Текст книги "Прекрасные украденные куклы (ЛП)"

Автор книги: Кер Дуки

Соавторы: Кристи Уэбстер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава первая

«Красный»

Восемь лет спустя…

– Джейд, с тобой всё в порядке? Ты выглядишь так, будто совсем не ешь.

Я поднимаю глаза на мамины, обеспокоенные, ищущие взглядом глаза и улыбаюсь, отправляя в рот ложку красного бархатного торта, который она принесла к нашим кофе. Мы устроились в небольшом кафе в центре города. Ярко-красные кожаные скамьи потрескались по швам, но еда вкусная, а кофе – крепкий, как я люблю.

– Со мной всё в порядке, мама, и я не такая худая, как раньше.

Это правда. Сегодня утром, чтобы застегнуть любимые джинсы, мне пришлось воспользоваться вешалкой, чтобы натянуть петлю на пуговицу.

– Тебе стоит зайти к нам на обед… Твой отец будет рад тебя видеть. Мама улыбается, и морщинки у глаз растягиваются в лёгкой радости.

Я подношу кружку к губам, чувствуя тепло, которое медленно проникает сквозь керамику в ладони, и вдыхаю пар, клубящийся над поверхностью.

– Скоро, обещаю, – говорю я, – просто на работе слишком много дел.

Она бездумно мешает ложкой кофе, как будто пытаясь растворить заботу в жидкости.

– Ты столько трудов вложила, чтобы стать детективом, а тебя сразу бросили в самую гущу дел, не дав ни вдохнуть, ни перевести дыхание.

Странно, что она до сих пор об этом говорит. Она знает, как сильно я хотела эту работу и как тяжело мне пришлось бороться, чтобы её получить. Четыре года учебы я пропустила, находясь взаперти, словно мир сошел на нет. Пришлось посещать вечерние занятия, летние школы, учиться вдвое усерднее, чем остальные.

– Мне нравится работать, – говорю я, и голос непроизвольно звучит выше обычного. – Если я перестаю быть занятой, я возвращаюсь туда в мыслях, и…

Её лицо бледнеет, как всегда, когда я упоминаю то, что случилось. Прошли годы, но тень прошлого всё ещё висит над мной, как призрак, шепчущий с темного края. Мама и папа стараются не вспоминать. Они пытались вернуть нас к жизни, оставшейся там, когда я была четырнадцатилетней, наивной девочкой. Та девочка умерла в той клетке в первый раз, когда Бенни коснулся её.

Запах цветов прорывается, когда мимо проходят женщина и ребёнок. Она пышет духами, синими тенями на веках и ярко-голубой сумкой, набитой вещами. Что-то падает из неё и катится к моим ногам. Я наклоняюсь, собирая предмет, и замерла. Кукла. Простая, ничем не примечательная кукла, но дрожь пробегает по телу, волосы шевелятся на затылке, а разум срывается с тормозов.

Знак ли это?

Он вернулся?

Он приказал её оставить?

Он здесь, наблюдает?

Я поднимаю куклу и окликаю женщину:

– Извините, вы…

Я встаю и иду к выходу, шагов шесть-семь до двери.

– Вы уронили это.

Глаза женщины расширяются, рот раскрывается в изумлении:

– О, Боже, спасибо! Она не сможет спать без неё. Она тяжело вздыхает, засовывая куклу глубже в сумку. Я наблюдаю за маленькой девочкой с огромными голубыми глазами, которая прячется за матерью и смотрит на меня, почти гипнотизирующе.

– Джейд! – зовёт мама, когда я всё ещё стою у двери, руки в задних карманах джинсов, глядя, куда исчезли они двадцать секунд назад.

Я ненавижу брать выходные – слишком много времени, чтобы думать, вспоминать, возвращаться туда мыслями. День редкость, но я обещала маме кофе и прогулку по магазинам. На самом деле я не хочу ни того, ни другого. Работа – мой щит, моё оружие, место, где я жду звонка, чтобы снова попытаться поймать Бенни. Он долго скрывался, но я знала: он снова появится. Каждое дело, за которое я берусь, – это Бенни; каждая победа – плевок в его лицо.

Я выбралась.

Я выбралась и найду тебя, подлец.

– С какого магазина начнём?

