Текст книги "Прекрасные украденные куклы (ЛП)"

Автор книги: Кер Дуки

Соавторы: Кристи Уэбстер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

«Это был он? Что он сказал?» – Диллон схватил меня за плечи, его пальцы впились в кожу сквозь ткань, пытаясь вернуть меня в реальность.

Я дёрнулась, вырвалась. Его прикосновение, обычно желанное, сейчас обжигало.

«Ничего внятного, – выдохнула я, а потом, запрокинув голову, крикнула в темнеющее, свинцовое небо: – НИЧЕГО!»

«Мы отследим звонок, – он зашагал взад-вперёд, энергия ярости ищем выход. – Ты её знала?» – он кивнул в сторону комнаты, где лежала девушка.

«Коллега Бо. Та самая.» Голос сорвался. «С которой он мне изменил.»

Я провела рукой по волосам, чувствуя, как они слиплись от пота и ужаса.

«Это стихотворение… детское. Ты знаешь, о чём оно?»

Я замерла. У мисс Полли была кукла...

Память, тёмная и липкая, поползла из глубин. Я вздрогнула, пытаясь оттолкнуть её, запечатать обратно. Но было поздно. Я уже не здесь, на холодной парковке вонючего мотеля. Я – там. В плену у этого ритма, у этого голоса, нашептывающего строки в темноте, пока мир сжимался до размеров сырого подвала. Следующий вдох уже пахнет плесенью, страхом и его дыханием.

«Оно… о контроле, – наконец выдавила я, глядя сквозь Диллона в прошлое. – О том, как кукла полностью зависит от того, кто решает, больна она или здорова. Кто играет в неё. Кто… лечит. Или ломает.»

Я посмотрела прямо на Диллона, и в моих глазах, должно быть, отразилась вся та тьма, в которую он никогда не сможет по-настоящему заглянуть.

«Он говорит, что это игра. И правила диктует только он.»

Бенджамин пил редко, но когда пил – это всегда был один и тот же ритуал: не веселье, а мрачное, тяжёлое торжество. Словно он отмечал какую-то внутреннюю, скрытую от всех дату. Скорее, он готовился к ней. И я была центральным элементом этого действа.

«Встань в угол».

Я подчинилась, спина мгновенно задеревенела от знакомого приказа. Алкоголь делал его предсказуемым, но и опасным. В тумане его сознания могла мелькнуть щель – шанс. Шанс выследить ключ, скрытый где-то на нём, подождать, пока тяжёлое дыхание не перейдёт в храп, и тогда… тогда мы с Мэйси. Мысль была как крошечный огонёк в ледяной шахте. Я тушила её немедленно. Надежда здесь была самым коварным мучителем.

Лязг засова за спиной уже не заставлял меня вздрагивать. Вот истинная мера испорченности: не когда тебя пугает насилие, а когда ты привыкаешь к звуку своей клетки.

«Повернись».

Я повернулась, не пытаясь прикрыть наготу. Скромность он отобрал одним из первых, превратив её в насмешку, в доказательство моего «грязного» естества. Тело было не моё – это был холст для его маний, объект в его коллекции.

«Всё, что я скажу, ты будешь повторять: «Я знаю, Бенджамин».

– Почему? – сорвалось само, вопреки всем правилам выживания.

Его челюсть задвигалась, судорожно сжавшись. «Хотя бы один день можешь просто делать, что тебе говорят?»

«Я не ребёнок, Бенджамин». Неповиновение было моим последним бастионом, последним клочком личности, которую он не смог полностью стереть. Это то, что заставляло кровь бежать по жилам. Это то, что не давало мне превратиться полностью в куклу.

«Если не сделаешь, что я, блядь, прошу… я заставлю мою милую куколку сделать это вместо тебя». Его палец, дрожащий от ярости или от хмеля, ткнул в пустоту за мной, но мы оба знали – он указывал на Мэйси. На её комнату. На её хрупкость.

Всё внутри оборвалось. «Ладно. Я скажу».

«Какие слова, грязная куколка?»

«Я знаю, Бенджамин». Фраза вышла шёпотом, предательским.

Он тяжело дышал, грудь вздымалась, будто он только что пробежал марафон. «Ложись. На живот. И раздвинь ноги для моего члена. Широко.»

Я легла. Холодное, грубое полотно простыни впилось в кожу. Я сглотнула ком сухости в горле. Сегодня будет без презерватива. Сегодня будет больно по-новому. Я изучила его ритмы, его запахи, малейшие изменения в интонации – это была моя наука выживания. Но сегодняшняя формула была иной.

