Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

У атамана нашего нож пошире вашего

Март 1919, Екатеринославская губерния

Фронт против Корнилова держался, наступление на Винницу и Житомир шло по плану, Херсонская дивизия Григорьева заняла эвакуированный союзниками Николаев и продолжала наступление на Одессу. Причем настолько успешно, что французские солдаты замитинговали: одно дело стоять гарнизоном в тихом городке и совсем другое – воевать в полный рост. Хватит, с 1914 года навоевались, штык в землю, по домам! Командование пыталось задавить протест, но Григорьев подходил все ближе, и французы с греками решили, что пора и честь знать.

И свалили, после чего Григорьев разнес оборону Гришина-Алмазова и вошел в Одессу освободителем. На него немедленно пролился дождь наград, включая должность начдива-6, назначение военным комендантом Одессы и представления к ордену Красного знамени. Да что награды, трофеи ценнее! А трофеев набралось великое множество: десяток танков «Рено», уйма цистерн с бензином, тридцать тысяч винтовок, пять бронепоездов, патроны, снаряды, обмундирование, амуниция… Но «маловато будет! Маловато!» – григорьевцы сорвались в грабежи и погромы.

То есть все шло по-писаному, и вскоре нам грозило открытие третьего фронта, будто мало корниловцев в Донбассе и красных в Харькове. Немного времени оставалось, и я затребовал Полонского, только что во главе своей флотилии выхватившего Херсон из-под носа у Григорьева. Для скорости встречу назначили в Никополе, куда самый шустрый пароход догреб из Херсона за сутки.

Полонский выбрался на берег розовый и румяный, в распахнутом вороте неизменной кожанки полосатилась тельняшка, а на голове с лихим заломом сидела флотская фуражка с золотым якорьком.

Цветущий вид Евгена заставил меня налиться злобой: мы тут как ошпаренные носимся, из кризиса в кризис, а некоторые за наш счет жируют! Но Полонский жизнерадостно тряс мне руку:

– От спасибо, что вызвал! Я хоть отоспался, пока эта лайба шлепала, а то совсем зашивался!

– Что так? – оттаял я и подтолкнул Евгена ко входу в дебаркадер.

Евген скорчил недовольную. гримасу:

– Сначала Дмитро наломал дров, потом французы.

– Попов жив???

– Если бы, – безнадежно махнул рукой Полонский. – Союзники его сразу же после высадки взяли, и трех дней не прошло.

– Это что, у них такая контрразведка серьезная?

– Да какое там! Выдали, слишком многие на него зло затаили.

В точности как предполагалось.

– Ну и расстреляли его, у портовых складов, туда еще арестантов сгоняли, – Евген помолчал. – Говорят, кричал он, вроде бы даже на французском, да только его греки расстреливали. Вырывался, связывать пришлось. В последний момент пел «Интернационал».

– Помянем, – я махнул Лютому, откуда не возьмись на столе появилась бутылка и скромная закусь.

Мы тяпнули грамм по пятьдесят, занюхали ржаным хлебом, помолчали.

– Ты склады помянул, много там?

– На дивизию хватит.

– Надо вывозить.

– Уже, – улыбнулся Полонский.

Вслед за его скоростным пароходом трюхала и остальная флотилия с забитыми трюмами. Это он правильно сообразил – Херсон без Николаева и Кривого Рога, через которые туда идет железка, неудобен для удержания и удобен для атаки, по Днепру-то не навозишься. А в этих городах сейчас Красная армия, то есть григорьевцы, мало ли что им в голову ударит.

– Молодец! А скажи, Евген, а если нам приспичит вот так же вывезти склады из Одессы?

Лицо у него вытянулось:

– Так это же по морю!

– В Херсоне мореходных посудин совсем нет?

Полонский задумался.

– Есть трохи, но в Николаеве больше. Без них несколько концов придется делать, а это часов пятнадцать-двадцать в одну сторону.

На мое удивление, что так долго, Евген засмеялся и объяснил, что это же не эсминцы-«новики», которые могли бы за четыре часа обернуться. А обычные коммерческие посудины, среди которых полно парусных, хорошо если делают пять-шесть узлов, то есть километров десять в час. Но все равно, готовить логистику надо и подсуетиться к моменту, когда Григорьев устроит восстание.