– Черт, голова болит, – говорю я с жалобным стоном, надеясь, что мама не раскусит мою ложь. – Может в другой раз? Я трогаю виски подушечками пальцев для убедительности. Она привыкла к моим отмазкам и, как любящая мать, позволяет уйти.

– Хорошо, дорогая, – говорит она, морщины тревоги на лбу. – Иди домой, отдохни.

– Пойду, – отвечаю я, хотя ни одна из нас не верит в это слово.

Я не еду домой – вместо этого оказываюсь в участке, утонув в беспощадной стопке бумаг, словно в последнем бастионе здравого смысла. Тусклый свет ламп давит на глаза, и в этом мертвенном полумраке мой телефон оживает коротким дребезжащим звуком.

Detective Douche:

100 баксов, ты снова работаешь…

Он обожает поддевать меня в выходные – знает, что я неспособна просто сидеть дома, когда прошлое всё ещё дышит мне в затылок. Он – конченный мудак, и эта роль ему удивительно идёт. Я печатаю ответ, едва сдерживая улыбку.

Я:

Мне бы не помешала новая сумочка.

Я успеваю только опустить телефон на стол, когда он снова вспыхивает.

Detective Douche:

Ха! Ты хранишь деньги в лифчике. Я ни разу не видел, чтобы ты носила сумку.

Ублюдок.

Но, черт, зато весело.

Я:

Тем более она мне нужна.

Ещё один звонок.

Detective Douche:

В понедельник утром я заберу свои деньги, Филлипс.

Дважды ублюдок.

– Филлипс! – рявкает голос шефа Стэнтона, заставляя меня вздрогнуть так, будто кто-то в темноте щёлкнул выключателем. Я щелчком гася экран, прячу телефон в стол и поднимаю взгляд. За окном давно стёрлось небо, и только пустой чёрный прямоугольник давит на стекло. Желудок беззвучно ругает меня.

– Шеф, – киваю.

Он нависает над моим столом, упершись руками в край, и его белые, как иней, брови сходятся к переносице.

– Сегодня ведь твой выходной?

От его позы живот кажется ещё более круглым – как будто он носит в себе целый отдельный мир недовольства.

– Хотела подправить пару отчётов, – лгу. Я вру так часто, что слова сами находят дорогу наружу, как вода по привычным руслам.

Он знает, что я торчу здесь чаще, чем дома. Поэтому то, что он остановился поговорить – почти аномалия.

– На, – бурчит он, вытаскивая из кармана смятую двадцатку. Он расправляет её тщательно, словно гладит шерсть мёртвому животному, и протягивает мне. – Слышно, как твой желудок орёт. Принеси нам по сэндвичу из Benny's.

Бенни.

Удар сердца.

Холод, такой резкий, будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника.

– Что? – выдыхаю, чувствуя, как дрожь разбегается по коже.

– Jenny's Subs, через дорогу, – ворчит он и прищуривается. – Ты чего побелела? Она ведь прошла последнюю проверку по санитарии. Про крысу – это слухи.

Он отмахивается от меня, будто я – назойливая муха.

Дженни, а не Бенни.

Даже имя – ножом по нервам.

Ненавижу, что он всё ещё владеет частью моего тела, моего реагирования, моего воздуха.

– Вообще-то, шеф, у нас убийство, – произносит детектив Маркус, проходя мимо и бросая на меня взгляд. – Она мне нужна, если вы не против.

Стэнтон вырывает двадцатку у меня из пальцев, будто она никогда мне и не принадлежала, и кивает – жестом приказывая следовать за Маркусом.

Очарователен, чёрт бы его взял. И задница у него – как картинка.

Но меня сейчас интересуют только дела.

И тени, которые начинают шевелиться где-то в глубине моей памяти.

«Ну и зачем я тебе?» – спрашиваю я, когда мы медленно подкатываем к унылому жилому дому, в котором стены будто впитывают в себя человеческие беды. Ни один детектив в отделе меня особенно не жалует, так что его просьба поехать со мной звучит странно, почти личным вызовом.

«Увидишь,» – ухмыляется Маркус, и это «увидишь» пахнет бедой.

Я хмурюсь, прикусываю внутреннюю сторону щеки, следуя за ним по коридору, где воздух нашпигован голосами соседей – гудящими, тревожными, словно насекомые, встревоженные светом.

«Мы неделями говорили вам, свиньи, что он её в конце концов грохнет, а вы, блядь, ничего не сделали!» – визжит женщина, размахивая руками над головой, будто пытаясь разогнать стаю ос, роящихся внутри собственного черепа.