«Раздвинь, чёрт возьми!» – его рык отозвался эхом в рёбрах. Я раздвинула. «Подними задницу. Шире.»

Кровать была узкой лодкой в этом тёмном море. Коленями я наткнулась на холодные железные прутья, поднимая таз в унизительной, рабской позе. Его ладонь легла на мою ягодицу – тёплая, почти нежная. Контраст заставил меня содрогнуться.

«Я люблю эту киску. Знаешь? Она чертовски красивая. Розовый… идеальный цвет для румян». Он наклонился, его дыхание обожгло кожу. Он втянул воздух, как гурман над блюдом, и отстранился. «Её я ещё не пробовал.»

Её?

Мысль пронзила мозг ледяной иглой. Не меня. Кого-то ещё.

«Но уверен, пахнет и на вкус… так же восхитительно, как ты, грязная куколка».

Я замерла в ожидании знакомого, отвратительного прикосновения языка. Но вместо этого на кожу пахнул холодный воздух – его вес исчез с кровати. «Не двигайся».

Звон ключа, лязг засова. Дверь не захлопнулась до конца. Щель. Тонкая полоска тусклого света из коридора. Сердце взорвалось бешеным стуком, крича о побеге, о свободе, о Мэйси! Но ноги словно вросли в матрац. Это ловушка. Он проверяет. Я не успею сделать и двух шагов. Я осталась недвижима, парализована не страхом, а страшной, выученной расчётливостью.

Я так углубилась в этот внутренний расчёт, что не отреагировала, когда он вернулся. Только холодное прикосновение металла к запястью вырвало меня из ступора. Щёлк. Рука примкнула к железному пруту спинки кровати. Я дёрнула – намертво. Второй щелчок приковал и другую руку. Я растянута, как распятие.

«Бен…» – начало срываться, но я подавила имя, чувствуя, как всё его тело рядом напряглось, словно от удара током.

Затем холод обхватил лодыжку. Щелчок. Нога пристёгнута к нижней перекладине. Что он задумал? Процесс повторился со второй ногой. Теперь я была распята вчетвером, абсолютно беззащитная, выставленная на растерзание. Дыхание превратилось в короткие, панические всхлипы.

Шорох. Свист воздуха. Он вынул что-то. Не его член. Что-то длинное, гибкое, страшное в своей незнакомости.

Его шаги приблизились к изножью кровати, где я лежала, обнажённая и прикованная. И тогда он начал напевать. Тонким, почти детским голосом:

«У мисс Полли была кукла, которая была больна, больна, больна…»

БАХ!

Боль. Не та, к которой я могла подготовиться. Острая, жгучая, чуждая. Она взорвалась на самой нежной, самой интимной плоти.

«…И она позвонила доктору, чтобы он поспешил, поспешил, поспешил…»

БАХ!

«П-пожалуйста… п-перестань!» – хрип вырвался вместе с солёной слюной. Предательские слёзы, которые я клялась никогда больше ему не показывать, залили лицо, смешавшись с потом на простыне.

«Доктор пришёл со своей сумкой и своей шляпой…»

БАЦ!

«ПОЧЕМУ?!» – закричала я уже не умоляюще, а в животном ужасе.

«…И постучал в дверь: тук-тук-тук!»

БАЦ!

Сознание поплыло. Стены камеры расплылись, звук ударов стал глухим, резонирующим в маленькой, душной коробке. Единственной реальностью оставался этот голос, навязчивый и чёткий:

«Он посмотрел на куклу и покачал головой…»

БАХ!

«…И сказал: «Мисс Полли, положите её прямо в постель!»

БАХ!

«Ты грязная, – прошипел он, и в его голосе не было ярости, а было какое-то отчаянное убеждение. – Он выписал на бумаге таблетку, таблетку, таблетку…»

БАХ!

«ТЫ ГРЯЗНАЯ!» – это уже был вопль, полный какой-то мучительной агонии.

И в тот миг, когда тьма накрывала меня с головой, поглощая боль, мне показалось… мне показалось, что сквозь рёв я слышу его всхлипы. Его плач.

«…Я вернусь утром, да, я вернусь, вернусь, вернусь».

