Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Рубай белых, хлопчики!

Декабрь 1918 – январь 1919, Донецкий бассейн

Дундич, наконец, выплюнул кляп и стряхнул последние веревки, а потом преувеличенно артикулируя каждый жест и слово, вытянулся в струнку, откозырял (к пустой голове, ага) и дурашливо завопил:

– Ваше высокопревосходительство!

Договорить ему я не дал – шагнул вперед и обнял, к полному изумлению притащивших его хлопцев и некторой оторопи моей охраны.

– Це ж товарыш Дундыч! – успокаивающе прогудел Лютый. – Вин одын цилого взводу стоить, а то й роты!

Олекса скинул шинель, под которой обнаружилась щегольская серая черкеска с серебряными газырями и наборным поясом, а под ней – атласный бешмет вызывающе алого цвета.

– Ну, рассказывай, как это ты докатился до жизни такой.

– Ово нече идти, Нестор, – белозубо улыбнулся Дундич, – прва накорми, напои…

– Может, тебя еще в баньке попарить? Или просто веником отхлестать?

Мы похихикали, Лютый метнулся сообразить поесть, Дундич в двух словах обозначил ситуацию.

– Так, Сидор, хватай харчи и все дуем в штаб, без Вдовиченко не разобраться.

Трофим, у которого дел с командованием фронтом (порядка ста тысяч человек в линии – это по нынешним временам самый что ни на есть фронт) хватало выше крыши, все равно явлению Дундича порадовался, но потом заскреб в затылке:

– Где ж я тебе того Феофана сыщу?

Задачка, действительно, не из простых. Даже в регулярных армиях с полноценным учетом, с пофамильными списками каждой части, с личными номерами и персональными медальонами найти конкретного человека бывает непросто. Тем более во время боевых действий, когда состав меняется постоянно – кто в госпиталь, кто на пополнение, кто в другую часть, а кто и сгинул безвестно. А при нашей партизанщине, когда никто никаких списков не вел, дело просто гиблое. Даже если знать, что искомый – из пришлых казаков.

– Дакле одностаничников поискать, они все заедино держе, – отринул все возражения Дундич.

– А известно, откуда он?

Дундич кивнул:

– Хутор Буерак станица Усть-Медведицка.

Вдовиченко вызвал адъютанта, надиктовал ему запрос и отправил к телеграфистам, разослать во все наши штабы, до которых дотянется.

Дундич скинул черкеску и отпарывал с нее погоны, Лютый разложил на столе прихваченную с собой еду и отправился за кипятком. На запах съестного явился Задов, правда, не с пустыми руками, а небольшим кулечком сахара.

– Трофим, пока суть да дело, что там на перешейках?

– Тихо, ждут чего-то, а чего – непонятно.

– Командует там кто?

– Юрко Нижняковский, две тысячи человек у него.

– Хватит? – засомневался я. – Не выскочат нам в тыл из Крыма в самый неподходящий момент?

– У них самих там сил мало, – заверил Задов. – А союзники в Севастополе сидят и дальше не рвутся.

Эх, распропагандировать бы англичан да французов! Только послать туда некого, не Артема же. Знающих немецкий или там идиш среди хлопцев найти можно, но чтобы английский или французский – пардоньте.

– Совсем-совсем не рвутся?

– Есть слухи, что они на Херсон и Николаев облизываются, но пока нет подтверждений.

– Значит, надо готовить эвакуацию Херсона.

Жалко, а что делать? Линкорам и крейсерам противопоставить нам нечего, не трехдюймовки же. Значит, десант они высадят, как бы мы не упирались, а десант у них – минимум дивизия, да не простая, а хорошо обстрелянная, только-только из окопов Первой мировой, которую здесь пока зовут «Великой» или «империалистической». Плюс снабжение у них – нашему не чета, патронов и снарядов вдоволь. И кем против них воевать? Лучшие наши отряды, то есть полки, на Донбассе, с корниловцами бьются. Екатеринославский корпус в наличии, да только он больше чем наполовину состоит из бывших петлюровцев и отрядов различных атаманов, как они себя в бою поведут – неизвестно, может, побегут при первом же обстреле.

Да еще фокусы Попова, после которых в Херсоне союзников будут ждать, как освободителей. И не факт, что просто цветочки готовить, могут и восстание. Вот же принесла этого Попова нелегкая!

За едой Дундич вывалил главную новость, не за Феофаном же он через фронт пробирался. Хотя и за Феофаном тоже.

От этой новости у Вдовиченко сделалось большое сомнение во всей фигуре:

– Ну и как они намерены к нам пробиться?

– Договорили су, что изобразят мятеж и переход на страну беляца.

– А их не вольют в казачьи части?

– Бели козаки люты на црвене козаке, и обрнуто. Не могу воевать заедино.

– Значит, Дебальцево…

Триста верст до Государева Байрака эшелон с Кропоткинским полком и сотней люйсистов, гвардией Повстанческой армии, покрыл за двенадцать часов. При том, что ему давали «зеленую улицу» – чем дальше, тем труднее становилось поддерживать железнодорожное движение. Уголь и котловая вода – еще не самое сложное, угля в Донбассе навалом, воду подготовить можно. А вот смазки, запчасти, простые гайки, приборы вроде манометров где прикажете брать? Можно канибалить с одних паровозов на другие, но недолго. В конце концов, даже со шпалами не все просто – сколько мы их на бронелетучки извели, а ремонт путей никто не отменял.

В Байраке нас встретил посеревший от усталости Белаш и доложил, что можно сделать для обеспечения прорыва. Во всем плане имелась только одна загвоздка – надо как-то дать знать казакам, где их ждут и что им делать.

– Где там ми нараменице? – полез по карманам Дундич и выудил погоны, в которых он появился.

– Ты что, опять туда собрался?

– А кого йош може послат, чтобы там признанье?

– А Феофан тебе на что был нужен? – Белаш с трудом удерживался, чтобы не заснуть.

– Нашал си?

– Угу, в Никитовке эскадрон, через час должен быть.

Феофана тоже обрядили в погоны, вроде как ординарцем или денщиком при господине подъесауле. Небольшой конный отряд перешел железку и направился в сторону области Войска Донского, на рассвете хлопцы Калашникова вернулись и доложили, что Дундич успешно перешел линию соприкосновения. Теперь оставалось только ждать.

Штаб расположился в станционном здании, я влез в дела. Белаш поначалу все пытался объяснить мне каждую закорючку в документах, но когда убедился, что худо-бедно я понимаю, расслабленно выдохнул, откинулся на громадном диване черной кожи и мгновенно заснул, не сняв ни сапог, ни портупеи.

Линией разграничения с Южным фронтом служил Донец, на то, чтобы пробиться от Миллерово на Дебальцево у казаков ушло трое суток, за которые мы серьезно подготовились к обороне.

Алексеевцы принялись атаковать с рассвета, настойчиво пытаясь выбить нас из города, но конная сотня люйсистов позволяла концентрировать огонь в нужное время в нужном месте. До тех пор, пока к белым не подошел тяжелый бронепоезд, а вот ответить ему было нечем.

После беглой пристрелки, когда Калашников уже сообразил оттянуть пулеметчиков, взрыв ахнул прямо на позиции, подняв столб земли и снега.

– Убили! Убили! – почти визжал второй номер, прижимая руки к голове, а рядом валялись покореженный «максим» и ноги первого номера.

Трехдюймовки в башнях легко сбивали наши пулеметные батареи, ближе к вечеру стало ясно, что нас вышибут, если мы не разберемся с проклятой железякой.

– Таран, – высказался Калашников, командир Харковского корпуса.

– У него контрольная платформа впереди, тараном ее собьем и все, – отоспавшийся Белаш соображал быстро.

– Можно вперед пустить вагон со взрывчаткой.

– А кто взрывать будет, Нестор? Добровольцев выкликать на верную смерть?

– Зачем же? Возьмем обычный снаряд, трубку на удар, приспособим на буфера…

– Не, не так, – влез Калашников, имевший опыт подрывника, – надо по другому, надежнее…

Кропоткинцы, как вереницы муравьев, потащили в вагон все, что могло взрываться. Между ними возились два специалиста, прокладывая огнепроводные шнуры, детонаторы, капсюли, связывая все это в одну систему. Их осторожно обходили, каждый раз призывая не взорвать все прямо сейчас, они раздраженно отмахивались. Сзади, на фоне быстро темнеющего неба, уже пыхтел локомотивчик без тендера.

– Все запомнили, товарищи? – навис над паровозной бригадой Калашников.

– Да сколько можно, товарищ! – черноусый машинист скорчил недовольную гримасу. – Все помним: разгоняемся, клиним рычаги, спрыгиваем у последнего семафора. Главное, чтобы эта дура не взорвалась раньше времени.

– Не боись, батя! – утешил его Калашников. – Если взорвется, вы даже ойкнуть не успеете.

– Тьфу на тебя, балабол! – всплеснул замасленной тряпкой кочегар.

– Ну тогда вперед, за дело социальной революции! Задайте кадетам жару!

Бригада по лесенке поднялась в паровоз, он сразу же подал вперед, лязгнул о задние буфера вагона и пошел набирать ход – молча, без гудков и свистков. Вот он скрылся за петлей поворота и почти сразу со стороны, где залегли алексеевцы, бухнула трехдюймовка, потом снова и снова.

Калашников сжимал кулаки – неужели не выйдет?

Громыхнул еще один выстрел, после секундной паузы раздался страшный скрежет железа, хорошо слышимый в холодном ночном воздухе, а потом над полем сверкнула огненная звезда, и ударил взрыв такой силы, что земля вздрогнула.

– Снес! Снес! – заорал наблюдатель с высокого дерева на краю города. – Свалил с насыпи!

За домами поднимался столб не то пара, не то дыма, горело и взрывалось.

– Надо атаковать, – полувопросительно предложил Калашников.

– Не надо, мы свое дело сделали, теперь казаков встречать.

Ночью на соседних станциях вскипел короткий бой, небо исчертили выстрелы и расцветили взрывы, а потом к нашим позициям потянулись конные. Встречали их настороженно, ощетинившись пулеметами – а ну как подстава? Но первую колонну привел Дундич, вторую Феофан и только третью незнакомый бородатый мужик с такими усищами, что Буденный удавился бы от зависти. Когда все трое подошли к нам, я обратил внимание, что усач сильно похож на Феофана.

– Это товарищи Калашников, командир Харьковского корпуса и Белаш, начальник штаба Революционной повстанческой армии, – представил я друзей и протянул руку, – а я Нестор Махно.

– Начдив… – усач запнулся, но быстро поправился и пожал руку. – Бывший начдив Красной армии Миронов, Филипп Кузьмич.

Вот это номер, чтоб я сдох!

– И что же вас привело к нам, Филипп Кузьмич?

Миронов нахмурился и сквозь зубы процедил:

– Расказачивание…

Еще летом, когда РККА сильно давила Донскую армию, часть казачьих полков установили контакт с красными на условиях прекращения огня и установления в станицах Советов. Из казаков, перешедших на сторону красных, сформировали несколько бригад, а бригады свели в дивизии, таковых на Южном фронте получилось две.

Донская армия пятилась, фронт наступал, в станицах избирали Советы, но в обозах за фронтом приехало Донбюро ВКП (Б) и чекисты.

– Сволочи, политические авантюристы! – Миронова трясло от злости. – Разогнал бы давно, да только их прикрывал скотина Троцкий! Стратег, мать его!

Донбюро, ознакомившись с положением в верхнедонских станицах, ничего лучшего для укрепления власти Советов, чем поголовный расстрел всех, кто воевал против красных, не придумало. А Оргбюро ЦК этой замечательной идее придало форму директивы.

И понеслось!

Карательные отряды, реквизиции, выселения, расстрелы невзирая на возраст и пол… Казаки заволновались, в особенности служившие в Красной армии – за что воюем? До кучи, среди партийных работников, комиссаров, командиров отрядов и чекистов насчитывалось слишком много евреев.

– Жиды заели! – не стесняясь, рубанул Миронов.

Казаки вообще довольно ксенофобная общность, они и русскими-то себя считали с большо-ой натяжкой, а уж евреев любили так, что те им 1905 год забыть не могли. Обоюдные и весьма горячие чувства.

– Где это видано, чтобы иудино племя казакам указывало, как жить! – высказался Феофан, младший брат Миронова.

– Вот мы думали, думали и решили к вам податься.

– Почему именно к нам?

– А куда еще? К белым нельзя, с красными невозможно. А у нас много тех, кого тут еще в семнадцатом разоружали, да кое-кто и повоевать в Повстанческой армии успел, вот они и подсказали – к Махно!

Глубокие морщины на лбу Филиппа Кузьмича разгладились. Он выглядел даже старше своих сорока пяти лет, особенно на фоне нашего круга, где всем от силы тридцать.

– Так что перебили мы комиссаров и жидков, да тех, кто за них голос подал, заслали парламентеров к кадетам и двинулись, – победно улыбнулся Миронов-старший. – Они как услышали, что мы к ним перекидываемся, так обрадовались, так обрадовались, что открыли нам фронт и даже фураж выдали!

Белаш с интересом расспрашивал его о переходе по занятым белыми местам, оба тыкали в карту, загребали ладонями, показывая направления движения и обходов, а под конец Миронов заявил:

– Вот так мы и пришли, за настоящей властью Советов, без жидов и коммунистов!

И пристукнул по столу кулаком.

И вот что нам с ним с таким красивым делать? Нет, это не в смысле фуража и довольствия, но у нас полным-полно еврейских колоний в республике, в екатеринославе треть населения евреев…

– Должен сказать, товарищ Миронов, у нас тут евреев полно. Батарея еврейская, рота еврейская, даже полк еврейский есть.

И без того длинное лицо Миронова вытянулось еще больше:

– Что, в комиссары пролезли? Или в ЧеКу?

– ЧеКи и комиссаров у нас нет, есть разведка и контрразведка. И полное равенство, если человек годится для дела, никто не смотрит, кто он по крови. Вот товарищ Дундич серб, печатью у нас заведует чех, есть немцы, греки, болгары, да мало ли кто еще! Но сразу предупреждаю, у нас строго. Население не трогать, а то знаю я казачью повадку…

Оба Миронова фыркнули.

– Что, в трибунал потащите?

– Трибуналов у нас тоже нет, а вот суды при корпусах есть. Сидор, – повернулся я к Лютому, – найди программу нашу, дай почитать.

– Зараз.

– Так что, – вернулся я к разговору, – если что, то добро пожаловать в штрафную роту. Мы туда как раз самовольных чекистов отправили, что с Артемом понаехали.

Миронов кивнул – он знал Сергеева по Царицыну, и полез за пазуху, отвинчивать знак командира Красной армии.

– Зачем? Мы на такие мелочи внимания не обращаем.

– Хм… Мне тут уже начинает нравиться, – залихватски расправил усищи Миронов. – Надо бы Борьке весточку послать, глядишь, он тоже сюда лыжи навострит.

– Какому Борьке? – я из текущих реалий упомнил только Савинкова и Шапошникова, ни тот, ни другой в кандидаты на перемену знамени не подходили.

– Думенке, у него такая же кавдивизия.

Да, интересная перспектива рисуется. Если мы всех казаков, недовольных большевиками, к себе перетянем, может, Вешенского восстания и не случится? Не появится прореха в Южном фронте, не откроется дорога на Воронеж, Орел и Тулу…

Казаков после тяжелого марша отвели в тыл, остались только прихваченные языки, на которых примчался сам Задов, вытрясать подробности о боевых порядках и тылах деникинского корпуса. Меня затребовали бойцы Харьковского корпуса – некоторые досель Батьку ни разу не видели, так что вынь и положь им митинг или политинформацию. Митинговать на холоде не тянуло, лучше уж объехать части и поговорить с желающими, непременно в теплых помещениях.

Получились у нас лекции «О текущем моменте», как тут принято обозначать. За неделю я объехал десятка полтора полков, и где-то на пятом текст выступления сам собой отполировался, оставалось лишь отвечать на вопросы.

Событий в мире, утомленном только-только закончившейся мировой войной, происходило немного, а вот в России и вокруг бурлило. Под Новый год немцы оставили избушку лесника, которой в этот раз стал Вильнюс, и его немедленно заняли поляки. Но тут же отступили под натиском красных, затеявших создание Литовско-Белорусской республики. Еще красные ломанулись в Латвию и даже дошли до Риги, но вот убей меня бог, если я помню все тамошние перипетии, кроме того, что в Прибалтике в итоге образовались сильно независимые республики, весь Интербеллум уверенно дрейфовавшие в сторону Германии.