Маркус кивает на открытую дверь за её спиной и рявкает:

«Внутрь. Сейчас.»

Она фыркает, но остаётся стоять там, где может наблюдать – ей нужно зрелище расплаты, хоть какое-то доказательство, что мир иногда замечает тех, кто кричал напрасно.

У входа в квартиру толпятся офицеры. Один из них выглядит так, будто секунду назад съел мыло: бледный, стеклянный взгляд, готовый испепелить свои блестящие чёрные туфли. Новенький. Ещё один, который думал, что полиция – про порядок, а не про человеческое зверьё.

«Разведите людей по квартирам. Скажите им, что позже мы вернёмся за показаниями,» – приказываю ему, и он словно цепляется за мой голос, чтобы не рухнуть.

Я проталкиваюсь внутрь.

Слева – кухня, и там кто-то шумит. Глухие голоса, движения, запах крови и дешёвого пива скользят по стенам.

Двое полицейских сидят напротив крупного, жилистого мужчины в наручниках. Он голый по пояс; грудь и лицо забрызганы кровью, словно он вышел из чёртовой мясорубки. Он орёт, что это был несчастный случай, требует немедленно его отпустить. Он пытается выглядеть уверенным – но его глаза выдают его. Эти глаза… я уже видела их раньше. У Бенни. Даже не глаза – тёмные дыры, где не живёт ни раскаяние, ни сострадание, ни капля человечности.

Меня тянет дальше, как магнитом. Я оказываюсь в гостиной – и там она.

Женщина. Лежит на спине, обнажённая, безмолвная, брошенная. Я скольжу взглядом вдоль её тела, каждый след записывая внутри, будто вырезая на камне.

Синева на запястьях – свежая, ещё не успевшая потемнеть. Недавние верёвки.

Старые и новые синяки между бёдер – грубость, навязана, выучена, повторена.

Крупные пятна вокруг горла – пальцы, которые сомкнулись слишком сильно, оставив ей слишком мало воздуха, слишком мало шансов.

Это – смерть. Настоящая. Не случайная. Не «упала».

На затылке – рана. Тупой удар. Но кровь на мужике в кухне, отсутствие воспаления, скудность пятен – всё кричит: он сделал это уже после того, как задушил её.

Я перекатываю плечи, вытаскиваю из кармана перчатки и медленно надеваю их – щелчок резины звучит почти как приговор.

Возвращаюсь на кухню.

Он смотрит на меня снизу вверх, подбородок вздёрнут, будто хочет казаться выше крови, что на нём засохнет.

«Это был несчастный случай. Она упала,» – сквозь сжатые зубы.

«А синяки?» – спрашиваю я холодно, изучая капли на его груди. Он не понимает, что всё уже сказано.

«Мы жёстко трахались,» – пожимает плечами. – «Ей нравилось. Бьюсь об заклад, и тебе бы понравилось.»

Он облизывает губы, посылает мне чмок, морщит нос.

«Если только ты не ёбаная лесбиянка.»

Ах да. Моё отсутствие розовых рюшек снова кого-то испугало.

«Чем ты пользовался?» – спрашиваю тихо.

Он вздрагивает. Глаз дёргается.

«Чтобы размозжить ей голову?» – уточняю.

«Она ударилась об камин!» – его голос переходит на визг, в котором больше паники, чем уверенности.

Я смеюсь – коротко, сухо, словно ломаю ветку.

«Я держал её после,» – пытается он оправдаться, – поэтому кровь на мне.

«Ты идиот.»

Он напрягается, всё тело сжимается, как пружина, но я продолжаю:

«Ты – насильник и тупой кусок дерьма. Ты задушил свою девушку, а потом начал панически метаться. Ждал, пока твой крошечный мозг сообразит хоть что-то, нашёл тяжёлый предмет, размозжил ей голову, а потом притащил тело к камину, надеясь, что кто-то купится.»

Я тыкаю пальцем в его грудь – он едва не вздрагивает.

«Вскрытие покажет, от чего она умерла. Но пока – маленький урок анатомии. После смерти кровь не свертывается так же. Она не бьёт из сосудов, не льётся под давлением сердца. Она просто… стоит.»

Он не успевает возразить.