Я пришла в себя под его тяжестью. Он лежал на мне, как одеяло из свинца, не давая лёгким раскрыться. Конечности были свободны, но тело от пояса до колен представляло собой одно сплошное, онемевшее пятно боли. Что-то тёплое и влажное капало мне на лицо. Сквозь пелену я поняла – это слёзы. Его слёзы. Он слизывал их с моих щёк шершавым языком.

«Прости меня, – он ворковал, как над раненой птицей. – Прости. Это она… это она сделала нас такими. Мы не больны… ты не больна. Скажи мне. Скажи.»

Его огромные ладони, которые только что держали орудие пытки, теперь мягко обхватывали моё лицо, качая из стороны в сторону, пытаясь вытрясти из меня нужные слова.

Моё сознание висело на тонкой нити. Где-то глубоко внутри бушевало море горя, ярости, невыносимой боли. Но доступ туда был перекрыт. Оставался только автопилот. Механизм выживания.

«Я знаю, Бенджамин», – прошептали мои губы, как он и приказывал.

«Я люблю тебя. Ты же знаешь?»

«Я знаю, Бенджамин».

Внутри что-то рвалось и умирало, издавая беззвучный крик. Он не просто причинил мне нечеловеческую боль. Он заставил меня принять её как нечто, чего я заслуживаю. Смогу ли я когда-нибудь отстроить себя заново после этого? Или эта трещина, это извращённое «знание» останется со мной навсегда?

Тьма, милосердная и неумолимая, снова накрыла меня. Она держала в плену на этот раз долго – несколько дней, а может, веков. Где-то в этой тьме я и осталась. Часть меня навсегда застряла в той комнате, прикованная к кровати, слушая детский стишок, превращённый в заклинание ненависти и извращённой любви.

Потребовалась вечность, чтобы подняться с той кровати. Я обмочилась. Каждый раз, когда я думала, что умру от боли, раздавался лязг засова. Он входил, смотрел на своё творение и говорил тихо, почти ласково: «Синяки – это хорошо, куколка. Значит, заживает».

Бенни был мастером. Он умел так бить, чтобы боль проникала глубоко внутрь, оставляя под кожей синие, багровые озёра, но никогда – шрам. Для своих игр ему нужна была безупречная кожа. Чистый холст. Он приносил воду, бережно приподнимал мою голову, и я проваливалась обратно в чёрную яму без сновидений. Не сон – небытие.

«Джейд. Ты меня до смерти напугала».

Голос вырвал меня из прошлого. Я моргнула: «А?»

«Куда ты ушла, детка?» – Диллон притянул меня к себе. Его руки были тёплыми, но от их тепла хотелось дёрнуться.

Я сглотнула ком в горле. «Он не остановится. Он хочет, чтобы я вернулась туда. В ту комнату. В тот момент».

Ноги подкосились сами. Не от слабости – от понимания. Я – его условие. Его диагноз. Пока я жива, он будет пытаться воссоздать тот ад.

Диллон подхватил меня, не дал упасть. Потом вдруг поднял на руки – как жених несёт невесту через порог. Но в этом жесте не было ничего, кроме тяжести. Никакого начала. Только конец.

Он нёс меня по парковке, мимо мигалок и чужих глаз. А я чувствовала, как что-то внутри гаснет. Не надежда – её не было. Не воля – она ещё пригодится. А последняя перегородка между «тогда» и «сейчас». Она рухнула.

Я умираю. Не телом. Тем, кем была до сегодняшнего дня.

Глава семнадцатая

«Красно-каштановый»

Поездка домой прошла в гулкой тишине. Диллон раздел меня, смыл в душе весь этот кошмарный день и уложил в постель. Я не плакала. Слёз больше не было – только жжение на щеках от уже пролитой соли и глаза, опухшие от горя.

Теперь во мне жило только одно: ярость. Белая, ослепляющая. Она клокотала во мне с каждым неровным вдохом, наливаясь жаром под кожей. Диллон, должно быть, чувствовал это пекло. Его пальцы скользили по моей обнажённой коже, будто пытаясь утихомирить бурю.

Но в голове – только они. Родители. На холодных металлических столах у патологоанатома. И мысли, что, наверное, пронеслись в их головах в последний миг… из-за меня. Грязная куколка. Зачем я сбежала? Если бы осталась, Бо жил бы с кем-то, кто дал бы ему больше. Мои родители были бы живы. Не узнали бы правды, но жили бы.

«Не надо, – шепнул Диллон. – Не вини себя.»