Наступление Украинского фронта после взятия Киева развивалось не менее успешно, петлюровцы стремительно отступали. Примерно в таком же положении оказалась и Западно-Украинская народная республика – поляки вышибли ее из Львова и продолжали щемить на всех направлениях. Естественным образом, сдавленные врагами со всех сторон УНР и ЗУНР кинулись друг другу в объятия и подписали «Акт злуки» – объединения обеих республик. Жить украинской государствнности оставалось от силы пара недель, но, но поляки по своей традиции немедленно принялись гнобить украинцев и тем подстегнули волю к сопротивлению.

Не отставали и большевики – точно как на Дону, следом за Укрфронтом появились чекисты и партийные инстанции. Точно как на Дону, начались реквизиции, аресты, взятие заложников. Украина заволновалась, многочисленные атаманы и батьки размахивали лозунгом «За Советы без коммунистов», украинские эсеры и эсдеки чуть было не впали в ступор от таких выкрутасов «москалей». А тут еще товарища Лациса, известного сторонника расстрелов по классовому принципу, назначили главой УкроЧеКа. И в Киев приехал лично председатель ВЦИК товарищ Свердлов. Обойтись в таких раскладах без митинга никак невозможно, вот на этом митинге Свердлова и Лациса, а также всех, стоявших на трибуне и рядом, взорвал к чертям собачьим некий Бондарчук, вроде бы член УПСР, то есть украинский эсер. Почему «некий» и «вроде» – жахнуло с такой силой, что от бомбиста остались лишь несколько фрагментов.

Результат не замедлил – ВЦИК бахнул обращение, в котором провозгласил политику того самого «красного террора», которая в моей реальности была объявлена в сентябре, после покушения на Ленина. Но четыре месяца тоже хлеб, уж не знаю, моими трудами или так само сложилось.

Союзники таки заняли Херсон и Николаев, но наша «херсонская флотилия» успела вывезти из города всех людей и запасы. Остался только отряд с полубезумным Поповым – уж не знаю, чем он там здоровье поправлял, но решение уйти в подполье в городе, где он нажил сотни врагов, принято явно не в здравом уме.

Вот это все я и рассказывал бойцам с дополнениями о работе Советов, профсоюзов и так далее. Ну да языком молоть – не мешки ворочать. В боях наступило некоторое затишье, я уже подумывал не ограничиваться одним Харьковским корпусом, а проехать дальше, в Юзовский и Мариупольский корпуса…

Шкуро прорвал фронт на стыке с РККА.

Его Кавказская казачья дивизия отбросила правофланговые части 8-й армии, которую чуть ли не превосходила численностью, и двинулась к Осколу. Главные силы устремились на Изюм, прикрывшись слева Северским Донцом, а справа – наступавшим на Купянск полком.

Наши части под удар не попали, но заволновались, начались панические разговоры – дескать, что мы делаем так далеко от дома?

Помрачневший Калашников, лишенный подпорки в виде Белаша (Виктор с началом затишья вернулся в Екатеринослав, руководить общим штабом), метался по частям и уговаривал. К вечеру он, с черным обветренным лицом потребовал бросить в бой дивизию Миронова, и Вдовиченко с Белашом согласились.

– Только, Батько, – просил Калашников, – и ты уж с нами, а то дрогнут бойцы!

Дундич, принявший Кропоткинский полк, весело улыбался, предвкушая славную драку:

– Да имали едну или две батарие, кадетам кранты!

Белочуб сдернул одну, вся наша сила устремилась под Изюм, встречать дорогих гостей.

Холодно, стылая поземка секла ноги коням. Лошади беспокойно переступали, косили глазами и позвякивали сбруей.

Миронов и Дундич строили эскадроны, два бронеавтомобиля оставили за спиной, как резерв – завязнут на поле. Мимо грохотали по мерзлой земле пулеметные тачанки, запел кавалерийский горн. Я привстал в повозке, опираясь на пулемет, передернулся – холодку от волнения теплая бекеша с овчинным подбоем не помеха. Лица окружающих хмурились и каменели.