Март тянулся ни шатко, ни валко, мы хоть немного пришли в себя от зимней суматохи. Я даже несколько раз ночевал в штабе вместе с Татьяной – нам выделили комнатку в одной из преподавательских квартир.

Все стороны тяжело и трудно выкарабкивались из тифа, отчего наш фронт в Каменноугольном бассейне почти застыл – Деникин убедился, что стратегических успехов ему не достичь, а тактические стачивали корпус не хуже эпидемии. Тем более у Корнилова имелись все основания ослабить Донбасский фронт в пользу Донского, где с каждым днем все серьезнее давила РККА. Мобилизации у большевиков делали свое дело, красноармейцев прибывало, Троцкий и военспецы обтесывали эту массу в настоящую армию, несмотря на возражения Сталина, Ворошилова и присных.

На очередном выезде в Юзовку меня поймал Миронов:

– Что-то мы засиделись, Нестор Иванович!

– Позиционная война, Филипп Кузьмич.

– Да мы ее на империалистической наелись, – он резко провел ладонью по горлу, – вот так!

– А вы пока готовьтесь, пополнение принимайте, конский состав ремонтируйте, будет вам работа, как распутица кончится. Только не здесь, а в другом месте.

Кончики усов-пик дрогнули, Миронов доверительно взял меня за локоть и потянул в тихий угол:

– Есть весточки с той стороны, что с дивизией Думенко не все благополучно, Борис Мокеевич в нашу сторону посматривает. Надо бы связь с ним наладить.

Заполучить второго кавалерийского начальника такого масштаба крайне заманчиво, но где гарантия, что это не провокация ЧеКа?

– Я вам Леву пришлю, Задова. Он парень толковый, связи как раз его забота.

Март 1918, село Триполье под Киевом

Трое хлопцев в кожухах, громыхая навешанным на них оружием, втолкнули в хату четвертого со связанными за спиной руками.

Сидевшие за столом люди в портупеях поверх разнокалиберных френчей и гимнастерок обернулись на вошедших.

– Ось, батьку, лазутчыка спиймалы! – доложил старший конвоиров.

– Спиймалы, ха! – передразнил связанный. – Я сам пришел, с посланием до пана атамана.

– У нас не атаман, а начдив Днепровской повстанческой дивизии! – не то с гордостью, не то с обидой заявил широченный мужик, похожий на медведя.

– Да? А какая разница?

– Москаль? – насупился сидевший по центру брюнет, отчего его одутловатые щеки стали чуть больше.

– Москаль, – сверкнул золотым зубом парень. – А вы че, москалей боитесь?

– Мы никого не боимося! – пнул его в спину конвоир.

– Ага, а чего тогда связали? Думаете, цацки отберу? – парень ловко пододвинул ногой табуретку и, пока все замерли от такой наглости, уселся. – Кто тут атаман Зеленый? Ты?

– Ану встань! – конвоир схватил парня за шиворот, но одутловатый вскинул руку, и конвоир с ворчанием отступил.

– Ну я Зеленый.

– Даниил Ильич? Письмецо у меня до вас.

– Бреше вин! Мы весь одяг обшукалы, немае ничого! – снова влез старший.

– Закачано надежно, – цикнул зубом парень. – Фраерам не найти. Короче, хотите знать, что в письме, гоните этого балдоху и развяжите меня. Ну, если москалей не боитесь.

Зеленый зыркнул на конвоиров, и они, толкаясь и суетясь, полезли обратно в двери. Медведеобразный встал из-за стола, зашел парню за спину, с шелестом выхватил шашку и просунул ее между руками и спиной. Связанный только повел плечами:

– Не бери на арапа, дядя, пуганый я.

Шашка скользнула еще раз, веревки распались.

– Ох, хорошо, – растирал кисти парень. – Ножик дайте или бритву.

Зеленый вытащил из кобуры револьвер и демонстративно положил перед собой, а потом порылся в кармане, достал перочинный ножик и запустил его по столу. Парень ловко поймал, деловито вытянул из штанов ремень, разложил его на столе и, высунув язык, надрезал кант.

– Вот моя ксива, – вытащил он кусок ткани.