Я хватаю его за затылок и со всей своей злостью, накопленной за годы, вдавливаю его лицом в стол. Хруст – резкий, сочный. Его нос сдаётся первым.

«Я ТЕБЯ УБЬЮ, СУКА!» – орёт он, забрызгивая стол собственной кровью.

«Ты споткнулся,» – бросаю я, разворачиваясь.

Улетают в унисон два голоса униформ:

«Ты споткнулся.»

«Где-то здесь будет спрятано то, чем он бил её уже после смерти,» – говорю Маркусу. – Трофей, статуэтка, что-нибудь тяжёлое. Реальная смерть – удушение. Я поеду домой.»

Хотя мы оба понимаем – настоящего дома у меня давно нет.

Маркус знал, что я вспыхну, как керосин, стоило только приблизить меня к подозреваемому. Именно поэтому он и потащил меня туда – не потому что нуждался в помощи, а потому что ждал зрелища. Он слишком хорошо знает: я ненавижу насилие над женщинами сильнее, чем собственные шрамы, и это делает меня неудобной, опасной, непредсказуемой. Но я не его забава и не инструмент. Я могла бы выполнить его чертову работу вслепую, но оставаться на стадии “уборки” – это уже слишком, даже для меня.

Добравшись домой, я проваливаюсь в постель, словно в снег после затяжной бури, и прижимаюсь к теплому телу своего парня – Бо.

Бо Адамс. Мальчик по соседству, ставший моей тихой пристанью. Когда меня нашли, когда вернули родителям, они не понимали, как держать меня, как разговаривать со мной, как не бояться собственного, иссечённого бешенством ребенка. Они были беспомощны перед моей яростью: я была золой и пламенем одновременно – злой, что мы так и не нашли её; злой на себя, на полицию, на мир, на тех, кто дышал рядом. И злость эта пожирала всё.

Но именно Бо стал моей первой попыткой снова стать человеком.

Через три месяца после возвращения он потащил меня на тренировку по самообороне. Тогда моя голова была еще расколота на осколки, тело – слишком хлипкое, чтобы держать даже собственный вес, а мысли – рваными, как старые бинты. Но постепенно тренировки превратились в манию. Я училась защищаться, потом – ломать, потом – атаковать. Из боксерских перчаток вырастали когти, из ударов – язык выживания.

Бо научил меня стрелять. Сначала – просто по банкам, стоящим на покосившемся кузове старого грузовика его отца, а потом – по живому. И каждый выстрел становился не охотой, а реваншем. Каждый хлопок курка, каждый рывок отдачи – маленькой смертью Бенни. Я видела, как пуля входит в плоть. Слышала хруст. Чувствовала кровь. Стоило мне закрыть глаза, и я не была уверена, у кого в руках ружье на самом деле – у меня или у той девочки, которую он у меня украл.

Бо позволил моей злости жить. Он направил её, укротил, дал ей форму. И то, что начиналось как дружба, постепенно обернулось чем-то большим, чем мы оба были готовы признать. Когда я переехала в город, он последовал за мной – устроился при колледже, поселился со мной. Мы живём вместе уже давно. И он ненавидит, когда я работаю допоздна или исчезаю в выходные. Это – единственное время, которое у нас есть, и он даже в нём присутствует лишь телом, забытым в подушках.

Я – паршивая девушка. Но он просто отказывается это замечать.

Я переворачиваюсь на спину и впиваюсь взглядом в потолок, умоляя сон прийти раньше, чем придут мысли. Моля о том же, о чём умоляю каждую ночь: чтобы Бенни наконец убрался к чёрту из моих снов, из черепа, из дыхания.

Но мои молитвы глохнут в той же темноте, из которой приходят кошмары.

И я уже знаю – стоит закрыть глаза, и он снова будет ждать меня там.

Глава вторая

«Американская роза»

Когда Диллон зачитывает сводку – «Пропавший человек. Белая. Девочка. Четырнадцать лет. Последний раз видели в Woodland Hills вчера примерно в три тридцать. Филлипс, ты вообще собираешься выходить или мы здесь ночевать будем?» – его голос звучит слишком буднично для того, какие слова он произносит. Словно он читает погоду или очередной отчет по штрафам.

Но у меня внутри что-то медленно и холодно разворачивается – будто чья-то костлявая рука обвивает позвоночник. Возраст жертвы – чёртов крючок, зацепившийся за прошлое, которое я так старательно запираю в комнате, где не горит свет.