Он целовал меня – губы, лицо, ключицу, – пытаясь приглушить это самобичевание. Но его прикосновения лишь раздували внутренний пожар. Я хотела мести. Возмездия. Хотела вернуть Мэйси. Жажда заглушить боль сексом стала такой острой, что я могла взорваться.

«Детка… – его губы прижались к моим. – Послушай меня.»

Он навалился на меня всем весом. И я хотела, чтобы он раздавил меня. Чтобы украл эту взрывную энергию, превратил в пыль. Может, тогда внутри перестало бы так болеть. Может, наступила бы пустота.

Его лоб упёрся в мой. Глаза, как растопленный шоколад в свете заката, смотрели прямо в душу. «Детка…» – повторил он.

Он не стал говорить, что всё будет хорошо. Ничего хорошего уже не будет. Не предложил поспать, чтобы притупить боль – она теперь со мной навсегда. Не уговаривал пойти к психологу – пока Бенни жив, никакая терапия не поможет.

«Детка, – голос его понизился, стал звериным. – Мы найдём его и, блядь, прирежем. Ты и я, Джейд. Он не уйдёт живым. Никакой тюрьмы. Он оттуда не выйдет.»

Мне потребовалась секунда, чтобы осознать. Да, конечно. Диллон Скотт. Высокомерный коп с тёмным прошлым. Мой ненасытный любовник. Как я сразу не поняла?

«Спасибо.»

Сердце забилось снова. Он заставил меня чувствовать, даже когда я этого не хотела.

Его губы прижались к моим – жадно, болезненно. Поцелуй был глубоким, требовательным, всепоглощающим. Я обвила его талию ногами, притянула к себе. Его твёрдый член скользнул по клитору, с кончика капля влаги. Я хотела его внутрь так сильно, что задохнулась от рыдающего шёпота: «Пожалуйста…»

«Я знаю, – прошептал он в мои губы. – Знаю, что тебе нужно.»

Длинный стон вырвался из меня, когда он вошёл. Я всё ещё привыкала к его размеру, к тому, как он растягивает меня до головокружения.

«Трахни меня жёстко, Диллон. Забери всё это, – слезы потекли по вискам. – Пожалуйста.»

Он сглотнул, покачал головой. «Я знаю, что тебе нужно. И это – не то.»

Я попыталась возразить, но он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Ровно. Его губы осыпали моё лицо поцелуями, поклоняясь каждому сантиметру. Я впилась ногтями в его плечи, надеясь, что он сорвётся, как раньше, будет жёстко, до потери сознания. Но нет. Его тёмные глаза не отрывались от моих, пока он занимался со мной любовью.

Бо делал это много раз. Даже Бенни думал, что делает. Но они никогда не поглощали меня так целиком. Казалось, душа Диллона проникает в мою, окутывая защитой. Я чувствовала себя в безопасности. Несмотря ни на что.

«Моя прекрасная, сломанная девочка, – прошептал он на ухо, входя в меня мучительно медленно. – Все твои осколки – мои. Я готов порезаться ими. Ты стоишь этой боли. Я хочу забрать её, хотя бы часть.»

Я разрыдалась. Он нежно целовал слёзы. Движения его бёдер заставляли моё тело трепетать, приближая к освобождению. Это был не просто оргазм – что-то глубже, на другом уровне.

«Я не вынесу эту боль, – призналась я, задыхаясь. – Она слишком сильная.»

«Знаю, детка. Просто отдайся мне.»

Он целовал мои веки, слёзы, покрывая нежными, но интенсивными прикосновениями. Дрожь, пробежавшая по телу, была почти болезненной. И когда наконец нахлынуло, боль в сердце отпустила на мгновение. Его тепло заполнило меня изнутри, и на одну маленькую секунду я ощутила покой.

Диллон был моей тихой гаванью.

Он не вышел, когда всё закончилось. Просто просунул руки под меня, прижал к себе, перевернув так, что я оказалась сверху, на его коленях. Будто пытаясь слить нас в одно целое. Наша кожа блестела в лунном свете. Он держал меня, пока я дрожала, слизывал солёные следы с моих щёк. И я плакала ещё сильнее – от этой простой, базовой заботы.

Он всегда знал, что мне нужно. Сейчас это была защита.

Я вцепилась пальцами в его волосы. «Не уходи. Ты – всё, что у меня осталось.»

Его член снова затвердел внутри меня. Он начал двигаться, направляя мои бёдра сильной рукой. «Никогда, Джейд.»

«А если он получит то, что хочет? Он всегда ускользает.»