– Податель сего Павел Малаханов исполняет поручение Революционного штаба Приазовской республики, – прочел четкие буквы, выведенные химическим карандашом, сидевший рядом с Зеленым долговязый с унтерскими усиками. – Печать Повстанческой армии, подпись Нестор Махно.

– Ну, положим, мы тебе верим, – положил руку на револьвер Зеленый. – С чем пришел?

– Гостя положено накормить, напоить, а расспрашивать потом, – безмятежно улыбнулся Розга.

– Напоимо и нагодуемо, – со скрытой угрозой пообещал четвертый. – Говоры давай.

– Ну хоть понырдать есть? Ваши все отобрали. Че уставились? Не знаете, что такое «нырдать»? Курево есть?

Зеленый фыркнул и, как раньше ножик, запустил по столу пачку папирос. Розга вытащил одну, размял, прикурил у того, кто разрезал веревки, сладко затянулся и выпустил дым в потолок:

– Батько хочет установить связь для совместных действий против большевиков.

Хозяева переглянулись, Зеленый прищурился:

– Чего вдруг? Он же с большевиками лучший друг.

– Хрена там, коммуняки жлобы еще те. ЧеКа у вас водится?

– Водится, – сквозь зубы ответил Зеленый, а три других выругались.

После ликвидации Свердлова и Лациса расстрелы в Киеве не прекращались ни на день. Сперва хватали «буржуев», потом «поляков», за ними «юристов» и так далее, попасть мог каждый – разбирательство проводили короткое и формальное.

– И продотряды есть? – вкрадчиво продолжил Розга.

На этот раз ругались все – хлеб требовался Красной армии, заводам и городам, зерно выгребали без жалости, чуть ли не хуже, чем немцы.

– Вот и мы ни ЧеКу, ни продотряды не любим. А большевики, вопреки договору, заняли Харьков и разоружили там наши отряды.

– И шо?

– А ни шо. Батька считает, что долго такое не вытерпеть, а раз так, надо думать, как сообща действовать.

Долговязый встал и вышел в другую комнату. Там загремели посудой, донесся женский говорок. Розга, пока Зеленый и соратники переваривали новости, осмотрелся в хате. Рушники на стенах и вокруг икон, побелка расписана цветами, на полу солома, под матицами пучки сушеных трав, оттуда же свисали вязанки чеснока и лука.

Долговязый вернулся и тут же по слову Зеленого вышел на улицу, распорядиться о караулах.

– Двигайся ближе, – пригласил Зеленый. – Сейчас снидать будем.

– Пошамать это хорошо, – обрадовался Розга.

Пока все пересаживались да ждали еды, Паша играл перочинным ножом в «пять пальцев», все убыстряя и убыстряя движение. Вернувшийся долговязый только хмыкнул:

– Ишь ты, ловко.

– Как говорит Батько, достигается упражнением.

– Пока упражняешься, пальцы поотрезаешь! – хохотнул Зеленый.

– Ну, пока целы.

Из кухни доносились запахи, от которых рот наполнялся слюной, из комода на стол перекочевали стаканчики, миски и ложки, а также бутыль вполне прозрачной горилки.

Наконец, хозяйка вынесла большой чугунок и утвердила его посредине.

– Ижте, хлопци, – улыбнулась она, собрав морщинки в уголках глаз.

– А что это? – засомневался при виде жидкого варева Розга

– Кулиш з цыбулею та салом.

– Я смотрю, ты не слишком голодный, – поддел Зеленый.

Розга молча взял ложку и принялся наворачивать.

На ночь его устроили в чулане, приставив часовых, утром хозяйка накормила голубцами с пшенной кашей, сетуя, что не успела наготовить «варенычкив зи шкваркамы», а потом Розгу представили под светлы очи Зеленого:

– Не убедил ты нас, парень.

– Мое дело не убеждать, а письмо передать. Мне не верите – так пошлите своего человека в Екатеринослав.

– Ну предположим. Так-то мы тоже за Советы без коммунистов, но какой смысл объединяться?

– Иначе поодиночке передушат. А гуртом и батька легше быты.

Четвертый крякнул:

– Дывысь, на нашому вывчывся!

Но Розга продолжил:

– Коли вы одни, вас объявят мятежниками и будут долбить всеми силами. А коли вы дивизия Повстанческой армии, то совсем другое дело.