«Четырнадцать…» – повторяю мысленно, и в голове вспыхивает голос, такой же отчетливый, как будто девочка стоит рядом и дёргает меня за рукав.

– Тебе двенадцать?

– Мне четырнадцать! Я не маленькая!

Я слышу собственный, сорванный, дикий ответ, этот истеричный вскрик четырнадцатилетнего меня: «Я не маленькая!» – будто тогда это могло меня спасти.

«Филлипс?» – раздражённо дергает меня Скотт.

«Успокойся, мать твою, Диллон, не верещи над ухом», – отвечаю ему, зажмуриваясь и пытаясь выбросить из головы голос той девочки, которой я больше не являюсь.

Он, конечно, закатывает глаза так, будто я испортила ему настроение на весь день. Мы работаем вместе восемь месяцев, и всё это время он ходит рядом, словно наступил в стекло и теперь вынужден терпеть. Может, его раздражает мой возраст – молодая детектив, слишком быстро поднявшаяся по лестнице. Может, ему не нравится, что я не склоняю голову перед его вечным мужским «я знаю лучше».

Но он ошибается: он не мой начальник. Он не держит поводок. Он даже по выходным не работает, в отличие от меня.

«Ты идёшь или нет?» – бросает он, направляясь к выходу.

«Вот прямо лечу за тобой, герой», – отвечаю и посылаю ему изящный средний палец.

Он фыркает, но продолжает путь, и за это я его, возможно, даже уважаю: он единственный партнёр, который не сбежал от меня через два месяца.

Мы идём по коридору участка, и я ощущаю, как за спиной будто шевелятся взгляды. В участке сплетни родятся быстрее, чем отчёты печатаются. Люди думают, что шепчутся тихо, но стены здесь старые, звук гуляет. Они знают. Все знают.

Знают, что меня похитили вместе с сестрой.

Знают, что вернулась одна.

Знают, что выжила чудом – а она нет.

Некоторые думают, что мне повезло.

Большинство – что я сломана.

А пара идиотов – что я могла сделать больше и просто не захотела.

«Ты опять слышишь, как они пиздят за спиной?» – бурчит Скотт, кидая на меня быстрый взгляд, как будто пытается поймать момент, когда я вскиплю.

«Скотт, если ты сейчас попытаешься меня «успокоить», я тебя ударю», – говорю, даже не глядя на него.

«Клянусь, иногда ты подтверждаешь их теории», – отвечает он, но без злобы – скорее усталость в голосе, будто он знает, куда я падаю мыслями, и не хочет туда же.

Мы выходим к машине, и он, садясь, продолжает:

«Ты опять думаешь о… ну…»

«Не смей рот раскрывать, если не хочешь ходить с синяком», – отрезаю.

«Я просто пытался…»

«Вот именно – перестань пытаться. Не твоя территория».

«Да ладно тебе…»

«Скотт, ты не психолог. Ты даже не хороший коп».

«Спасибо, Филлипс. Очень поддерживающе», – тянет он, но заводит двигатель.

Он умолкает, и я благодарна ему за это.

Мы едем к торговому центру, и каждый метр дороги ощущается, как шаг назад во времени – туда, где всё оборвалось.

Я вспоминаю то, что помню.

И то, чего не помню – больше всего.

Я помню Бенни.

Помню его запах, и вес его тела, и то, как он дышал мне в шею.

Помню, как она – моя сестра – плакала, пока не теряла сознание.

Помню, как он закрывал дверь и поворачивал ключ.

А что было снаружи – не помню.

Где дом.

Как мы туда попали.

Что было вокруг.

Как долго я бежала, прежде чем грузовик превратил меня в разорванную куклу на асфальте.

Память – это дом без окон.

Я в нём хожу, но всё время натыкаюсь на стены.

«Ты сегодня тише обычного», – нарушает тишину Диллон, бросив взгляд на меня.

«Ты хочешь поговорить о погоде?» – спрашиваю, не отрывая взгляда от дороги впереди.

«Я хочу знать, будешь ли ты вести себя как человек, или мне придется ставить между нами блокнот, чтобы ты не вцепилась кому-нибудь в горло».

«Если кто-то заслужит – я не стану скрывать», – спокойно отвечаю.

Он хмыкает, наверное, вспоминая, как я размазала нос тому ублюдку вчера.

«Ты ненормальная, Филлипс».

