Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Абстрактный гуманизм и танки

Январь 1919, Приазовская республика

Небо с облаками качалось туда-сюда, и в такт ему перекатывался чугунный шар в черепе. Хотел было повернуться на бок, чтобы остановить его, но затошнило. Вцепился во что-то и только потом догадался, что перекатывается не шар, а качаются в такт шагам носилки.

– К-куда?

– Лежите, лежите, товарищ Махно! – ответил незнакомый голос.

Ну хоть «товарищ», и то хорошо. А вот крики вокруг «Батько! Хлопцы, Батько вбылы!» совсем некстати. Я попытался подняться еще раз, с трудом подавил рвоту и помахал рукой – живой, дескать!

– Лежите! – уже строго приказал тот же голос и придавил меня рукой к носилкам.

– Жывый Батьку, жывый! – гаркнул позади Лютый. – До лазарету несуть!

Тревожный гул затих, раздалось одиночное неуверенное «Ура!», его подхватили, и весь остальной путь до врачей я проделал под радостные возгласы.

– А вы куда, товарищ? Сюда нельзя, здесь лазарет!

– Мени можна, – отрезал Лютый, – я за Батька повынен буты.

Они некоторое время препирались, пока врач и медсестра аккуратно стягивали с меня папаху, бекешу и сапоги. Сразу стало холодно – в палатке топили еле-еле.

Сильные уверенные руки ощупали меня, врач удивленно хмыкнул, медсестра ойкнула. Руки прекратили мять тело и подлезли мне под голову, я чуть не взвыл и дернулся.

– Тихо, тихо, там рубец у вас, не надо руками. Маруся, давайте-ка его на бок…

Меня ловко перевернули, я не удержался и пощупал затылок.

Ого.

Там набухала здоровенная продолговатая шишка.

– Это что, когда я с коня навернулся?

– Не, Батьку, то козак на тебе замахнувся, я видбыв и вин плазом ударив.

Ох ты ж, страшно подумать, если бы он не плашмя, а лезвием достал… Да и плашмя тоже не сахар, хорошо папаха смягчила, а то бы я прямо в бою сверзился. И не очень понятно, как я до конца рубки продержался – на адреналине, что ли?

– Диагностирую у вас, товарищ Махно, контузию и сотрясение. Сейчас дам вам порошок от головной боли и отправлю в больницу.

– Мне нельзя в больницу, я армией командую!

– Вы сейчас не командарм, а больной! Извольте слушаться!

– Тогда везите в Екатеринослав, мне надо быть в центре событий.

– Зробымо, – уверенно заявил Лютый. – Не турбуйтеся, товарышу доктор, довеземо цилистю.

Дорогу в столицу Приазовской республики я проделал большей частью во сне, изредка просыпаясь, чтобы попить или съесть кашки. Ну, еще походы в туалет штабного вагона, с опорой на Сидора.

Январь 1919, Екатеринослав

До самой старой в городе больнице Мечникова довезли специальным рейсом трамвая (удивительно, но движение не останавливалось, несмотря на все неурядицы Гражданской). Разумеется, никаких корпусов в стиле советского брутализма еще даже в проекте не было, зато солидное трехэтажное здание с екатерининскими вензелями на фронтонах всколыхнуло память о детстве – тут меня пару раз лечили.

У дверей палаты встали хлопцы моей личной сотни, которых строго-настрого заинструктировал Лютый. Пропускали только врачей, медсестер и наших – первым примчался Белаш. После дежурных охов и вздохов он принялся вываливать на меня оперативную обстановку, но был застукан врачом и выставлен без разговоров. Упертые тут доктора, пофигу им, кто перед ними – есть пациент, есть режим. А кто не соблюдает – добро пожаловать отсюда.

Если только это не товарищ Махно в юбке. Татьяна ворвалась вихрем и сразу бросилась ко мне:

– Что с тобой?

– Ушибли малость, денька три полежать надо.

– Не ври мне! – ее глаза заблестели от слез, но она сдержалась и уткнулась лицом мне в грудь.

Я обнимал ее головку и пытался понять, откуда у меня это летящее состояние – последствия контузии или счастьем накрыло? Наверное, и то, и другое.

Вошедший доктор не рискнул гнать Таню, но она сама подхватилась:

– Мне надо бежать, дел невпроворот! Я тебе вещи соберу и передам!

– Беги, беги, – только и успел погладить ее по руке.

Врач, против ожидания, после ее ухода остался и, насупив брови, осведомился:

– Как вы себя чувствуете?

– Голова кружится.