– Так уж и другое…

– Начдив Миронов к Батьке целую кавдивизию увел, так большевики даже выдачи не требовали.

Днепровцы переглянулись – про эту историю знали. Наконец, Зеленый решил:

– Ладно, хлопче, забирай свои вещи и ступай дальше. Мы тебе проводника дадим, а сами померекаем.

Розга затянул новый ремень, рассовал по карманам курево, застегнул кожушок и поднял сидор с едой на дорогу:

– Счастливо оставаться, хоязева! Увидимся в Екатеринославе!

Март 1918, Сквира под Белой Церковью

В Сквиру Розга добрался через двое суток. Молчаливый возчик высадил его на окраине Конного рынка – вопреки названию, на нем больше торговали барахлом, лишь в одном углу сиротливо стояли две подводы и пяток лошадей.

– Такый рынок був! – внезапно буркнул возчик. – Суцильно возы та кони, сотнямы! Бисовы комунякы! Н-но!

Он сплюнул, хлестнул коника и уехал, громыхая колесами.

Розга обошел рынок, пару раз приценивался, но при этом бдительно следил за карманами и наличием патрулей. Изловив шнырявшего мальчишку, показал ему пучок разнообразных купюр:

– Будут твои, если отведешь к штабу бригады.

По небольшому городу неспешно шли обыватели, в ворота здания с вывеской «Упродком» загоняли груженые мешками возы под надзором часовых, разок промчался во весь опор посыльный, распугивая кошек и всполошив собак.

– Нам туды, – показал мальчишка, – але краще омынуты.

– А что так?

– Щоб повз ЧеКи не ходыты.

Штаб бригады выглядел стандартно: красный флаг над входом, часовой с примкнутым штыком, суета мелких начальников, треск пишущей машинки за окнами. Розга вальяжно подошел к часовому с красной лентой на папахе:

– Здорово, дядько!

– Слухаю, – не слишком приветливо отозвался тот.

– Как мне комбрига сыскать?

– А де я його тоби визьму? Нема його зараз. Треба чого, скажы мени. Я йому передам.

– Слушай, дядько, меня внимательно! Ты мне комбрига где хочешь сыщи, слышь! Скажи, мол, человек из Золотоноши пришёл, весточку притаранил…

На зов часового из штаба вышел носатый тип в кожанке, оглядел Розгу, скорчил недовольную гримасу и велел ждать. Время текло, папиросы Зеленого уже подходили к концу, а комбрига все не было. Когда Пашка совсем замерз и проголодался, вокруг штаба началась суета, и он, воспользовавшись моментом, нырнул внутрь с деловым видом, прикрывшись группой командиров и сразу забежав на второй этаж.

– Вы к кому, товарищ? – остановил его серьезный круглолицый парень лет двадцати.

– Слышь, плашкет, сыщи мне комбрига, весточка у меня из Золотоноши.

– Я комбриг.

– Брось трепаться!

– Я комбриг Особой Приднепровской бригады Шарый-Богунский, – твердо повторил парень. – Говорите, или я вызову часовых.

– Вам ге-о-де-зист нужен? – с сомнением выговорил Розга.

– Был нужен, да уже взяли… – удивился Шарый.

– А может, и я на что сгожусь?

– Может, и сгодишься. Гайда за мной!

Из соседней двери выскочил парень чуть постарше, неуловимо похожий на Лютого, попытался вклиниться между Шарым и Розгой, но комбриг отстранил его:

– Мирон, сообрази поесть нам с товарищем.

– Борщ е, тилькы вин майже охолонув.

– Неси.

Первым делом Розга выудил свои верительные грамоты и сообщения. Пока Мирон стерег дверь, Паша и Шарый тихонько разговаривали за чугунком еще теплого борща, заедая его слегка черствым хлебом.

Если Зеленому хватило месяца большевицкой власти, чтобы в голове появились сомнения, правильно ли он перешел на их сторону, то члену РКП (б) Шарому потребовался год. ЧеКа и продразверстка, на которую бригада нагляделась еще на Полтавщине, вызвали брожения, а попытки переформировать части и соединения повстанцев по штатам РККА поставила их на грань восстания. Вместо обещанных снаряжения и формы полки «Украинской советской армии» получили присланных из Великороссии комиссаров и новых командиров на место любимых бойцами.

