Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Слащев и Розенфельд

Февраль 1919, Екатеринослав

Уполномоченный представитель Совета труда и обороны путешествовал со всем возможным комфортом, на специальном поезде. Несколько специальных вагонов – салон, типография, кухня, по одному первого и второго класса для житья, пять третьего класса для охраны. В них вместо окон – бронеставни, за которыми угадывались пулеметы.

С подножек, еще до полной остановки, соскочили и тут же заняли свои места часовые, за ними фотограф, который немедленно принялся расставлять треногу.

Наконец, затем скрипнула дверь и появились сопровождающие лица, а за ними дорогой гость – в обычном драповом пальто с бархатным воротником и шапке-пирожке. Он сильно походил на последнего императора: округлое лицо с нерезкими чертами, густая темно-русая борода, даже глаза похожи. Одеть в мундир, прицепить георгиевский крестик на грудь – вылитый Николай. Наверное, для того Лев Борисович Каменев и носил пенсне – чтобы хоть так отличаться.

Грянул «Интернационал» и грянул ладно, уверенно – оркестр набрали из екатеринославских театров, никто мимо нот не мазал. Музыкальных команд у нас тоже прибавилось, как минимум при каждом корпусе, встречались и в полках, но больше самодеятельные.

Правее оркестра над знаменной группой едва колыхалось черное с красной звездой полотнище. Дальше стоял взвод штабного конвоя, все в кожанках и с люйсами «на караул» – я видел, как при взгляде на них загорались глаза почти у всех сопровождающих, особенно военных.

Приветствия, рукопожатия, «ура» почетного караула, обычная при встрече делегации суета, вспышка магния…

– Автомобили поданы, прошу проследовать в штаб! – разулыбался Артем.

Секретарь Каменева наклонился к уху коменданта поезда и озабоченно зашептал, я уловил «если не вернемся к шести…» Сторожатся, побаиваются, хотя мы их есть не собираемся.

От вокзала до штаба – две с половиной версты, даже на нынешних неторопливых машинах минут пять, не больше, там встречали Вдовиченко и Белаш. По нынешнему протоколу встречу положено начать с митинга или торжественного заседания, но для митинга холодновато, вот мы и собрались в актовом зале училища.

Товарищ Каменев скинул пальто, оставшись во френче, какой носили «земгусары» и Керенский (милитари-стиль для гражданских шпаков, желающих выглядеть круто), взошел на трибуну и приступил к докладу «О текущем моменте». Так нынче принято, без говорильни никуда, тем более большевики получили шанс выступить перед штабными и советскими работниками, собравшимися в зале.

Каменев начал с приветствия и поздравлений с успехом на фронтах. Затем осторожно и потихоньку перешел к дезорганизации продовольственного, транспортного и военного дела, в чем якобы виновата республика. Нам пеняли за добровольную мобилизацию, за разгон комбедов до команды из центра, за свободную торговлю, за «преследование» коммунистов, которые «которые не меньше вас, товарищи, являются защитниками трудового народа и беднейших крестьян». Последние два слова вызвали ропот:

– Хотите крестьян разорить, а потом любить!

– Крестьянин без лошадей не крестьянин, а вы лошадей отнимаете!

– Все мы беднейшие крестьяне!

Зал немного успокоился, когда Каменев принялся разъяснять ближайшие задачи Советской власти, но стоило ему дойти до роли ЧК, как все забурлило снова. Сидевший в президиуме военный в отглаженной суконной гимнастерке с красной звездой и двумя ромбами на рукавах (комбриг или начдив) наклонился к соседу во френче с галстуком и зашептал тому на ухо.

– Вы, товарищи, – постарался перекрыть зал Каменев, – не выпускаете ни хлеба, ни угля, хотя клянетесь в верности делу революции!

– Па-а-азвольте! – вскочил Вуков, представитель Юзовского корпуса. – В Каменноугольном бассейне бои, добыча по сути остановлена, как прикажете выпускать уголь? Нам едва хватает для своих нужд!

– А что вам мешает отбить Донбасс?

– Недостаток патронов, – немедленно влез я.