– К вам еще посетитель, сможете принять?

Интересные дела, кто бы это мог быть, если Белаша гоняют, а за этого просят?

– Могу, зовите.

Вошел крайне серьезный для своих двадцати восьми лет доктор Булгаков, прижимая себе локтем папочку. Последовал доклад о мерах предотвращения тифа, о количестве разосланных в корпуса и полки циркуляров и, самое главное, о результатах инспекционной поездки. И вот они-то совсем не радовали.

– Вопреки требованиям, на постое части размещаются для проживания скученно, в неприспособленных для жилья помещениях, – зачитывал докладную Булгаков. – Командиры не обеспечивают регулярную помывку и смену белья, отчего растет завшивленность, главная причина тифа.

Ну да, всплыло читанное в далеком детстве «при чистоте хорошей не бывает вошей, тиф разносит вша – точка, и ша!»

– Ситуацию понял. Что предлагаете, Михаил Афанасьевич?

– Командиры и солдаты ни в грош не ставят авторитет всего сануправления, доктора Лося и тем более мой. Они спохватываются, только когда дело дошло до горячки! Считаю, что нужен приказ по армии за вашей подписью, и весьма срочно, уже отмечены первые случаи. Мы пока справляемся, изолируем, то есть содержим больных отдельно, но если начнется эпидемия, то есть повальное…

Остановил его, подняв ладонь:

– Я знаю, что такое эпидемия. А что с другой стороны фронта, известно?

Булгаков замялся, но потом выдал:

– До меня доходили сведения, что весьма неблагополучно.

Понятненько. У них ведь все то же самое – холод, скученность и вши, наверняка у белых эпидемия тифа. Да еще «испанка» по всему миру разгуляется, как бы нам всем в ящик не сыграть…

Приказ я написал краткий и доходчивый, обозначив вошь агентом контрреволюции, а бойцов, не следящих за своей чистотой или командиров, не умеющих организовать постой – пособниками кадетов. С подписями всех членов Революционного штаба телеграммы ушли во все концы с непременным требованием довести до каждого командира роты и зачитать на собраниях бойцов. Не знаю, удастся ли остановить эпидемию, но даже если уменьшить потери от нее, уже будет неплохо.

Голик и Задов специально навели справки через своих зафронтовых агентов – у белых и красных ситуация как бы не хуже. Эпидемия сперва жахнула по Таманской армии, от нее перескочила в Ставрополь, Астрахань и Царицын и дальше по Волге. Резко выросшая за лето Добровольческая армия тонула в проблемах с нехваткой продовольствия, фуража, обуви и теплой одежды. Неудивительно, что тиф выкашивал полки и дивизии.

Голова моя постепенно приходила в норму, военные дела тянули Вдовиченко и Белаш, милицию и общественный порядок – Савва и тот самый большевик Петр по фамилии Хвыля. На селе у Саввы все получалось замечательно, а вот в больших городах он не ориентировался – трудно человеку, выросшему в деревне, управляться в городе. Вот и подобрали ему напарника.

Заработал Культпросвет, все больше принимая на себя функции не только образовательные, но и политические – там преобладание анархистов особенно заметно. Вообще, у наших организаций и частей зачастую очень разные физиономии. В Юзовском корпусе, где воевало множество шахтеров, сильны коммунисты. В Екатеринославский влились бывшие гайдамаки, и за ним приходится смотреть в оба, как бы не выкинули фортель. Мариупольский корпус анархический, Харьковский – ни нашим, ни вашим, кавдивизия Миронова тоже, но работу Культпросвет там ведет.

Крат набрал себе в помощь нескольких ушлых ребят из бывших приказчиков и создал почти настоящий отдел снабжения, но в последнее время все чаще ныл, что у нас кончаются запасы и как бы не оказаться в том же положении, что и Добровольческая армия. Но хлопцы Голика поймали трех его сотрудников за перепродажами медикаментов и муки, после чего Крат выплеснул на них все свое негодование и сдал в суд. А суд без лишних разговоров приговорил к расстрелу. Вот не валяйся я в больнице, успел бы вмешаться – штрафной роте лишние люди не помешают, – но их весьма оперативно грохнули.

Ковырялся я во взаимоотношениях Совета и Управы, которую, по моему настоянию, разгонять не стали, просто выпихнули из нее наиболее одиозных личностей. Блюстители чистоты анархистской идеи и на Совет посматривали настороженно, а уж на Управу тем более и часто этим тыкали мне в нос. Но постепенно стало ясно, что несмотря на революционность членов Совета, в городском хозяйстве они понимают очень немного и без помощи опытных людей город просто скатится в разруху.