Его рука сжала мою челюсть – больно. В глазах вспыхнул огонь. «Я. Никогда. Не. Позволю. Ему. Снова. Тронуть. Тебя.»

Я затрясла головой. «Он всегда получает своё.»

Диллон рыкнул и вошёл резко, глубоко. Я вскрикнула. Он поглотил мой крик поцелуем, который чувствовался до костей. Мы двигались теперь в яростном, отчаянном ритме, как будто могли выжечь память о нём этой близостью.

Когда волна накрыла меня, я кричала его имя – как заклинание. Он не остановился, пока не излился во мне снова. И на этот раз я не рыдала.

«Я не хочу, чтобы он победил, – прошипела я в горячем воздухе между нами.»

Его челюсть напряглась, в глазах мелькнула та же ненависть. «Против нас, детка, у этого ублюдка нет ни единого шанса.»

Шеф Стэнтон выглядел так, будто не спал всю ночь, а морщины на его лице стали глубже, чем обычно. «Как ты держишься, Филлипс?» – его голос был натянут, как струна.

Я пожала плечами, поднеся к губам стаканчик из «Старбакс». Кофе был горьким, как и всё в последнее время. «Чудесно, шеф,» – ответила я, и в моей интонации не было даже намёка на правду.

Диллон, стоявший рядом, резко вытянул руку и взял мою ладонь в свою. «Она держится так, как может держаться человек, только что нашедший своих родителей. Она жива. Разве этого не достаточно?»

Стэнтон на секунду задержал взгляд на наших сплетённых пальцах, но лишь кивнул. «Извини. Просто… когда ублюдок целится в одного из наших, это бьёт по всем. Он слишком долго водил нас за нос. Мы все хотим закрыть это дело. И закроем, Филлипс. Мы работаем в три смены. Он к тебе не подберётся. Обещаю.»

Горечь подкатила к горлу. «Бенни умён. Он всегда на два шага впереди. Он получит то, что хочет.» Меня.

«Нет. Не в этот раз, – начальник твёрдо покачал головой. – У твоего дома теперь круглосуточный пост. И, судя по всему, – он без улыбки приподнял бровь, глядя на Диллона, – у тебя есть личная охрана. Этот психопат не приблизится.»

Я даже не попыталась изобразить на лице что-то, кроме пустоты. Он не понимал. Не понимал одержимости Бенни, его фанатичной, больной решимости.

«По звонку что-нибудь есть?» – вклинился Диллон, меняя тему.

Шеф хмуро провёл рукой по лицу. «Не отследили. Но сняли частичный отпечаток с телефона. Лаборатория гонит через AFIS. Молитесь, чтобы этот ублюдок хоть раз попал в систему.»

Диллон сжал мою руку – сильнее. И сквозь ледяную пелену отчаяния во мне дрогнула тонкая, опасная ниточка надежды. Восемь лет я гонялась за призраком. Теперь призрак проявился. И впервые у нас мог быть реальный след. Держись, Мэйси. Мама с папой… они ушли. Но я ещё здесь.

«Скотт, – фыркнул шеф, – убеди её, ради всего святого, поесть. Завтра буду в курсе по AFIS. Позаботься о нашей девочке.»

«Я хочу работать,» – сказала я тихо, но твёрдо.

Они оба посмотрели на меня, будто я предложила сжечь участок. «Никакой работы, Филлипс. Ты в административном отпуске. Тебе нужно похоронить родителей. Тебе нужно время.»

Похоронить. Слово ударило, как кулак под дых. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Стэнтон коротко кивнул в ответ, давая понять, что разговор окончен. Диллон подхватил меня под руку и повёл по коридору. На нас смотрели. Все смотрели – коллеги, бумагомаратели, патрульные. Шёпот, удивлённые взгляды, пара откровенно грубых реплик. Раньше я бы сжалась, спряталась. Раньше меня здесь видели хрупкой, сломленной – девчонкой с клеймом жертвы.

Но сейчас Диллон вёл меня твёрдо, его рука на моём плече была не просто жестом – это был щит. Вызов. Она под защитой. Моей.

И впервые за все годы в этих стенах я не чувствовала себя чужой. Я чувствовала… принятой. Несмотря ни на что. Потому что он был рядом.

Мы шли сквозь этот поток взглядов, и тихая ярость в его шаге говорила за нас обоих: Мы – против них всех. Мы – против него.

«Ты будешь стоять здесь, пока я не закончу? У преступников дела не ждут?» – мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Диллон медленно приподнял тёмную бровь. «Искать нашего преступника? А если серьёзно – я с этого стула не сдвинусь, пока ты не съешь эту вафлю. Ты за неделю стала тенью. Чтобы догнать его, нужны силы.»

Он притащил всё дело домой и позволял мне копаться в бумагах, пока сам был на службе. Только отчёты по родителям держал под замком – и я была ему благодарна. Видеть их на месте было достаточно. Вскрывать фотографии... я не могла.

Мы бились о стену. Бенни был гением в своём извращённом ремесле. Его нет в системе, ДНК на жертве не оставил, машину Бо бросил. Есть размытое изображение с камеры – но это может быть кто угодно. Он всегда жил изолированно, почти не отпускал нас от себя. У него нет друзей, семьи. Плакаты с его фото по всему городу не дали ни одной зацепки.

«Джейд?» – Диллон вывел меня из оцепенения.

Я скривилась и с демонстративным отвращением отломила кусок вафли. Жевала с открытым ртом, глядя на него в упор.

Он рассмеялся – низко, глухо. И я, против воли, чуть не улыбнулась в ответ.

«Капризная девчонка,» – протянул он, отхлебнув кофе.

«Мне не нравится чувствовать себя в клетке.»

Он поморщился, будто я ударила его. И мне тут же стало гадко – сравнивать его с Бенни, даже отдалённо.

Бенни удерживал силой. Морил голодом. Ломал. Его насилие было не только физическим – он вгрызался в мозг, перекраивал реальность.

Они не были похожи. Совсем.

«Прости,» – прошептала я, опуская вилку. Подошла, обвила его талию. «Я не это имела в виду.»

Он поставил кружку и притянул меня к себе, крепко, почти до боли. «Знаю. Тебе незачем извиняться. Никогда.»

После душа он собрался на работу, но пах он слишком хорошо – мылом, кожей, чем-то своим, безопасным. Если я буду так дышать им, я попрошу остаться. Попрошу отвлечь меня – в кровати. У него это отлично получалось.

«А если он всё-таки найдёт меня? – голос дрогнул. – Он выжидает. Ждёт, когда мы оступимся. Он слишком тихий, Диллон. Неделя – и ни звука.»

С одной стороны, это давало гнетущее подобие покоя – не появлялись новые тела. Я могла хоронить родителей в этом хрупком, извращённом затишье.

Но покоя не будет. Пока он не исчезнет.

А с другой стороны – где Бо? Его тело уже разлагается где-то в лесу. А Мэйси… что он заставляет её видеть? Делать?

Нет. Нет.

Тупик сводил с ума не меньше, чем его звонки неделю назад. Частичный отпечаток – ноль. Прослушка – ноль. Криминалистика – ноль. Диллон рыскал по участку, я пробивала земельные записи – искала лазейку, щель, где этот ублюдок мог спрятаться с моей сестрой.

«Он не дотронется до тебя. Литтлтон на посту днём, я – ночью. Никто не пройдёт. Думаешь, кто-то рискнёт связаться с Литтлтоном? Он в колледже был лайнбекером. Крепкий, как бык. Ты в безопасности, детка.» Он поцеловал макушку.

Я запрокинула голову, чтобы видеть его лицо. Кривая улыбка, небритая щетина… если бы не весь этот ад, мы могли бы быть счастливы. Он отвлекал меня. Заставлял чувствовать себя живой. Нужной. Его.

Ладони скользнули по его груди, нащупали узел галстука. Я дёрнула. Он простонал, но не остановил, когда я принялась расстёгивать рубашку. Дойдя до последней пуговицы, он стянул её и бросил на спинку стула.

Я прикусила губу. Он был чертовски сексуален в белой майке, обтягивающей каждый мускул.

«У меня ещё двадцать минут,» – прорычал он, срывая и майку.

Грудь, живот, плечи – всё было рельефным, живым под утренним светом.

«За двадцать минут можно многое успеть, детка.»

Я улыбнулась – по-настоящему, до глаз. Боже, он делал меня счастливой. Сквозь весь этот ужас.

«А если я задержу тебя подольше?»

Ответом было действие. Он наклонился, и в следующее мгновение мир перевернулся – он перекинул меня через плечо, как мешок. Я взвизгнула не от страха, а от дикого, животного восторга. Его ладонь шлёпнула меня по заднице поверх трусиков, и я, в отместку, шлёпнула его по тому же месту – он прямо перед моим лицом.

В спальне он швырнул меня на кровать, сбросил брюки и боксёры. Я соревновалась с ним в скорости, срывая с себя рубашку и трусики.

«Ты как наркотик, Джейд. Я не могу от тебя избавиться,» – прохрипел он, двигаясь ко мне по кровати. «И не хочу. Хочу только больше.»

Он грубо раздвинул мои колени и вошёл без прелюдий. В этом и была его сила – он не обращался со мной как с хрустальной вазой. Другие пытались. Он же – пожирал. И я жаждала быть поглощённой.

«Боже!» – вырвался крик, когда он заполнил меня до предела.

Мы были вместе недолго, но связь была прочнее, чем всё, что я знала с Бо. Она была из плоти, ярости и взаимного спасения.

«Такая красивая. Сломанная. И моя,» – прошептал он у самого уха, кусая мочку.

Он знал, что шея – моя слабость, и сводил с ума каждым прикосновением губ.

«Да, – прошипела я в ответ. – Твоя.»

Ногти впились в его спину, оставляя красные дорожки. Мы никогда не расставались без следов – царапин, синяков, отпечатков зубов, иногда крови. Как я сказала – он пожирал меня. А я в ответ пожирала его.

«Джейд…» – его стон вырвался у моей шеи, когда волна накрыла нас одновременно, сокрушительно.

Он тяжело дышал, лоб прижат к моему плечу. «Я… чёрт, Джейд.»

«Что?»

«То, что между нами… среди всего этого ада. Оно настоящее, да? Ты чувствуешь, как оно растёт?»

Он приподнялся, смотря на меня так, будто я была неземным созданием, чудом.

«Да, – выдохнула я. – Чувствую.» Мне это нравилось. Эта безумная, пожирающая страсть. Эта любовь, проросшая сквозь трещины в асфальте.

«Шшш. Я тоже. Я твоя.»

Его большой палец провёл под моим глазом, затем по переносице. Взгляд его стал пристальным, изучающим.

Я схватила его за запястье, внезапно охваченная ледяным предчувствием. «Мэйси…»

Его брови сдвинулись. «Что с ней?»

«У неё шрам. Вдоль переносицы. Он порезал её тогда так глубоко… Если кто-то найдёт… если я увижу её тело…» Слёзы подступили, горло сжало.

«Эй, – он мягко взял моё лицо в ладони, покрывая его поцелуями. – Тебе не придётся этого видеть. Она – его козырная карта. Единственная. Нам нужно найти дом. Найдём дом – найдём её. И приведём её домой. К нам.»

К нам.

Я хотела верить. Отчаянно, до боли хотела верить.

Я проснулась от полоски тёплого света, сочившейся из приоткрытой двери ванной. Сбросив простыню, встала на холодный пол и пошла на запах шампуня – он висел в воздухе, смешиваясь с тишиной.

В гостиной царил полумрак. Диллон сидел на диване, всё ещё в одежде, сгорбленный, как под грузом. Его волосы были всклокочены, будто он без конца проводил по ним пальцами. Желудок сжался от тяжёлого предчувствия.

Я подошла сзади, неслышно, и заглянула через его плечо.

На коленях у него лежала папка. Знакомая. Старая. Та самая – восьмилетней давности. Дело о побеге. Моё дело.

«Диллон.»

Он не обернулся. Лишь провёл руками по лицу, шумно вдохнув, будто ему не хватало воздуха.

«Я вроде как знал, – голос его был низким, разбитым. – Я не вёл это дело, но мы все слышали. О девушке, которую похитили. Которую нашли живой. И которая, что ещё удивительнее, сумела сбежать от него. Я знал… но я, блядь, не знал. Не понимал.»

Он снова схватился за волосы, дернул. Я мягко наклонилась, взяла его руки в свои и села к нему на колени, лицом к нему.

Он обвил меня руками за спину, притянул с такой силой, что рёбра затрещали, и уткнулся лицом в угол между моим плечом и шеей. Его объятие было граничащим с болью, но я не отстранилась. Чувствовала, как его тело дрожит, как горячее дыхание обжигает кожу.

«Я не читал их. Не смог, – он говорил, задыхаясь, слова тонули в ткани моего халата. – У нас больше нет зацепок… и мне надо искать улики там. Но я… это… Чёрт, Джейд. То, что он с тобой сделал…»

Его голос сорвался. В нём не было жалости – лишь яростная, бездонная боль. Боль от осознания. От того, что абстрактная «жертва» в старом деле стала мной – женщиной в его постели, чьё дыхание он чувствует на своей коже.

Он сломался. Прямо здесь, на моих коленях, под грузом моей правды.

И я позволила ему. Просто держала. Крепче. Пальцами в его волосах, ладонью на стучащем виске. Позволила ему выплакать ту ярость и ужас, которые копились все эти дни. Не за себя – за меня. Ради меня. Ради нас.

Мы сидели так в полутьме, в тишине, нарушаемой только его прерывистым дыханием и биением двух сердец – одного разбитого, другого – пытающегося склеить осколки первого. Это был не момент слабости. Это был мост. Переход от «я знал» к «я теперь знаю». И я была с ним на этом мосту. Вместе.

«Ну разве она не прелесть? – голос Бенни был мягким, почти умилённым. – Такая же милая куколка, как и ты.»

Я слышала его, но мир был чёрным – глаза завязаны. Руки он притянул к изголовью кровати, ноги оставил свободными. И, как венец бесчестья, заткнул рот тканью, плотной и горькой от пыли.

Всё это – последствия моего бунта. Когда он вломился в мою камеру после того, как оставил нас без еды и воды на вечность, во мне что-то сорвалось. Это было похоже на истерики моей матери – бессильные, отчаянные. Я кричала, что он больной ублюдок, что он ненормальный, что его нельзя любить. Сначала он замер, ошеломлённый, а я, опьянённая этой крохой власти, била его по груди, выкрикивала, что он – болезнь, гниющая изнутри.

Удар был стремительным, точным. Сознание погасло, как перегоревшая лампочка.

Очнулась я вот так. Связанной. И в памяти всплыла дубинка, холодная на ощупь ударов. От ужаса я обмочилась. Стыд был едким, как кислота.

«Что это?» – его рык обжёг тишину. А потом, тише: «Я спросил, красивая ли она.»

Мэйси. Он говорил о Мэйси.

Я кивнула, давясь тканью. «Д-да.»

«Красивее тебя, да?»

«Да,» – прошептала я, чувствуя, как сопли и слёзы смешиваются на лице под повязкой.

«Но она такая грязная,» – констатировал он, и от этого слова по коже побежали мурашки.

«Очень грязная,» – тут же, тоненьким голоском, поддакнула Мэйси.

«Может, я её почищу? – её голос стал хныкающим. – Я хочу вернуться в свою спальню.»

Спальню?

«Почему, Долли?» – в его тёмном голосе плескалась странная, извращённая нежность.

«Её комната грязная и страшная.»

«Слышишь, грязная куколка? – его ладонь, тёплая и широкая, легла на моё обнажённое бедро. – Ей не нравится твоя комната.»

Это не комнаты! Это клетки!

«Пожалуйста, Бенджамин,» – взмолилась Мэйси.

Он рассмеялся – коротко, беззвучно. «Пока нет, Долли. Скажи сестре, почему твоя комната лучше.»

И Мэйси, с неприличной гордостью в голосе, начала перечислять: розовые стены, красивые куклы на полках, покрывало… «Покрывало принадлежало моей сестре, Бетани, – вмешался он, его большой палец начал медленно водить по внутренней стороне моего бедра. – Но мама никогда не позволяла ей им пользоваться. Бетани была очень красивой. Как Джейд.»

Я замерла. Он редко говорил о «до».

«А я… красивая, как они?» – в голосе Мэйси прозвучала такая щемящая, детская надежда, что сердце сжалось.

«Нет, Долли, – его ответ был холодным, как скальпель. – Этот шрам уродлив. Жаль, но ты не такая. И это твоя вина. Зато ты усвоила урок. А твоя сестра – отказывается. Поэтому ей нужно больше… наказаний.»

Она всхлипнула. «Я думаю… это она сейчас уродливая. И грязная. Она воняет.»

Её слова, полные заученного презрения, пронзили меня острее любого его удара. Мэйси.

«Возьми свои слова назад,» – отчитал он её, как строгий родитель.

«Прости. Я не хотела, Джейд,» – её хныканье добило меня окончательно.

«Это НЕ её имя! – его рык заставил вздрогнуть нас обеих. – Сиди в углу, Долли. Вы обе были непослушными. Будете наказаны.»

Я услышала её шаркающие шаги, приглушённые всхлипы. Он их проигнорировал. Всё его внимание вернулось ко мне.