На Артема было страшно смотреть – он очень переживал за своего однопартийца и при этом отлично знал, что все наши аргументы истинны. При слове «патроны» он вообще принялся перебирать бумаги в своей папке, делая вид, что его тут нет.

Военный с ромбами дернул щекой:

– Вам только дай! Отхватите еще несколько губерний…

Понятно, чего они боятся – наши агенты, а также приезжающие к нам из России в один голос сообщали, что под Черниговом, Полтавой, Курском и Воронежем постоянные крестьянские волнения, стычки с продотрядами, расстрелы и прочее безобразие. Разверстка-то на «наши» губернии назначена в сто миллионов пудов зерна, а заготовительный аппарат компрода ничем, кроме названия, от оккупационных сил не отличается. Причем сомнения вызывала даже сама цифра – что потребности армии и тыла, что возможности губерний вряд ли выражаются настолько круглым числом, явно взятым с потолка. Неудивительно, что в соседних с нами уездах растут настроения «А вот бы нам к батьке Махно податься!», эдак «Тамбовское восстание» может полыхнуть раньше и шире.

– Прошу прощения, – поднялся Голик. – Вы, наверное, имеете в виду телефонограммы в адрес транспортного отдела Губчека Курска?

– Их тоже! Зачем ваш пятитысячный отряд при пулеметах и орудиях движется на Белгород?

– Должен сообщить, – Голик принял поданную ему из задних рядов папку и раскрыл ее, – что никаких, ни пятитысячных, ни тысячных отрядов на Белгород не движется. Все наши силы на фронте против кадетов. Телефонограммы отправляли провокаторы, двое из них уже арестованы в Харькове.

На этом общую часть гости предпочли свернуть и перейти к более кулуарным разговорам. Пока готовились, член ЦК Каменев беседовал с членом ЦК Сергеевым – в Москве продолжался конфликт на тему военспецов между Троцким и Сталиным, последнего не сдержала и выраженная позиция Ленина в поддержку Троцкого.

Зря, конечно, Сталин так – без грамотного управления войсками хрен чего получится. Опасения насчет возможного перехода бывших офицеров к белым ясны, ну так кто большевикам доктор? Мы спецов изыскиваем и вербуем (нам проще, поскольку никакой ЧеКи или взятия в заложники у нас нету), вон, у Белаша в штабе уже три полковника работают, не считая чинов поменьше, по одному у Каретника и Марченко и так далее. Офицеры-то разные, среди тех, кто погоны на войне выслужил, хватает эсеров или сочувствующих эсерам, в том числе левым. Попадаются и уникумы – сторонники анархизма, только весьма и весьма умеренного. Только нам без разницы, главное, чтобы человек дело тянул и на сторону не смотрел.

Расселись в бывшей учительской, убрав со стола карты и прочее штабное имущество, вместо которого появились десяток разнокалиберных пепельниц и две настольные зажигалки. От такого приглашения к курению никто не удержался и к потолку немедля поплыли струйки сизого дыма от папирос и самокруток. Военный с ромбами курил, разумеется, понтовый «Дюшес» и морщился от вырвиглазного самосада наших командиров. Жуткое зелье, от него наверняка дохли мухи, комары и тараканы, за крыс не скажу.

Начали с разбора претензий, первым заявил Савва:

– Чотыры захидни уезда Харкивськой губернии за нашымы домовленостямы зайняти Червоною армиею, але ваши частыны заходять у Валки, Купьянськ та Вовчанськ. Бильше того, воны ведуть за собою ЧеКа!

– Ваши отряды отбили заготовленный хлеб! – немедля возбудился военный.

– Да, товарищи, – поправил пенсне Каменев, – это факт, что ваши отряды реквизируют хлеб, предназначенный для голодающих рабочих.

– Хлеб этот реквизируется чрезвычайками у голодающих крестьян, которых расстреливают направо и налево! – чуть не закричал Крат.

– Направо и налево нехорошо, – согласился военный, – но, я думаю, вы тоже не толстовцы.

– Мы за народ, – отрезал Вертельник. – За рабочих и крестьян. И не меньше за крестьян, чем за рабочих.