А опытных людей у нас все больше и больше – бегут от ЧеКи те, кого считают «буржуями» и «представителями эксплуататорских классов». Инженеры, врачи, архитекторы, профессура, техники – прослышали, что у нас тут спокойно и не голодно. А вот настоящие буржуи не особо рвутся. Нет, поначалу был наплыв, но сплыл – они же сразу полезли спекуляциями заниматься, чуть ли не целую биржу развернули, вот их и разогнали. Куда они дальше делись – не знаю, может, в Ростов, к добровольцам.

Только город уже трещит по швам, а наплыв наверняка увеличится – Красный террор никого не щадит, рубят с плеча. Потом рыдать будут горючими слезами, что нет специалистов, начнут вузы десятками создавать, а преподавателей тоже нет, пойдут выпуски недоучек. Что такой может на производстве сделать? Да только накосячить по мелочи или по крупному, но нельзя же «наших, советских инженеров» обвинять в провалах? Выищут «вредителей» из числа старых спецов и второй раз выстрелят себе в ногу.

Примерно это я пытался втолковать Артему, когда он потребовал выселять буржуазный элемент.

– В концлагеря, что ли?

– А хоть бы и в концлагеря!

– С какого хрена, позвольте полюбопытствовать?

– С такого, – набычился Артем, – что эти буржуазные подпевалы разлагающе действуют на трудящихся и создают питательную среду для заговоров!

– Вот скажи ты мне, товарищ дорогой, учение Маркса верно? – вкрадчиво поинтересовался я, потому как не помнил, успел Ленин сказать, что оно всесильно, или нет.

– Верно! – отрезал Артем.

– И никакое буржуазное учение ему в подметки не годится, так?

– Так, – Артем прищурился, подозревая с моей стороны каверзу и тут же ее дождался.

– А тогда какого хрена вы боитесь буржуазных подпевал?

Ох, как он взвился! И языки у образованных подвешены лучше, и речи у них сладкие, и льются гладко… Только непонятно, почему товарищ Сергеев, сам из студентов ИВТУ, и другие большевики, из которых хватает с университетским образованием, не могут ничего говорунам противопоставить? А насчет заговоров… Не могу сказать, что большой знаток истории органов госбезопасности, но у меня сложилось твердое впечатление, что ВЧК-ОГПУ в основном использовалось как инструмент террора и для борьбы за власть. Попытался вспомнить громкие дела с настоящими заговорами – только «Трест» и «Синдикат» на ум пришли, да они наполовину из чекистов и подставных лиц состояли. А все прочее – липовый шпионаж, промпартии всякие, право-левацкие подпольные организации и ты ды. Такое впечатление, что после смерти Дзержинского все пошло вразнос, Менжинский сам помер, а трех следующих наркомов пришлось стрелять.

Еще я пенял Артему за Белгород – товарищ Троцкий походя приказал занять город, до недавнего времени входивший в Харьковскую губернию Украинской державы. Так-то мне без разницы, я не свидомый, чтобы хотелки свои распространять на половину Белоруссии, Дон, Кубань и Зеленый клин на Дальнем Востоке, но без уведомления союзника о намерениях это выглядело совсем некомильфо. Эдак товарищ наркомвоен и Харьков походя решит прихватить.

Спор наш прервал развеселый наигрыш гармошки – личная сотня, по совместительству охрана штаба и персоны командарма, то есть меня, развлекалась под окнами:

 
Ще нэ вмэр старик Кропоткин,
Мы стоим к плечу плечо.
Перед боем выпьем водки
Иль чего-нибудь ещё!
 
 
Пулемëт трещит у брода,
В небе зарево виднО.
Или смерть, или свобода –
Нам бы что-нибудь одно!
 

– Вот, вот оно, мелкобуржуазное разложение, – буркнул Сергеев.

– В чем же? Бойцы на отдыхе, поют песни.

– Пьянство!

– Вот уж нет, глянь сам, все трезвые. С этим у нас строго, на походе ни-ни. Кстати, ты сам водку пьешь?

– Ну… бывает.

– Тогда вообще не понял, в чем претензия.

Артем махнул рукой и вышел. А я приоткрыл окно и рыкнул в парк при больнице, чтоб хлопцы не тревожили пациентов. Внизу радостно завопили «О, Батько целый!», но тут же стихли. Молодежь, самому старшему лет двадцать…

К вечеру Задов притащил недельную сводку – в Одессе образовался военный губернатор, генерал Гришин-Алмазов. То есть он сперва образовался как командир отряда офицеров, вышиб при поддержке французов из города петлюровцев и не пустил обратно. Французы от такого счастья и с подачи Василия Шульгина, который создал «Азбуку», признали его военным губернатором, а Корнилов утвердил.