«Я эффективная».

«Тоже верно», – признаёт он и снова замолкает.

Может, он и придурок, но, по крайней мере, честный.

Мы подъезжаем к торговому центру, и я ощущаю, как внутри меня растёт напряжение – густое, тяжёлое, тянущее за собой то единственное желание, которое движет мной все эти годы.

А вдруг эта девочка – след?

А вдруг однажды ниточка наконец-то приведёт меня туда, где она… где она может быть?

Каждое исчезновение я рассматриваю под микроскопом, вытаскивая из него всё, что может хоть чем-то зацепиться за моего монстра.

И каждый раз – я надеюсь.

Даже если это надежда, похожая на занозу.

У нас в округе лучший процент раскрываемости.

Самое смешное – детектив с наибольшим количеством нарушений, выговоров и дисциплинарных отчётов – это та же самая женщина, чей стол ломится от наград.

И это доводит парней до бешенства так же стабильно, как и моё существование.

Мне наплевать на сплетни, на косые взгляды в коридорах участка, на награды, пылящиеся в шкафу, и на выговоры, которые уже давно перестали помещаться на моей служебной карточке. Все эти бумажные отметины существовали лишь как оболочка того, что я действительно ценю: возможность искать. Возможность находить. Возможность когда-нибудь снова произнести её имя вслух не как молитву, а как ответ на вопрос «нашли?».

После него, после той тёмной клетки, в которой я оставила сестру, я просто не могла не стать копом. Мне нужны были ресурсы, полномочия, любое оружие, которое приблизит меня к охоте на человека, превратившего моё детство в трещащую плёнку кошмаров.

Диллон ворчит на пассажирском сиденье, будто старый двигатель, которому никак не удаётся заглохнуть окончательно.

– Знаешь, – протягивает он, оглядывая серый фасад торгового центра, – это место катится в ад с конца девяностых. Когда я был пацаном, тут можно было торчать весь день, и максимум, что тебя ожидало – переоценённый попкорн. А теперь? – Он тычет пальцем в сторону компании подростков. – Вот, смотри. Гангстеры хреновы.

– Ты расист, Скотт, – отзываюсь я, даже не пытаясь скрыть усталую ухмылку. – И к тому же слепой. Эти дети выглядят обычнее обычного. Давай так: ты зайдёшь внутрь, к своим “респектабельным гражданам”, а я поговорю с гангстерами. Договорились?

Он закатывает глаза.

– Я вообще-то не о коже говорил.

– Ну конечно. Если меня пристрелят, Скотт, знай: вспоминать меня будет не приятно. – Я театрально прижимаю пальцы к губам, делая вид, что дрожу.

Он бурчит что-то угрожающее и уходит, топая так, будто надеется треснуть плитку под ногами и списать это на «некачественное покрытие».

А я иду к подросткам.

Каждый шаг – стук сердца.

Каждый вздох – напоминание: найти девочку. Найти любую, пока не найду свою.

– Детектив Филлипс, – говорю я, показывая значок. – Пара вопросов.

Пара мальчишек нервно перешёптываются. Им кажется, что я здесь из-за травки или мелкого воровства – пусть думают что хотят. Моё дело – лишь фотография, которую я вытаскиваю из внутреннего кармана.

Алена Стивенс. Четырнадцать. Светлые глаза, ещё не знающие, что такое настоящий страх.

– Вы были здесь вчера?

– Дети, говорит она… – фыркает один из парней, складывая руки на груди. – Да, были.

Я показываю фото.

Смех затихает, воздух становится плотнее.

Девчонка с гладко зачёсанным хвостом шагнула вперёд, жуя жвачку так лениво, будто ничто в мире её не способно впечатлить.

– Ага, видела. В «Raze». Примеряла блестящие туфли, такие, в каких белые девочки обычно и умирают, – хмыкает она, и компания прыскает.

Но я замечаю на периферии другую – крохотную, светлокожую, рука в руке с парнем, и на лице второй – хорошо узнаваемая боль.

– У тебя есть сестра? – тихо спрашиваю.

Хвостатая мотает головой на девушку рядом.

– Кэйша, а что?

– То, что эта девочка – тоже чья-то сестра. И кто-то, возможно, последний человек, которого она видела, был тем, кто забрал её от родителей… навсегда. – Я перевожу взгляд на Кэйшу. – Если бы речь шла о ней, ты хотела бы, чтобы кто-то нашёл её, правда?