– В бригаде пять тысяч человек и бронепоезд, мы с Батькой заодно, только дайте знать, – заключил Шарый провожая Розгу после разговора.

За месяц Паша Малаханов и другие посланцы Голика объехали два десятка атаманов, батьков и командиров. Братья Чучупаки из Холодного Яра сразу сказали «мы проты комуны та Советськой влады, за самостийнисть», военком Котовский твердо держался за большевиков, только атаман Григорьев не снизошел до прямого разговора – прислал адъютанта забрать письмо.

Март 1918, Екатеринослав

– Вьются вокруг него фармазоны и маровихеры, бороду приклеивают, – докладывал Розга по возвращении в Екатеринослав. – А он и рад слушать, уши развесил.

– Погоди, какие фармазоны? Блатные, деловые?

– Не, не из наших. Комиссаришки всякие, но по глазам видно – жулье мазевое! Посадят его на плешь, как пить дать!

После успеха с Николаевым и тем более взятия Одессы, чувство собственного величия у Григорьева зашкалило, и этому всемерно способствовали приставленные к нему большевиками советники. В РВС давно уже думали, как услать подальше слишком самостоятельного «красного маршала», а тут на карте Европы внезапно появилась «Венгерская советская республика», вот ей на помощь! Но такой хороший замысел плохо стыковался с реальностью: до Венгрии не меньше 600 километров, при этом надо перевалить Карпаты и пройти сквозь весьма недружественную Румынию. Такие задачи даже Суворову с Кутузовым не очень под силу, что уж говорить о бывшем штабс-капитане!

– Как слухи про Венгрию поползли, так в дивизии у него буза началась.

– С ним все ясно, что там с Шарым?

– Вот, он проект воззвания передал.

Я развернул листок папиросной бумаги с полустертыми буквами и вчитался:

…эти господа назвали себя «коммунистами» и начали грабить бедное население Украины и вывозить всё со спекулятивными целями в Россию. Таким образом, мы оказались под пятой разных присланных к нам комиссаров, которые ведут себя у нас ещё хуже, чем царские приставы… Вся власть на местах должна принадлежать рабоче-крестьянским советам, а в центре Совету советов без всякой партийной диктатуры… Для нас нет партии, а есть классовые интересы крестьянства и рабочих… Власть на Украине должна состоять из местных людей, то есть украинцев (всех живущих на Украине), нам не нужны оккупанты и спекулянты на коммунизме…

Как в начале 1921-го был общий лозунг «Долой продразверстку! Даешь свободу торговли!», так сейчас все желали Советы без коммунистов. Не в смысле чтоб ни единого большевика туда не избрали, а чтобы одна партия не рулила всем. Никаких выборов и голосований по партийным спискам, право отозвать депутата в любой момент – именно так мы устраивали Приазовскую республику.

Отжатый Харьков аукнулся большевикам в самом начале апреля.

После триумфального марша по Украине, когда на сторону большевиков переходили полки и уезды, вроде бы ничто не предвещало катастрофы, но несколько неловких движений – и понеслось. Помимо реквизиций зерна, коммунисты принялись насаждать коммуны. Не так, как мы – добровольно и с песнями, а загоняли в них всех подряд. Везде, где у коммунистов не было большинства, Советы разгоняли и ставили ревкомы во главе с назначенцами из центра. И без того не сильно любившая евреев крестьянская масса возроптала «ось дочекалыся – чекалы бильшовыкив, а тут якась жыдивська комуна!»

Против села бросили летучие отряды ЧеКи, ревтрибуналы заработали без остановок. Сами большевицкие эмиссары докладывали в центр о бесконтрольности органов ЧеКа, о порках и грабежах в селах.