Гришин довольно быстро утихомирил буйную Одессу, попросту расстреливая всех противников – что политических, что уголовников, а французы, убедившись, что настал порядок, принялись выгружать снабжение и технику, а так же на пару с греками устанавливать оккупационную зону в радиусе километров сто-сто пятьдесят от Одессы.

Примерно то же самое происходило в Херсоне, Николаеве и Севастополе. Но туда продолжалось вполне успешное наступление Украинского фронта РККА, части УНР отступали, разбегались или попросту переходили к нам или на сторону красных. В том числе Херсонская дивизия атамана Григорьева, про которого я точно знал, что он в моей истории отбил Одессу у интервентов и белых, а потом возбухнул против большевиков и был застрелен лично Махно.

Так что Правобережье волновало меня меньше, а вот Крым… Там разрасталась «Крымская армия», втягивая в себя офицеров, юнкеров, татар, а союзники снабжали ее оружием и амуницией. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать – двигаться им, кроме как в наше таврическое подбрюшье, некуда.

Но интервенты ладно, на то они интервенты, от них хорошего ждать не приходится, а вот большевики неприятно удивили. После занятия Белгорода они продолжили ползучее продвижение в нашу сторону, поскольку все наши войска действовали в Каменноугольном бассейне и на обороне Екатеринодара. В трех уездных городах Харьковской губернии (Сумах, Волчанске и Богодухове) уже появились местные ЧеКа и вовсю пошли реквизиции хлеба у крестьян. Понятное дело, что без хлеба России зарез, но опять же – почему так нагло? Или в Кремле решили, что они легко всех сковырнут?

Будь там Харьковский корпус, ничего подобного не случилось бы, но он бьется с корниловцами. Значит, надо изыскать силы, чтобы большевики не откусили еще. И надо изыскать силы подкрепить отряд Юрко Нижняковского, стерегущий крымские перешейки. А откуда их брать? Как ни крути, получается Тришкин кафтан.

Надо разворачивать армию, а то у нас она полупартизанская до сих пор – многие самовольно ездят домой «на побывку», а потом не возвращаются. Объявлять мобилизацию стремно, резко упадет качество личного состава. Остается надеяться, что к нам сами потянутся шахтеры, которым нет жизни от кадетов, и харьковские, как только распробуют ЧеКу и реквизиции.

Хорошо бы туда агитаторов заслать, но это почти что на верную смерть – что красные, что белые шлепнут не задумываясь.

А еще нарастает проблема «Где взять денег». Хоть каких, потому как совсем безденежный обмен у нас пока не получается, а за продовольствие расплачиваться надо. Банки мы все подчистую экспроприировали, буржуазия контрибуции и добровольные (нет, серьезно, добровольные) выплатила, но война жрет все со страшной скоростью. Печатать свои? Ну да, «Гей, куме, не журыся, у Махна гроши завелыся! Хто не хоче гроши брати, тому гузно будем драты!» Банкноты с такими надпечатками весело и прикольно рассматривать лет через сто, а сейчас они быстро превратятся в рулонные керенки или гетманские фантики, с которыми только в сортир ходить. Нужно нечто вроде советского червонца, но до него еще три года ждать.

В который раз пожалел, что я не чаклун-характерник, как подначивал Лютый. Наколдовал бы людей, денег и снабжения, да жил припеваючи.

Мечты схлопнулись – под окном поднялся гвалт, я встал посмотреть, что там творится. Двое из охраны крепко держали за руки парня не то гимназического, не то студенческого вида, а он вырывался и требовал отпустить. Остальные сбегались на шум, скидывая с плеч винтовки.

– Эй, хлопцы, что стряслось? – крикнул я в низкую форточку.

– Контру спиймалы! – сверкнул щербатым ртом боец в серой папахе.

– С чего решили, что контра?

– До ликарни пролизты хотив, Батьку, и на кадета схожий!

Вот еще не хватало, чтобы бойцы личной сотни решали, кто контра, а кто нет, на то у нас контрразведка имеется.

– Ну-ка, давайте его сюда, разберусь!

«Сюда» врачи не пустили, пришлось спуститься в просторный вестибюль и найти скамейку в углу. Хлопцев я разогнал на посты, только двое остались в другом углу помещения, стеречь.