Что-то в глазах девчонки дрогнуло. Она сглатывает, глядя на ладонь своей сестры.

– Я… видела, как она говорила с каким-то парнем. Снаружи магазина.

И вот в этот момент воздух вокруг меня меняется – словно температура резко упала на несколько градусов.

– Парень? Опиши его, – говорю, раскрывая блокнот.

– Ну… – она теребит серебристое кольцо в ухе, – может, твоего возраста. То есть… ну, старый. Волосы такие… кудрявые. Коричневые. Типа симпатичный, если тебе нравятся парни «как Орландо Блум». Девчонка точно таяла – щеки красные, рот до ушей. Будто уже выбирала место для свадебных фото.

Он.

Господи.

Это может быть он.

Я чувствую, как леденеют пальцы.

– Ты слышала, о чём они говорили? Он её заставил? Потащил? Держал за руку? – слова мои становятся жёстче, тело наклоняется вперёд, словно тень сама вытолкнула меня их произнести.

Девчонка отступает, обе руки на животе – как будто пытается удержать в себе всё, что внезапно стало страшным.

– Н-нет… Он её не тащил. Она сама шла. Всё время кивала и улыбалась как дура. Просто… просто пошла за ним.

Каждое слово – гвоздь, вбитый аккуратно и глубоко.

Проклятые улыбки.

Проклятая доверчивость.

Проклятая зеркальная копия того, что было со мной и Мэйси.

– Спасибо, – выдыхаю я, хотя благодарности во мне сейчас не больше, чем воздуха. – Кто-нибудь ещё видел? Что-то ещё? Любая деталь?

Головы двигаются одновременно – нет.

Я закрываю блокнот, чувствуя, как в груди снова поднимается не паника – нет – а жадное, тёмное, ледяное предвкушение охоты.

Это ничего ещё не доказывает.

Но совпадений слишком много.

И почерк слишком похож.

И страх внутри меня слишком узнаваемый.

Я найду его.

Клянусь.

– Вот тут. – Я указываю на экран, едва дыша.

Из ряби пикселей проступает вытянутая фигурка Алены – она выходит из магазина, одинокая, слишком лёгкая, слишком доверчивая. Через сорок секунд появляется мужчина: кепка в руке, голова опущена, движение хищное, осторожное. Он надевает её на ходу, будто закрывает маской своё настоящее лицо.

– Подними угол камеры. Дай мне побольше ракурсов, – требую, чувствуя, как мышцы вдоль позвоночника становятся каменными.

Техник, маленький, круглый, вонючий от энергетиков, даже не поднимает головы:

– Не получится. Это единственная камера, смотрящая на этот коридор. – Он что-то нажимает, повышает экспозицию, и экран вспыхивает грязно-белым светом, подчёркивая силуэты.

Помещение давит стенами: крошечная комнатушка, воздух в которой кажется прогорклым от дыхания сотен мониторов. Диллон стоит так близко, что его грудь почти касается моего плеча; его горячий выдох смешивается с моим вдохом.

И, чёрт побери, он пахнет сладко – будто действительно сосёт какую-то конфету. В таком месте этот запах раздражает как ложная нота посреди реквиема.

– А выходы? – спрашивает он, наклоняясь над техникой так, что рукав его рубашки скользит по моему предплечью. Меня прошивает холод, хотя в комнате стояла жара, при которой можно было заваривать чай.

Техник щёлкает по клавиатуре, открывает новое окно:

– Я, как вы утром общались, сразу проверил. Вот она. – Экран меняется. – Выходит через юго-западный вход.

Алена мелькает в кадре, быстрым шагом скрывается за границей видимости.

Секунду спустя – я резко накрываю руку техника:

– Подожди.

И вот он – выходит следом.

Тот же силуэт.

Та же походка.

Та же тень внутри каждого движения.

Моё сердце бьётся как кулак по железной двери.

Он кажется меньше, чем был раньше… но восемь лет – это целая жизнь.

Монстры тоже меняются.

И иногда они уменьшаются, чтобы легче пролезать в щели.

Это он.

Это должен быть он.

– Он идёт в другую сторону, – бормочет Диллон. Но глаза его… глаза смотрят не туда. Они падают вниз. Прямо мне на грудь.

От жара комнаты пот проступает на коже, и я только теперь замечаю, что одна из пуговиц моей рубашки расстегнулась. Сквозь щель виднеется блеск влажной кожи.

Господи.

Я резко запахиваю пиджак, словно отмахиваюсь от руки, которая и не касалась меня. Диллон чуть улыбается – угол рта дрогнул, будто он сам удивился тому, что был пойман.

– Ладно, – продолжает он уже серьёзнее. – Он не возвращается. Это просто парень, уходящий домой.

– Просто парень? – Я почти смеюсь, но это смех человека, которому к горлу поднесли нож. – Это ничего не значит. Он мог вернуться другим входом. Мог перехватить её снаружи. Мог ждать в машине. Он всегда так делал.

Диллон смотрит на меня внимательно, слишком внимательно, как будто пытается понять, где во мне заканчивается профессионал и начинается одержимость.

Не поймёт никогда.

– Отправьте нам все файлы, – говорю я технику, тыча пальцем в экран, будто могу протолкнуть изображение глубже, в мозг. – Всё это – доказательства.

Мне нужно выйти. Немедленно.

Я выскальзываю из комнаты, в которой воздух похож на прошлое – тяжёлое, жаркое, без окон. Дверь захлопывается за моей спиной, и я делаю длинный вдох, словно только что вынырнула из подвала.

Я приближаюсь к тебе, Бенни.

Ты можешь менять имя, прятать лицо, увядать, худеть, улыбаться другим девочкам так же мягко, как улыбался нам.

Но я уже почувствовала твой след.

И я иду.

Иду прямо туда, где ты думаешь, что спрятал её.

– Как прошёл день, детка? – голос Бо тёплый, как всегда, и я слышу его ещё до того, как переступаю через порог кухни.

Я почти машинально бросаю пистолет и жетон на стол рядом со своей сумкой, шаг за шагом двигаясь туда, откуда тянет запахом жареного мяса и подрумяненного лука. Бо стоит у плиты, его широкая спина, тёплая от жара конфорок, движется мерно, будто он пытается убаюкать и еду, и мои нервы.

– Нормально, – выдыхаю, проходя мимо и ладонью поглаживая его плечо, прежде чем наклониться над сковородой. – Гамбургер-стейк. Мм… Если бы он не готовил для меня, я бы давно умерла от голода – я слишком часто забываю, что человеческое тело нуждается в еде.

Бо тихо смеётся и целует меня в макушку.

– Ты сегодня выглядишь… ну, не лучшим образом. Я рад, что ты дома. Точно всё в порядке? – Его брови поднимаются, и в голосе звучит мягкое беспокойство, от которого у меня сердце делает маленький болезненный удар.

– Приятно слышать это от мужчины, который утверждает, что любит меня, – поддразниваю его, выхватывая из миски с салатом палочку сельдерея.

– Я не утверждаю, что люблю тебя, малышка. Я потом ещё покажу это. – Он подмигивает мне, и я ощущаю, как что-то тёплое, настоящее шевелится во мне. Он действительно хороший человек. Настоящий. Такой, которых, кажется, больше не делают.

Мой взгляд медленно скользит по его лицу, изучая каждую линию. У Бо мягкие, почти мальчишеские черты, светлая щетина, которая всегда растёт неровно, и тёмно-русые волосы, прежние длинные пряди которых он обрезал ради меня. После той ночи – нашей первой настоящей ночи – когда в темноте, обняв меня сзади, он коснулся моей кожи этими длинными волосами, и я, парализованная внезапным ночным кошмаром, который был слишком реальным, чтобы называться сном, нанесла ему удар, отбиваясь от призрака прошлого.

Он падал с кровати, оглушённый, а я стояла над ним, трясущаяся, с кулаком, увенчанным кольцом, которое он подарил мне несколькими часами ранее. Шрам над его бровью – прямое доказательство того, какой я была и какой остаюсь. Но он любит меня. Искренне. Без остатка. Я вижу это каждый раз, когда он смотрит на меня своими чистыми голубыми глазами, когда улыбается так, будто может распахнуть любой мрак, в котором я живу. Мы странно совпали – его мягкость купирует мою злость, мою сломанность. Мир, кажется, решил уравновесить нас друг другом.

– Если честно… – вздыхаю я, открывая шкаф и ища тарелки, – день был отвратительный. Дело о пропавшем человеке. Алена Стивенс. Четырнадцать лет.