Миронов выхватил шашку, напоказ рубанул крест-накрест со свистом, поиграл ею, потом шлепнул плашмя по крупу лошади и помчался вдоль строя конников.

К тачанке подъехал с горящими глазами Лютый, подбоченясь в седле и ведя в поводу оседланного коня.

Моего.

Чертовски не хотелось скакать в бой верхом, на тачанке с пулеметом как-то надежнее, но деваться некуда. Если не встать в строй вместе с казаками, то страшного-то ничего не случится, вот только я навсегда останусь «испугавшимся Махно».

– Хвылюешся, Батьку?

Да как тут не волноваться. Я и без того изо всех сил держал суровое выражение на физиономии, чтобы никто не догадался, как меня потряхивает.

– Я теж, – вздохнул Сидор и тут же снова повеселел. – Все буде добре, я поруч.

Призывно взревел горн, я чуть не вздрогнул.

Вдали защелкали первые выстрелы, в снежной дымке показалась нечто огромное, надвигавшееся на нас.

Тело мелко затрясло, скорее нутром, чем разумом я почуял, что началось.

– Махновцы! – прокричал, обернувшись к конникам и вздымая над головой шашку Дундич. – Наш час! Смерт кадетима!

Он кричал, выплясывая на жеребце, но я уже не слышал – артиллерия ударила встречь осколочными, загрохотали первые пулеметы. С обоих флангов, широко раскидывая крылья, двинулись мироновцы, набирая ход и заставляя землю гудеть от конского топота.

Мы мчались, рот мой разрывался от безумного крика, я видел только летящую нам навстречу лаву и не видел, как эскадроны Миронова проскочили слева и справа за спину шкуровцам.

Когда до столкновения оставалось не больше сотни метров, люйсисты перекинули пулеметы на грудь и ударили длинными очередями. Казаки как в стену ударились – покатились кубарем лошади, все потонуло в яростных криках и воплях, кропоткинцы врубились в лаву. Лязгали клинки, крутились кони, лихорадочно трещали пулеметы. Мы не видели, но фланги Миронова стремительно ударили вбок коннице Шкуро и злая рубка сплеча и наотмашь закипела по всему фронту.

В круговерти наскакивали, сшибали, рубили, топтали, гнали! Страшно кричали раненые люди и кони, мимо то и дело проскакивали неясно чьи фигуры – один пригнулся к луке, второй настигал, занеся шашку. Конь Лютого взвизгнул и схватил зубами за ухо казачьего коня, тот дернулся, седок покачнулся, и Сидор полоснул его клинком.

Я крутился в общей свалке, отмахивался шашкой и палил из пистолета, а голове стучала одна мысль «Твою мать! Что я тут делаю???», но крики «Батько с нами!» заставляли сжимать зубы и драться, драться, драться! Сколько прошло времени – не знаю, может, час, а может всего пять минут. Рядом стрелял, рубил, уклонялся и прикрывал меня Лютый.

Справа раздалось победное «Ура!», шкуровцы заворачивали коней, не чая сломить зажимавшую их силу, а только удрать, удрать побыстрее! Полк за полком откатывался к спасительному берегу Оскола, но туда вовремя подлетели тачанки и открыли плотный огонь. Подоспевшие люйсисты добавили жару и на смешавшихся в беспорядочную кучу белоказаков навалились свежие эскадроны Миронова.

Разгром! Полный!

По широкому полю по ровному неслись преследовать врага наши конники, а я малость очухался и натянул повод. В голове звенело, картинка дрожала и я опустил глаза. Темляк запутался и пережал кисть, но распутать его не давал тяжеленный, будто из свинца, клинок. Руки и бекеша сплошь в крови брызгами и пятнами, пистолет разряжен до железки.

Кое-как размотав темляк, я вытер лезвие о рукав и долго пытался воткнуть шашку в ножны.

Подъехала штабная тачанка, от кожуха пулемета поднимался парок. Вернулся Лютый, насобиравший целый пучок шашек и винтовок с убитых, сгрузил в тачанку и оглядел меня. Встревоженно проверил рассеченный рукав, заставил поднять руки, потянуться:

– Ну, болыть десь?

– Не, вроде нигде, – выдохнул я и упал с коня.