Командарм 2-й армии Скачко прямо писал Антонову-Овсеенко:

«Глупыми бестактными выходками мелкие чрезвычкомы определенно провоцируют повстанческие войска и население на бунт против советской власти… Так дальше продолжатся не может, работа местных чрезвычаек определенно проваливает фронт и сводит на нет все военные успехи, создавая такую контрреволюцию, какой ни Корнилов, ни Краснов никогда сделать не могли… Обстановка властно диктует необходимость сведения чрезвычаек на русское положение, то есть уничтожение всех уездных и прифронтовых и оставление одних губернских и передачи всей борьбы с контрреволюцией в армиях в руки особых отделов, подчиненных командармам… В случае отказа я буду вынужден провести эту меру в пределах армии собственной властью и пусть меня тогда вешают как бунтовщика, ибо я предпочитаю быть повешенным, нежели смотреть, как все завоевания Красной Армии сводятся на нет глупостью и бестактностью всяких мелких ослов и идиотов.»

Наконец терпение лопнуло, григорьевцы обстреляли Елисаветград, начались погромы евреев, сторонников коммунистов и советской власти. Попытка арестовать Григорьева привела только к расстрелу посланных за ним чекистов, после чего атаман издал и распространил Универсал: мобилизация, беспартийные советы, свобода печати, неприкосновенность личности и Всеукраинский съезд Советов. А Совнарком УССР во главе с Петровским и Раковским – лесом.

Телеграфные аппараты раскалялись, не хватало ленты – сообщения шли потоком. Голик не спал нормально много дней подряд, принимая донесения от агентуры. Восстания и погромы захватили все правобережные губернии…

– В Белой Церкви восстание, – Голик зачитывал и откладывал сводки. – В Очакове восстание, в Николаеве левые эсеры провозгласили республику. Заняты Умань, Балта, Корсунь, Александрия, Кривой Рог.

– Что Григорьев? Что красные?

– Атаман рассылает воззвания, у красных все сыпется. Полк червонного казачества восстал, разгромил ЧеКу в Лубнах. Части РККА переходят на сторону Григорьева.

– Бердичев… Казатин… – Белаш и Вдовиченко возились над картой, нанося обстановку.

– Еще больше частей колеблются и могут в любой момент перекинуться.

– Киев?

– В Киеве паника, штаб 2-й армии перевели в Чернигов, за ним последние части и учреждения рванули.

– Чего вдруг?

– Так григорьевцы Фастов взяли, а тут еще Зеленый из Триполья наступает, того гляди, в Киеве будет.

Облом, обвал и обрушение, прямо как летом 1941-го. Верно Бакунин говорил, что свобода без социализма есть привилегия и несправедливость, а социализм без свободы – рабство и скотство. Ну какой вооруженный народ захочет добровольно в такое ярмо лезть? Вот только погромы совершенно не нужны.

Из этого бардака мы поимели неожиданный бонус: в Екатеринослав отступил бронепоезд под командой Анатолия Железнякова, посланный против григорьевцев. Но Железняк быстро убедился, что приказ выполнить невозможно, а вот лоб расшибить – запросто.

– Погромы, Нестор, – сжимал кулаки Анатолий, невысокий молодой человек с правильным лицом. – Евреев, москалей убивают без разбора. Сто, тысяча, в Елисаветграде три тысячи… Мы сколько смогли, вывезли, но бронепоезд, сам понимаешь, много не примет.

– Ты куда дальше?

– На службу пробиваться надо.

– Обратно в Красную армию? А давай к нам, у нас анархистов много, я тебе дивизион бронепоездов дам… Щусь, братишка черноморский, одним командует, ты вторым будешь, а?

Железняк сдвинул брови и минуту смотрел куда-то в угол. Потом встал, застегнул кожанку:

– Спасибо, Нестор, но я так не могу.

– Ну как хочешь. Если что, в любой момент примем.

– Договорились, – мы хлопнули по рукам, и Анатолий увел бронепоезд на север.

Вечером, когда я собирался в первый раз за неделю провести ночь в объятиях жены, мне принесли срочную телеграмму:

Изменник Григорьев предал фронт. Не исполнив боевого приказа, он повернул оружие. Подошел решительный момент – или вы пойдете с рабочими и крестьянами всей России, или откроете фронт врагам. Колебаниям нет места. Немедленно сообщите расположение ваших войск и выпустите воззвание против Григорьева, сообщив мне копию в Харьков. Неполучение ответа буду считать объявлением войны. Верю в честь революционеров – Вашу, Белаша, Вдовиченко и др.

Каменев

Ну вот и момент истины.