Каменев, напротив, говорил мягко и примирительно:

– Разрешите мне сказать, что мы тоже за рабочих и крестьян. Мы тоже за революционный порядок, не за самочинные действия отдельных частей. Мы, например, против погромов, против убийств мирных жителей…

– Где это было? – хором вскинулись Крат и Вертельник. – На наших повстанцев клевещут все!

– Как у вас с антисемитизмом? – перевел разговор Каменев.

Я чуть не ляпнул «Е трохы, тилькы для себе», но вовремя заткнулся – тема-то для Льва Борисовича животрепещущая. В мое время все знали, что вокруг Ленина сплошь инородцы и евреи – Дзержинский, Каменев, Сталин, Зиновьев и ты ды. Только с Каменевым, который по рождению Розенфельд, промашечка вышла: и папа у него крещеный в православие, и мама русская. По всем законам он – русский, а вот по черносотенным понятиям – еврей.

– Вспышки бывают, мы с ними жестоко боремся, – отрезал Голик. – Вот, по дороге сюда на одной из станций вижу плакаты расклеены. Прочел: погромного характера. Вызвал коменданта, потребовал объяснений. А он такой с улыбочкой говорит, что вполне согласен с написанным.

– Расстреляли? – вскинулся тот, что во френче с галстуком.

– Зачем же? – слегка разогнал табачный дым перед лицом я. – У нас суд есть, никаких самочинных расстрелов.

– То есть, расстреляли по суду? – упорствовал галстучник.

– Так, товарищ, никаких людей не напасешься. И без того кадеты нас всех поубивать хотят, зачем же им своими руками помогать?

– Гм… Но что решил суд?

– В штрафную роту направил, искупить провинность кровью.

Многие наши порядки заставляли гостей дивиться, например, возможность попасть в штрафную роту за антисанитарное поведение. Булгаков, тащивший противотифозную профилактику, слезно жаловался, что объяснения до бойцов не доходят или не исполняются. Вот и ввели дисциплинарную ответственность (к негодованию Крата) – за редкое мытье, за грязь и мусор, за вшей, за плевки на пол и так далее.

– А контрреволюционеров у вас, значит, нету? – галстучник попался настойчивый и я начал подумывать, что он из ЧеКа.

– Как же не быть, – улыбнулся Голик. – Полно бывших, и офицеров, и буржуев. Только мы их на работы ставим и пользу извлекаем.

– Да они же, небось, ничего делать не умеют! – развеселился Каменев.

– Ничего, улицы подметать да окопы рыть тоже кому-то надо. А насчет серьезной контры, – посмурнел Голик, – вот вам, товарищ, сведения про организацию «Азбука». Знаете такую?

Чекист не знал, а Лева выдал ему полученные в результате долгого наблюдения, недавних арестов и быстрых допросов сведения. Наша контрразведка полностью ликвидировала осведомительные пункты в Екатеринославе и Харькове, пару курьерских линий и перехватила множество сообщений из Европы, России, Турции, а также получила данные об агентуре во множестве других мест.

Пока галстучник читал приложенную к материалам справку, глаза его все больше и больше вылезали на лоб – еще бы, «Азбука» имела и внедряла агентов в штабы, органы власти, на ключевые предприятия.

– Но я советую обратить внимание вот на что, – подал еще один листок Голик. – У вас там в Киеве и Москве есть такие дамские кружки, где читают все советские газеты, приказы, листовки и так далее. Читают, обощают и раскладывают по полочкам.

– Зачем? – удивлению чекиста не было предела.

– Такой вот интересный метод разведки. Здесь обмолвка, там кусочек сведений, тут еще кусочек мозаики, а как сложить все вместе – цельная картина получается. И все это, прошу заметить, без лазутчиков и шпионов.

Совещались долго, я в конце концов сообразил, что военный и чекист изображали для нас «злого полицейского», а Каменев – «доброго», Голик потом мою догадку подтвердил. Лев Борисович вообще производил впечатление умного и образованного человека, эдакого буржуазного профессора, добродушного барина – ему бы в парламентах заседать или даже министерством рулить в какой-нибудь «цивилизованной» стране, сочувствовать народному делу, а он коммунист.

