. Она постоянно становится желанной добычей. Я бы собственным кинжалом исполосовала ее личико, если бы знала наверняка, что это спасет ее. Но шрамы ничего бы не изменили. У нее прекрасны не только черты. Что-то в ней самой притягивает людей. Невинность, доброта, способная охватить весь город, если дать ей волю.

– Ты всегда очень красива, Этти. Для красоты тебе не нужны нарядное платье и тысяча булавок в волосах, – сварливо замечаю я.

– Ты тоже хорошо выглядишь, – примирительно замечает она.

Я качаю головой. Даже в этом потрясающем наряде я вся состою из острых углов и шершавостей. «Мешок костей», как называет меня Феми. Как бы он смеялся сейчас, увидев меня в этом огромном шелковом платье, похожую на пирожное со взбитыми сливками.

– Мне наплевать на то, как я выгляжу, – яростно возражаю я, и это действительно так. Я добилась того, что у меня есть, вовсе не внешностью. Не из-за нее получаю и защиту от своей гильдии. Мой размер, скорость, ум и дерзость делают меня тем, кто я есть. Я – Черная Кошка гильдии Воров.

Снова появляется круглолицая фрейлина и выводит нас из комнаты; пока мы идем по задним коридорам, она безостановочно шепчет нам последние наставления:

– Не забудьте склониться в реверансе, когда увидите его, и ее, если вам позволят ее увидеть. И не вставайте, пока они не прикажут. Вы не можете первыми заговаривать с ними, только отвечать на вопросы. Не забудьте! Не ешьте руками. Не подбирайте еду со стола. Смотрите на него и делайте то же самое. Пользуйтесь салфетками. Не вытирайте лицо рукавом.

Я не могу терять времени на всякие пустяки, куда бы мы сейчас ни шли. Мне непременно нужно отыскать кладовые.

Этти взволнованно смотрит на меня. Улыбаюсь ей, придавая лицу уверенности гораздо больше, чем ощущаю на самом деле. А тем временем в моей голове как барабанная дробь звенит одна и та же мысль: