Текст книги "Прекрасные украденные куклы (ЛП)"

Автор книги: Кер Дуки

Соавторы: Кристи Уэбстер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава пятая

«Кармин»

«СКОТТ. ФИЛЛИПС. В МОЙ КАБИНЕТ. СЕЙЧАС ЖЕ!»

Голос шефа Стэнтона пробивает коридор, как удар лома. Я отрываю взгляд от бумаг, встречаю глаза Диллона. В его взгляде – не привычное саркастическое сумасшествие, а что-то сфокусированное, острое. Он коротко кивает, прежде чем подняться. Сегодня, после кофейни, между нами что-то сменилось. Мы теперь – напарники. Команда, скованная одним делом. Неразрушимый дуэт.

Друзья? Эта мысль кажется слишком хрупкой, чтобы ее касаться.

Когда мы идем по коридору, его ладонь ложится мне на поясницу, чуть выше таза, – жест направляющий, ведущий. Просто рабочий момент. Но мое тело отзывается на него "мелкой дрожью, а кожа под тонкой тканью блузки мгновенно вспыхивает жаром. Я пытаюсь отогнать это предательское тепло, сосредоточившись на том, в какую жуткую яму мы сейчас провалимся. У двери его рука исчезает, и он заходит первым.

Стэнтон уже ждет, его лицо – грозовой фронт, налитый кровью. Дыхание тяжелое, со свистом.

Чем мы ухитрились наследить на этот раз?

Он вталкивает нас в кабинет и с такой силой захлопывает дверь, что я вздрагиваю всем телом. Резкий, громкий звук – и мои нервы, и так натянутые до предела, обрываются. Из горла вырывается короткий, пересохший вскрик.

И тут происходит то, от чего мир вокруг меняется. Диллон, до этого стоявший расслабленно, инстинктивно делает рывок. Не раздумывая. Он встает передо мной, всем своим корпусом загораживая от шефа. Защищая. От крика, от хлопка, от мужской ярости, грохочущей в четырех стенах.

Этот жест сжимает мне горло теплым комом. Но он же и смертельно опасен. Стэнтон ненавидит, когда его авторитет оспаривают. Я легонько, почти невесомо, касаюсь руки Диллона. Отойди. Не надо. Он медленно, намеренно отступает на шаг, следуя за мной к стульям. Но напряжение в его плечах не отпускает.

Стэнтон плюхается в кресло, упирается локтями в стол, и его взгляд, тяжелый и раскаленный, буравит меня.

– Я хочу знать, почему вы двое решили, что вам можно плюнуть на прямой приказ? – его голос – низкое, опасное ворчание.

– Я не понимаю, о чем…

– НЕ ВРИ МНЕ! – его кубик сжимается в кулак и обрушивается на столешницу. Грохот заставляет задрожать стакан с ручками. – Хватит нести чушь!

– Шеф, вам нужно успокоиться, – рычит Диллон, но его голос уже без привычной насмешки. В нем – холодная сталь.

Стэнтон далек от спокойствия. Он в ярости. Я видела его злым. Но никогда – таким. Как будто в нем что-то сорвало тормоза.

– Алена Стивенс. Пропавшая. Я ясно дал указание лейтенанту Уоллису отстранить вас обоих. Вам поручено убийство в магазине кукол. Почему, черт вас дери, вы продолжаете ковыряться в деле о пропаже?

Диллон кивает в мою сторону. Его взгляд говорит: твоя арена. Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину.

– Я знаю о приказе, сэр. Но я был в том районе. Были… совпадения. Я подумал, что дела могут быть связаны. И, кажется, не ошиблась.

Лицо Стэнтона приобретает оттенок спелой свеклы. Кажется, вот-вот лопнет сосуд.

– Ты хоть представляешь, какую медийную катастрофу ты устроила, Филлипс?

Я перевожу взгляд на Диллона. Он выглядит так же озадаченно.

– Я не понимаю, о чем вы, сэр.

– О, не начинай сейчас строить из себя паиньку со своим «сэр», детектив, – он хватает монитор, грубо поворачивает его к нам. – Ты сказала этой женщине, что человек, укравший ее дочь, – тот же самый, что похитил тебя!

– Нет! – слово вырывается резко, само по себе. Все мое тело напрягается, как струна. – Я сказала, что возможно. Что это может быть один и тот же человек.

– Не такая версия гуляет в СМИ! – он плюет словами.

И тогда я вижу заголовок на экране местного новостного портала. Буквы пляшут перед глазами: «Нераскрытое дело всплывает: полиция связывает исчезновение Алены Стивенс с похищением девочек 12-летней давности».

Я закрываю глаза. За веками – мерцающий коллаж: лицо Алены, мое лицо в пятнадцать, лицо Мэйси. Все они накладываются друг на друга, сливаясь в один кричащий портрет. Я глотаю ком, стоящий в горле, и заставляю себя смотреть на Стэнтона.

– Я могу все объяснить. Они должны быть связаны. Видите ли, кукла в витрине…

Он издает резкий, сухой звук, похожий на лай, и снова бьет по столу. Я вздрагиваю.

– Они нашли девочку, Филлипс.

Они нашли девочку.

Слова падают в тишину кабинета, как камни в черную воду. И в моем животе, низко и грязно, начинает разливаться ледяная тошнота. Это не та тошнота, что приходит и уходит. Это – знакомая, давно забытая пустота, зияющая дыра, в которую сейчас провалится все. Я не чувствую ни облегчения, ни ужаса. Только эту пустоту. Я машинально смотрю на Диллона, и его лицо – это не отражение моих чувств. Его лицо – маска из чистой, неразбавленной ярости. Не за себя. Не за шефа. За ту девочку. За меня тогдашнюю. За всю эту гнилую, порочную систему, которая находит их слишком поздно.

Он не говорит «я же говорил» или «все будет хорошо». Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде – обещание. Темное и бескомпромиссное. А Стэнтон продолжает говорить, его голос доносится как будто из-под толстого слоя стекла, но я уже не слышу слов. Слышу только нарастающий звон в ушах и тихий, внутренний голос, который шепчет то же, что и много лет назад, в кромешной тьме: «Теперь начнется самое страшное».

«Ты уверена, что хочешь на это смотреть?» – голос отца глухой, будто доносится из другого измерения. Он ставит картонную коробку на стол с глухим стуком, от которого содрогается воздух.

Наши взгляды сталкиваются. Мой – стальной, лишенный дрожи. «Просто покажите».

Он снимает крышку и молча подталкивает архив ко мне. Мама, сидящая рядом, протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. Её прикосновение ледяное, словно у неживой.

Я дома неделю. Всего семь дней. Моя старая комната замерла во времени – нетронутая реликвия, как и комната Мэйси. Эти стены были одновременно убежищем и камерой пыток. Знакомые, но чужие. Успокаивающие, но разрывающие душу. Вернулась лишь половина меня. Другая половина – та, что умела чувствовать, – навсегда осталась в бетонной темноте, прижавшись к призраку сестры.

Родители светятся навязчивой, почти болезненной радостью. Но я ловлю мгновения, когда они думают, что я не вижу: быстрый, полный муки взгляд, который они бросают друг на друга. Вопросы, висящие на кончиках их языков, тяжелые и невысказанные. Что случилось с их девочками? Горечь несправедливости – назад вернулась только одна. И главный вопрос, прожигающий мой разум изнутри: они винят меня?

Я виню себя. Этого достаточно.

С резким, свистящим выдохом я беру первую вырезку. Мышцы спины и плеч мгновенно превращаются в камень.

«СЁСТРЫ ВСЁ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕНЫ– ОБЩИНА В СТРАХЕ, ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ».

С пожелтевшей фотографии на меня смотрит Мэйси. Невинная, с ясными глазами и легкой улыбкой. Ей было бы тринадцать. Целых четыре года нашей жизни были украдены, стерты. А мир жил. Продолжал дышать.

Бо, парень из соседнего дома, получил диплом. Соседи достроили, наконец, ту вечную пристройку. Мама так и ходила в свою закусочную, папа возился с моторами в гараже.

Жизнь шла… мимо нас. Без нас.

Листок выпадает из оцепеневших пальцев. Я беру следующий. Бумага шуршит, как крылья мёртвой птицы.

«ТЕЛО ПРОПАВШЕЙ ДЕВОЧКИ ЭММЫ МАЙЛЗ ОБНАРУЖЕНО».

«Убитое тело пропавшей подростки Эммы Майлз было обнаружено на рассвете, подтвердили детективы. Эмма исчезла после посещения карнавала с друзьями. Пока не установлено, связано ли это дело с исчезновением местных жительниц Джейд и Мэйси Филлипс, пропавших более года назад…»

Рука начинает мелко, неудержимо дрожать. С газетной полосы на меня смотрят глаза той девочки, что навсегда заточена во мне. Той, чье лицо он однажды с размаху вжал в зеркало, чтобы она увидела, как трескается её невинность. Звон разбитого стекла и её приглушенный стон до сих пор звучат в моих ушах громче любого настоящего голоса.

«Сколько их было, мама?»

Ей не нужно переспрашивать. Она слышит это в моем голосе – плоском, выжженном, лишенном всего, кроме пустоты.

«Всего четыре. Но они были… старше. Полиция не была уверена в связи с вашим делом. Четыре девушки. А потом, около года назад, всё прекратилось. Дело… заглохло». Её голос – усталый шепот. Взгляд, брошенный на меня, выцветший, как эти вырезки. За годы моего отсутствия она не просто постарела – она иссохла изнутри. Морщины на лбу – не от возраста, а от немого вопроса, который годами разъедал её изнутри.

Я тоже насчитала четыре. А потом – тишина. Как раз после той ночи, когда он объявил меня своей «окончательной чистотой». Словно я стала венцом его коллекции, после которого больше нечего было собирать.

А теперь, когда я сбежала… он начнёт снова? Найдёт себе новую «чистую» куклу?

Волна тошноты поднимается с самого дна, горячая и неудержимая. Я смахиваю коробку со стола, она с глухим стуком падает на пол, рассыпая призраки. Спотыкаясь, я встаю и бегу, почти падая, в ванную. Тело сгибается над холодной белизной унитаза, желудок выворачивает наружу пустой, жгучей желчью. Когда уже не остаётся ничего, кроме судорожных спазмов, я опускаюсь на колени и застываю, прижавшись лбом к прохладному фарфору. Слёз нет. Только тихий, беззвучный вой, разрывающий грудь изнутри.

И пока мир плывёт в зеленоватых разводах на воде, меня охватывает одна-единственная, кристально ясная мысль: хорошо бы сейчас дёрнуть за ручку и утечь вместе с этой водой. Раствориться. Исчезнуть. Потому что та, что вернулась в этот дом, – лишь тень, актёр, заученно играющий их дочь. А настоящая я… настоящая я всё ещё там. В темноте. И слушает тишину, в которой больше нет даже дыхания сестры.

«ГДЕ?» – голос Диллона рубит воздух, как топор, выдергивая меня из липкой трясины прошлого. «Где её нашли?»

Я моргаю, отгоняя оцепенение, и заставляю себя сфокусироваться на губах Стэнтона.

«Алена Стивенс ушла с парнем, которого встретила в торговом центре. Провела с ним день, испугалась и… вернулась домой сама».

Его взгляд, ледяной и острый, впивается в меня. Всё внутри меня замирает.

«Он… отпустил её? Бенни… отпустил?» – слова вылетают шёпотом, полным не веры, а ужаса. Такого он не делал. Никогда.

Ладонь Диллона тяжело ложится мне на колено, прижимая, пригвождая к стулу, чтобы я перестала дрожать. «Достаточно, Джейд».

«Я не понимаю. Они связаны, – моё собственное звучит чужим, надтреснутым голосом. – Я знаю, что эти дела связаны!»

Пальцы напарника впиваются мне в бедро, сигнал замолчать. Но я не могу. Мир вокруг рушится, теряя единственную, страшную логику, которую я в нём видела. Я просто знала. Он вернулся. Охотится. Ищет новых кукол для своей коллекции.

«Значок и табельное. Сдаёшь сейчас. Ты не только снята с дела об убийстве, – голос Стэнтона не оставляет щелей, – ты отстранена. Я не хочу тебя видеть, пока всё это дерьмо не осядет. Ты выставила весь отдел сборищем идиотов, которые дали жертве насилия порушить два расследования. Вон. До конца недели. А там посмотрим».

Я стою, не двигаясь, превращаясь в памятник собственной ошибке, пока его слова, тяжёлые и окончательные, бьют по мне, как камни. Несвязанные дела. Отстранение. Вынужденный отпуск. Каждое – гвоздь в крышку той самой коробки с вырезками.

«Но, шеф…»

Диллон хлопает меня по бедру – не для поддержки, а чтобы прервать. Молча, почти с сочувствием, качает головой. «Пошли. Я тебя провожу».

Холодный уличный ветер бьёт в лицо, и я жадно глотаю его, как противоядие от удушья кабинета.

«Я была так уверена… что это он», – выдыхаю я, и голос тонет в рёве города. Стыд жжёт изнутри.

Он резко берёт меня за руку и притягивает к себе. Не просит, не предлагает – просто делает. И я разрешаю. Падаю лицом в его грудь, в запах кожи, кофе и чего-то острого, почти металлического. Его утешение – новая, неисследованная территория в этой войне, что мы ведём. И я не могу врать: мне это нравится. Слишком. Мне нравится, как его тело, твёрдое и реальное, гасит внутреннюю дрожь. Его тепло обволакивает, создавая хрупкую, обманчивую иллюзию безопасности. Впервые, кажется, за всю жизнь, я позволяю мышцам расслабиться, позволяю кому-то держать на себе всю тяжесть моего падения.

Этот миг покоя длится три удара сердца. Потом он отстраняется и, положив руку мне на спину, решительно подталкивает к моей машине.

«Вали отсюда. Шеф просто хочет, чтобы ты наконец отоспалась».

Он пытается улыбнуться, но улыбка не дотягивает до глаз, оставаясь напряжённой гримасой. Не срабатывает.

«И не думай, что я забыл про сотку, которую ты мне должна», – бросает он, пытаясь вернуть нас на старые, привычные рельсы дразнящей вражды.

Я показываю ему средний палец, но в жесте нет злости. Только усталая пустота.

«Спасибо… за всё», – шепчу я так тихо, что слова едва долетают до его уха, открывая дверь.

Он ловит её, не давая захлопнуть.

«Мы его поймаем, Джейд. – Его голос теперь низкий, лишённый всего, кроме плоской, стальной уверенности. – Они всегда допускают ошибку. И когда он её допустит… я обещаю. Мы будем там. Мы возьмём его».

Он отпускает дверь. Я завожу машину, и в рёве мотора слышу эхо его слов. Не утешение. Не жалость. Обещание. Тёмное и безоговорочное. Единственная вещь, за которую можно ухватиться, когда почва уходит из-под ног.

Я смотрю на пустой стакан. Потряхиваю его. Лёд позвякивает – одинокий, жалкий звук в тишине. Скоро вернётся Бо. Придётся выложить ему новость, как выкладываешь на стол окровавленные внутренности после неудачной охоты: вот, смотри, чем я сегодня занималась. Как облажалась.

Сама мысль об этом признании – не о факте отстранения, а о том, как я в нём утонула, – поднимает в горле кислую волну. Я была так уверена. Слепа и уверена.

Ключ поворачивается в замке. Звон металла о металл разрезает тишину. «Детка?» – его голос, тёплый и привычный, врезается в моё оцепенение.

Он заходит на кухню и замирает. Его взгляд скользит по мне, по бутылке, по моим босым ногам, качающимся над полом. На его лице на секунду вспыхивает что-то – тревога? разочарование? – прежде чем он швыряет ключи на столешницу и идёт ко мне.

«Боже, Джейд», – он прижимает меня к себе, и его объятие – правильное, заботливое, такое, каким должно быть. «Что случилось?»

«Всё», – выдыхаю я, и голос звучит чужим, сплющенным. Горло сжимает спазм, но слёз нет. Я высохла.

Он снимает меня со стола, ставит на ноги – ноги, которые меня не держат. Я пошатываюсь, и он снова ловит, прижимая крепче. Его губы находят макушку, он осыпает мои волосы поцелуями. «Всё будет хорошо, я с тобой».

Но это не так. Совсем не так.

Я не чувствую того якорения, той грубой, безоговорочной реальности, что была в объятии Диллона. Там не было «всё будет хорошо». Там было молчаливое признание: «всё – дерьмо, но я здесь». И этого было достаточно.

Меня пробирает дрожь – не от горя, а от отвращения. Я снова это делаю. Пытаюсь вытереть кровь о чистую белую рубашку. Ищу в Бо то, чего в нём нет и не должно быть. Жених. Слово отдаётся в черепе тупым эхом.

«Пойдём», – бормочет он, его дыхание пахнет мятой и чем-то другим, чужим. «Пойдём в постель».

Он почти несёт меня в спальню, его движения методичны, как у сиделки. Снимает с меня одежду – джинсы, футболку, – а я позволяю, превращаясь в инертную куклу. Хороший человек. Заботливый. Защищающий. Хороший муж. Мысли звучат, как заученная мантра. Для кого-то другого.

От этой мысли тошнит по-настоящему. Но он не хочет другую. Он выбрал меня. Разбитую, с трещинами, с чужими отпечатками пальцев на душе. И я должна заставить себя хотеть его в ответ. Это долг. Это лекарство.

Когда он стягивает с меня джинсы, и я остаюсь только в белье, во мне что-то щёлкает. Не желание. Не страсть. Инструкция. Приказ самой себе: СИМУЛИРУЙ. ВОЗВРАЩАЙ ДОЛГ.

Я набрасываюсь на него, резко, почти грубо. Моя ладонь находит его через ткань брюк, сжимает уже напрягшуюся плоть. Он издаёт низкий, удивлённый звук – не возглас, а скорее стон облегчения. Вот она, его Джейд. Вернулась.

«Трахни меня, Бо», – говорю я, и слова звучат хрипло, как скрип ржавой двери.

Наши зубы сталкиваются – это не поцелуй, а столкновение. Он срывает с себя одежду, я помогаю ему, мои движения резкие, почти яростные. Он уложит меня на спину. Войдёт осторожно, как всегда. Будет шептать, что я красивая, что он любит меня. Будет стараться, чтобы мне было хорошо.

Милый, предсказуемый Бо. С его аккуратным сексом по расписанию и нежностью, от которой иногда хочется закричать.

А в голове, чёрной, ядовитой змеёй, извивается другая мысль: хочу, чтобы он сорвался. Чтобы в его глазах мелькнуло нечто чужое, жадное, животное. Чтобы он взял, а не попросил. Как...

Мозг отключается. Защитная система. Но память тела – нет. В момент, когда его вес опускается на меня, мышцы живота рефлекторно втягиваются. И перед внутренним взором вспыхивает не лицо Бо, а другое. Первый раз. Не боль. Не страх. Полное исчезновение. Растворение в чужой воле.

И я понимаю, зачем я это затеяла. Не для близости. Не для утешения. Чтобы стереть. Чтобы грубым трением настоящего перезаписать ту, первую запись. Чтобы доказать себе, что я могу принадлежать тому, кто не причинит вреда.

Но это ложь. И мы оба это чувствуем. Даже когда он внутри меня, даже когда он шепчет «любимая» – между нами лежит пропасть шириной в четыре потерянных года. И я по ту сторону. Одна.

«Повернись на животик»

Его голос – не приказ, а холодное лезвие, вонзающееся в тишину. Я вздрагиваю всем телом, недоумение сковывает лицо. «Зачем?» – выдыхаю я, и в этом вопросе уже звучит дрожь.

Я боюсь. Последние месяцы он выстраивает во мне новый лабиринт, где пыткой стало удовольствие. Той, что прорывается сквозь страх и отвращение, заставляя мое неокрепшее тело предавать разум. Сама мысль, что сейчас явится он – не ночной призрак, а воплощённая, голая мощь – сводит желудок в ледяной ком.

«Не задавай вопросов, просто повернись, милая».

Его тон – низкое, предгрозовое ворчание. Я повинуется мгновенно, скользя с матраса, как марионетка. Он стоит обнажённый. Это ново. Обычно он приходит в темноте, уже успокоенный, почти ритуальный. А сейчас в нём – заряженная, готовая разрядиться ярость.

И всё же… где-то в глубине, под слоями страха, теплится искра надежды. Может, сегодня? Может, он наконец захочет, чтобы я его любила? Чтобы я была не просто куклой, а… чем-то большим.

Я никогда его не полюблю.

Но я научусь притворяться. Если он будет называть меня своей милой куколкой. Если положит рот между моих ног, как делал недавно, и заставит мой разум на секунду выпорхнуть из клетки этого тела.

«Какая милая куколка», – бормочет он, и я невольно расслабляюсь под гипнозом этих слов.