Делегация, которую сами участники называли «экспедицией», требовала от нас трех вещей: хлеба, угля и удержания фронта против Корнилова. Мы же в ответ требовали патронов, снарядов и, самое главное, признания республики. А то вроде договор есть, а признания так и нету, что навевает нехорошие подозрения игры в одни ворота. Бартер же вполне осуществим и, более того, в интересах обеих сторон.

Разумеется, Каменев не сказал ни «да», ни «нет», ограничившись формулировкой, до одури похожей на гулявшее в лихих двевяностых «я вас услышал». Весьма обтекаемо, поддержит ли он наши требования или нет – не ясно. Может, вообще забудет. Но как мне показалось, он убедился, что Приазовье не враг РСФСР. Но это и без него знали Ленин, Дзержинский, Сталин и другие, а вот будут ли они с нами обращаться как с союзником или как с мятежниками, осталось во мраке.

Экспедиция добавила еще головняка Задову – пока высокое начальство разговаривало и спорило, некоторые персонажи как можно более незаметно постарались выйти на связь с екатеринославскими большевиками. Что им передали несколько тючков с литературой не страшно, пусть изучают теорию, но могли передать и что-нибудь более серьезное, вот Задов и пытался отследить.

Он и Голик после отбытия экспедиции явились для доклада о весьма ограниченных успехах – ну не хватало на все рук и людей, но злее всего оказалась новость из Крыма. Маруся Никифорова, после множества подвигов, включая раскулачивание дамских магазинов в Харькове, решила посвятить себя подпольной работе и организации партизанского движения в Крыму. Она успела создать несколько ячеек, но затем ее выследила контрразведка.

– В тюрьме? Побег организовать можно?

– Поздно, Нестор, – уперся взглядом в стол Голик. – Там новый командующий, по его приказу не разбираясь повесили около пятидесяти арестованных.

– Кто?

– Генерал Слащев.

А эта новость еще злее. Все, что я знал о «генерале Яше», говорило, что это очень опасный противник и что просто так он сидеть в Крыму не будет. Вдовиченко отправил срочное предупреждение Нижняковскому, мы начали сгребать откуда только можно резервы, но опоздали.

Последнее сообщение пришло от Юрко с Перекопа: «Чонгарская позиция прорвана. Веду бой у Перекопа. Если не удержу, буду отступать к Днепру». Даже не глядя на карту, понятно, что положение у Нижняковского аховое – прижмут к Днепру и привет, на другом берегу в Херсоне сидят французы и греки, дальше отступать некуда.

Основной удар Слащев и его «Крымская армия» наносили на Мелитополь, это нас и спасло – в городе хватало тыловых частей корпуса Каретника. Всех, способных носить оружие, поставили в строй, всех, способных держать лопату, выгнали на рытье окопов. Заодно обновили нашу прошлогоднюю «линию обороны» у Федоровки.

Слащев добрался до города за три дня, уперся в оборону и предпринял, прямо как немцы в 1914-м, «бег к морю», только выбрав вместо моря Днепр. Но там стоял Александровск, вот между ним и Мелитополем фронт стабилизировался, если это можно так назвать. Однако, ждать от Слащева, что он будет топтаться на месте и не выкинет еще какую гадость, не приходилось.

– Мы снимаем все, что возможно, с севера и гоним в Таврию, – Белаш от последних событий осунулся, под глазами залегли мешки.

– А большевики не воспользуются? – засомневался Вдовиченко. – Они давно на Харьков зубы точат.

– Выбора нет. Если Слащева не удержим, не до Харькова будет.

Осталось придумать, как отбить Слащева хотя бы обратно в Крым. Долбить в лоб невозможно, обойти справа мешал Днепр, слева – Азовское море. По всему получалось, что нам светит позиционный фронт в сто километров.

Февраль 1919, Таврия

Никитинский перевоз у Никополя давно не видел такой движухи: между берегами, расталкивая редкие льдины, сновали разноообразные кораблики и лоханки, переправляя «Ударную группу батьки Махно». Там, на левом берегу, у Водяного, только что закончился бой – первая волна десанта захватила врасплох спавший предрассветным сном заслон слащевцев. Конные сотни, переправленные первыми, рванули вперед, перехватывая вести о нашей авантюре.

Ничего другого мы, как ни ломали головы, не придумали – надо в обход. А если Днепр мешает, то он же нам поможет. Ниже Александрова лед так и не встал, мы собрали все тачанки, подводы и кавалерию Екатеринославского корпуса, довезли по железке до Никополя, куда подошла флотилия Полонского.

Перед нами лежали сто километров ровной степи, которые требовалось проскочить одним махом и перерезать единственную коммуникацию «Крымской армии», железную дорогу от Чонгара. И вот теперь начинался бег наперегонки со временем – Слащев, чтобы избегнуть позиционного тупика, бросил в бой под Мелитополем все свои десять танков, привезенных в Севастополь союзниками. Только мы успели перекинуть в Мелитополь Щуся и его штрафной полк, как раз поимевший в Донбассе опыт борьбы с бронекоробками.

Замерзшая речка Великая Белозерка – так себе прикрытие от возможных ударов во фланг, но одноименное село мы взяли походя. Большинство белых предпочло попросту сдаться в плен – в Белозерке стояли две тыловые команды, негодные к серьезному бою, да к тому же из мобилизованных.

Теперь перед нами лежало восемьдесят верст голой степи.

– Хлопцы! Судьба наших товарищей зависит от нашей скорости! К вечеру мы должны быть в Акимовке! Смерть контре! – закончил я краткий митинг после переправы, когда тачанки, повозки обоза и кавалерийские эскадроны выстроились перед началом марша.

Штаб очень сильно сомневался в возможности рейда, в основном, из-за слабых подготовки и стойкости екатеринославских частей, и согласился только когда я вызвался командовать парадом. «Батька с нами!» дейстововало на людей лучше, чем пара бронепоездов, да еще слухи, что распускал Лютый о моем чаклунстве – энтузиазм возрос до небывалых высот.

Горны пропели «Не прозевайте трубный звук сигнала» и сразу же «Ребята, слава впереди, душа кипит в восторге!» – команду на марш.

Тронулись!

Загрохотали копыта, вздрогнула степь под колесами тачанок.

Впереди – никого, ровное и голое пространство, земля, заледеневшая до каменной твердости.

Простор!

Мчались по бокам эскадроны охранения, мчался впереди авангард, мчались широким фронтом тачанки. Злой холодный ветер бил навстречу, вышибал слезу, хлопцы кутались в башлыки, пригибались к гривам, отворачивались, пытаясь спрятать лицо хоть на несколько мгновений.

Когда кони переходили с рыси на шаг, останавливался авангард, пропускал мимо себя всю группу и, отдохнув накоротке, становился арьергардом. А на его место заступал следующий эскадрон.

Через четыре часа, под Веселой, попался разъезд слащевцев, ему наперехват помчалась сотня – догнать, не дать уйти!

– Сидор, я встану, придержи меня!

Лютый обхватил мои ноги, а я выдернул бинокль и, сколько позволяла тряска, всматривался вперед – точно, Веселое! Вон торчит труба кирпичного завода, чуть поодаль вторая.

– Раздайся!

Тачанки и конники начали маневр, охватывая село широкими крыльями. Через полчаса, разогнав тыловиков, мы помчались дальше под разбойничий посвист.

– Давааааай! – орал я от переполнявших меня чувств.

– В дым, в жестянку, в бога! – орали на соседних тачанках.

– Гайда! – орал Лютый.

К вечеру, когда уже начало темнеть, мы охватили Акимовку.

Заставы на южной стороне приняли нас за своих, и конная масса ворвалась в поселок, раскручивая над головами шашки. Следом по улицам мчались тачанки, лихо разворачиваясь на перекрестках и поливая улицы впереди дробными очередями.

Примерно треть мы взяли с налету, захватив пару сотен пленных. Дальше пошло трудней: Акимовка – последняя станция перед Мелитополем и здесь находился штаб Слащева и некоторые резервы. Нарастало сопротивление, к тому же, что греха таить, бывшие гайдамаки, которых хватало в Екатеринославском корпусе, сильно отвлекались на потрошение складов.

Вот не находись Слащев в таком же положении, то есть не зацепись он за окраины Мелитополя, еще неизвестно, чем бы все закончилось. А так белые попали в положение охотника, который поймал медведя, да тот его не пускает. Слащев бросил на Мелитополь все силы, в десяти километрах на северо-восток бухали орудия, там же перед полками фигурял сам генерал Яша.