Удар ладони по ягодице обжигает кожу огнём. Пальцы впиваются в плоть с такой силой, что в глазах темнеет. В его другой руке – смятый клочок бумаги. Он швыряет его мне в лицо, затем сжимает волосы в кулаке и грубо поднимает мою голову, заставляя смотреть.

Газетная вырезка. Годовщина нашего исчезновения. Старая фотография: мы с Мэйси. И… Бо. Соседский мальчишка. Его рука лежит у меня на плече. Его собака у наших ног. Мы улыбаемся миру, которого больше не существует.

«Кто это?»

Его голос – не крик, а тихий, леденящий кровь гул. Холод от него проникает в кости.

«Никто, – лепечу я. – Просто… сосед».

«Тогда почему, чёрт возьми, его рука лежит на тебе, будто ты ЕГО?» – рык вырывается из его груди. Я сжимаюсь в комок. «Я тебя, блядь, трахаю. Твою девственную киску. Ты моя, куколка. Не его. Моя, блядь!».

Разница между трахом и любовью стирается в один миг. Его рука снова в моих волосах, откидывая голову назад так сильно, что хрустят позвонки. Дыхание перехватывает.

«А-а-а!» – хрип вырывается из перекошенного рта.

«Проси! Скажи, чья ты!»

Слёзы текут по щекам, я упираюсь ладонями в матрас, пытаясь хоть как-то ослабить дикую боль в корнях волос.

«Пожалуйста!»

«Пожалуйста ЧТО?» – он раздвигает мои бёдра коленом, и в этом движении – абсолютная власть.

«Я… я твоя кукла…»

Хватка ослабевает. Я падаю лицом в подушку – новую, мягкую, подаренную им недавно. Ты не ценишь подушки, пока не спал три года на голом, вонючем поролоне. А когда получаешь её – испытываешь такую животную благодарность, что почти забываешь о чудовище, которое её принесло.

Я вскрикиваю, когда он входит в меня. Резко, до боли. Но моё тело… моё тело уже знает его. Оно принимает, подстраивается, предаёт. Он – единственная константа. Единственное «другое» тело, которое я помню за эти годы. Он лишает меня еды, но «питает» этой своей извращённой близостью. И я… я часто отказываюсь от пайка, лишь бы погрузиться в это тупое, всепоглощающее блаженство, где исчезают мысли, где нет ни клетки, ни Мэйси, ни страха. Только волны, смывающие меня.

«Ты моя маленькая куколка», – он стонет, прижимаясь лицом к моим волосам, и его толчки становятся глубже, жёстче. Так он ещё не брал меня. Всё чувствуется острее. Болезненнее. Реальнее.

«Да…» – шиплю я в подушку.

«Я хочу задушить свою маленькую куколку».

Слёзы заливают глаза. Я пытаюсь что-то сказать, протестовать, но его ладонь уже обвивает мою шею. Хватка железная, неумолимая. Весь его вес давит на меня, но одной рукой он прижимает мой живот к себе, вгоняя ещё глубже.

Он убьёт меня? Как тех других?

Мысль проносится, но не несёт ужаса. Только ледяную ясность. Не сейчас. Не сейчас, потому что Мэйси останется одна. Он обратится к ней. Она станет одноразовой заменой.

Воздух сгущается, превращаясь в сироп. Темнота набегает на края сознания, мягкая и соблазнительная. Я почти отпускаю себя, почти проваливаюсь в небытие.

И в этот миг его пальцы находят меня там. Точный, выверенный удар по клитору. Знакомый, предательский магический танец.

Как и всякая сбитая с толку, раздробленная девчонка, я выбираю оргазм вместо воздуха. Так же, как выбираю это – вместо еды.

«Хорошая девочка», – он бормочет, и хватка на шее чуть ослабевает, давая вдохнуть несколько жгучих глотков. «Люби меня».

Но я не жажду воздуха. Я жажду того, что он даёт: всепоглощающего, стирающего границы удовольствия-наказания. Оно накатывает теперь – не волной, а обвалом. Глубже, сильнее, чем когда-либо. Его неустанные толчки, его пальцы, его рука на моей шее – всё сливается в один белый, ослепительный взрыв.

Я полностью теряюсь. Проваливаюсь. И на самом дне, прежде чем тьма поглотит всё, мои губы, предательские, беззвучно шепчут имя. То самое, которое нам запрещено произносить.

Бенни.

Бенни.

«Бенни».

Движение в нём замирает. Я открываю глаза и вижу, как его прекрасное лицо – лицо Бо – рушится, словно от удара молотком. Всё оседает: брови, уголки губ, свет в глазах.

«Ты…» – его голос падает до шёпота, хриплого и раненого, – «ты думала о том чудовище?»

Боже, нет.

Да.

Моя губа предательски подрагивает. Кажется, ужасное время для этого разговора – когда он всё ещё внутри меня. «Я… у меня был ужасный день».

Он выходит из меня резко, одним движением, будто его отбросило током, и соскакивает с кровати, как будто я – змея, которая только что укусила. «Что случилось?»

Я хмурюсь, наблюдая, как он одевается с рекордной скоростью. «Шеф отстранил меня. Я думала, что пропавшая девочка и сегодняшнее убийство связаны с…»

«Связаны с ЧЕМ?» – он отрезает, и в его голосе впервые за всё время слышится не терпение, а лезвие.

«С Бенни».

Его губа искажается не болью, а гневом. Мой милый, сдержанный Бо вдруг выглядит чужим. Озлобленным. «Опять эта хрень, Джейд? Не каждая пропажа или убийство – дело этого больного ублюдка!»

Эта хрень?

Он что, правда ожидал, что я отпущу это?

Он что, не видит, что Бенни живёт во мне? Что он до сих пор держит меня в заложниках в моей же голове?

«Я хочу, чтобы ты вернулась к терапевту», – шипит он, и в его голосе звучит холодная, чуждая нотка. «Ты становишься хуже. Это сводит тебя с ума, Джейд».

От этих слов я приподнимаюсь на локтях. Взгляд мой становится жёстким. «Ты знаешь, что я думаю о терапии. Она не помогает. Только усугубляет. Мы ходим по кругу, и ничего не решается. Я не вернусь. Я совершила ошибку, и у меня есть неделя, чтобы её обдумать».

Он проводит ладонью по лицу, и этот жест полон такого отчаяния, что мне становится физически больно. «Почему ты не надела своё кольцо?»

Чувство вины обволакивает меня, как масляная плёнка на воде. «Работа…»

«Ты врёшь. Ты вообще кому-нибудь сказала о нашей помолвке? Родителям?»

Я закрываю глаза. Молчание – мой ответ.

«Я сказала своему напарнику», – выдавливаю я.

Из его груди вырывается резкий, горький смешок. «Детка, тебе нужно взять себя в руки. Я достаточно долго стоял в стороне, но я не буду смотреть, как ты разрушаешь себя изнутри. Иди к терапевту, или…» – он обрывает, и его взгляд становится твёрдым, как камень.

«Или что?»

«Забудь». Он резко разворачивается и заходит в гардеробную.

Я сползаю с кровати на ещё дрожащих, нетвёрдых ногах и бегу за ним. «Или ЧТО, Бо?»

Он швыряет какие-то вещи в рюкзак, вешалки грохочат, падая на пол. «Или нам стоит махнуть на всё рукой прямо сейчас. Как, чёрт возьми, мы будем заводить детей в такой ситуации?»

Дети?

Я просто стою и таращусь на него, чувствуя, как реальность расходится подо мной, как трескающийся лёд.

«Как я и сказал, – он тяжело дышит, – забудь. Я всегда знал, что будет сложно заставить тебя жить в одном ритме со мной. Просто не знал, что это будет нахуй невозможно».

По моей щеке скатывается слеза в тот момент, когда он, не глядя, проходит мимо меня. «Куда ты?»

Он пожимает плечами, избегая моего взгляда. «К маме. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Тебе, похоже, нужно пространство, чтобы прийти в себя. Я буду ждать, когда ты очухаешься. Как обычно».

Не уходи. Не оставляй меня одну.

Я стою посреди комнаты голая, с открытым от шока ртом, и смотрю, как парень, который всегда был рядом, уходит. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Тишина, что обрушивается вслед, гуще темноты в той камере. Потому что та была наполнена его присутствием. А эта – пуста. И в этой пустоте я слышу только эхо его слов и тихий, настойчивый шёпот внутри: «Он ушёл. И ты это заслужила. Ты всегда всё портишь. Ты – испорченная вещь».