Трижды закипала на улицах Акимовки конная схватка, трижды мы отбивали кубанские сотни, наша пехота, приехавшая с нами на телегах, закреплялась в зданиях и обкладывалась снятыми с тачанок пулеметами. Даже если мы больше ничего не сделаем, наступление белых сорвано – единственная дорога перерезана, навезенные запасы снарядов и патронов частично захвачены или уничтожены.

Очень нам вязали руки пленные – их приходилось строить в колонны и сгонять на околицы, выделяя для этого конвоиров из наших не слишком великих сил. Видок у них был так себе, совсем не орлы из «цветных дивизий», с которыми Марченко и Каретник резались в Донбассе. Вглядевшись повнимательней, я выдернул пятерых и быстро расспросил – мобилизованные в Крыму и прямо здесь, в последние дни!

– Батьку, дай гвынтивку! – взмолился один.

– Нахрена?

– Кадетов быты! Я з Новоспасивкы, Белаш мене знае!

С помощью Лютого мы устроили импровизированную фильтрацию и поставили в строй несколько десятков человек, что в нашем положении было совсем не лишним. Хотя бы для того, чтобы наконец взять станцию.

Мы уже обложили ее с трех сторон, но тут загудел паровоз, и на пути со стороны Крыма вкатился бронепоезд. На борту красовался трехцветный шеврон, под ним вилась славянская вязь «Генерал Марков». Вот сейчас в нем сообразят, что происходит, и как врежут изо всех пушек и пулеметов…

Я оглянулся – вокруг меня было человек восемьдесят, из них пять люйсистов.

– Хлопцы, за мной, в атаку!

Как мы бежали! Изо всех сил, разрывая легкие – но мы успели.

Не ожидавших такого отчаянного натиска белых перекололи, зарубили и перестреляли на ходу, а мы, не останавливаясь, проскочили дальше, прямо под борта бепо, где нас не могли достать ни пушки, ни пулеметы.

– Лютый, путь рви!

– Зараз, Батько!

И Сидор с тремя бойцами скользнул к хвосту поезда.

Командир бронепоезда, несмотря на густеющие сумерки, сообразил, что если в городе стрельба, то не все слава богу, на всякий случай приказал врезать из пулеметов «на кого бог пошлет» и решил сваливать. Паровоз пыхнул черным дымом, засвистел и подал назад, залязгали буфера, но в ответ хлопцы открыли бешеный огонь по бойницам, а пулеметчики по моей команде дружно ударили по паровозу. Пробить не пробили, но выиграли время, которое потребовалось бригаде, чтобы закрыть бронещитками смотровые щели.

Позади бепо грохнуло раз, другой, третий, состав все-таки поехал, но метров через десять первая колесная тележка соскочила с рельса и поскакала по шпалам. Поезд тут же остановился, но принялся беспорядочно палить во все стороны.

Сидор с бойцами все также вдоль вагонов дополз до меня:

– Що дали робыть?

– Предложу им сдаться.

Начал привставать, но Лютый с силой усадил меня на землю:

– Сыды, Батьку, тоби не можна, я сам!

Он вскочил, пригнулся и прошел вдоль вагона, нашел дверь, дождался паузы в стрельбе и аккуратно постучал в нее костяшками пальцев. Для доходчивости он поднял на кончике шашки к смотровому глазку свою белую папаху и помотал ей из стороны в сторону.

Несколько секунд ничего не происходило, но стрельба замолкла, а затем скрежетнули петли. Не удержавшись, я подскочил к Лютому, чтобы увидеть выглянувшего из бронедвери сухощавого офицера во флотской фуражке и кожанке, под которой белела сорочка с галстуком.

– Здесь Повстанческая армия. Бронепоезд блокирован, предлагаю сдаться, – не давая ему опомнится, выдал я скороговоркой.

– А если нет?

– Через пять минут мы развернем батарею и откроем огонь. Время пошло, – я демонстративно достал карманные часы и посмотрел на них. – Напоминаю, что мы отпускаем всех, кто дает честное слово в дальнейшем не брать в руки оружия.