Парень снял шапку, поправил расхристанное в возне пальто и пригладил волосы, обнажив высоченный лоб. Несуразный, с большими ушами и крупным носом, угловатый, совсем мальчик еще, лет пятнадцать-шестнадцать, напуган, но держался твердо.

– Как зовут?

– Анатолий.

Из городских, значит, в селах такое имя редко попадается.

– О себе поподробнее расскажите.

Он зыркнул из-под бровей вразлет, но потихоньку начал:

– Родился в Тараще, жил в Киеве, там же закончил ремесленное и думал поступать в Университет…

Ага, насчет города не ошибся и почти точно угадал «гимназиста».

– … когда бои начались, мы из Киева уехали под Фастов, потом хотели вернутся, а там ЧеКа. Сосед говорил, как Свердлова и Лациса взорвали, никакого продыха нет, лютуют.

– Есть такое. А как здесь оказались?

Он посмотрел на меня, подумал и уточнил:

– Вы же Махно, да? Нестор Иванович?

– Махно, верно. Так как же здесь оказались?

– Я в Крым пробирался.

– Далековато.

– Зато там ЧеКи нет! – с вызовом ответил парень.

– У нас тоже нет. Хочешь – оставайся, мы тебе дело найдем. Что умеешь-то?

– Электротехник я. В ремесленном у нас кружок был, физический.

– Отлично! Нам телефонисты позарез нужны. Хочешь на фронте, хочешь в бронепоезде, а хочешь – на телефонной станции здесь, в Екатеринославе.

Он пожал плечами – какая разница, где.

– Фамилия и отчество какие? – я махнул хлопцам, попросил принести мне карандаш и бумагу.

– Александров, Анатолий Петрович.

Некоторое время я молча открывал и закрывал рот, пытаясь справиться с бушевавшей в груди бурей. То-то мне этот яйцеголовый мальчишка показался смутно знакомым… Президент Академии наук СССР Александров, физик-атомщик, трижды Герой соцтруда, не хрен собачий. Только я помнил его лысым как коленка от нахватанных по жизни рентгенов.

Кое-как написал ему направление на телефонную станцию – в реале-то он неплохо воевал пулеметчиком, мосты рвал и поезда под откос пускал, три Георгия у Врангеля заработал и чудом уцелел после эвакуации белых из Крыма, – но я же себе не прощу, если его угробят на фронте!

Ох меня накрыло после этой встречи, стоило только представить, сколько же вокруг будущих гениев! Ну успел я выдернуть из круговорота Гашека, Булгакова, Александрова, а остальные? Я же знал только тех, кто выжил и пробился!

Может, рядом со мной сейчас загибается от тифа человек, который мог бы стать прославленным авиаконструктором или химиком с мировым именем? Может, сейчас тащат к стенке будущего медика или выдающегося композитора? Может, ждут своей смерти в подвалах ЧеКи или контрразведки те, кого будет очень не хватать стране – инженеры, геологи, экономисты… Как хочется спасти всех от голода, войны, террора, эпидемий! Никогда не понимал безобразно расточительного отношения большевиков к людям – ведь в точности то же самое «бабы новых нарожают», что у «прогнившего царского режима», только хуже, с полным пренебрежением к интеллектуальному потенциалу страны

Прямые потери, насколько помнил – миллионов семь человек. Три от тифа, два в боях, два в эмиграции, и это, как я подозревал, еще самым скромным счетом. Еще ведь террор, демографические потери и прочее.

Ведь если хотя бы уполовинить потери, насколько сильнее будет страна к 1940-му году, сколько в ней будет образованных людей, инженеров, техников, ученых, как поднимется промышленность… Прямо зло берет на заложенную большевиками традицию. Ленин-то прямо говорил, что «Пролетарский лозунг должен быть: гражданская война». А товарищ Троцкий, скотина такая, вообще не стеснялся: «Советская власть – это организованная гражданская война». Вот потому-то я и различал советскую (т.е. большевицкую) власть и власть Советов, вот потому-то и гасил рвущуюся наружу злобу, не давал расстреливать всех подряд или ввести чрезвычайку.

Но как донести эти мысли до окружающих? Я же не могу быть везде и всюду, останавливать каждого Щуся и Попова…

Артему-то я вдалбливал концепцию народосбережения чуть ли не ежедневно, на что он возражал, что это абстрактный гуманизм, достоевщина и христианское всепрощенчество. Типа «несть ни эллина, ни иудея» – «несть ни пролетария, ни буржуя».

– Ты, товарищ Сергеев, не передергивай. Есть и пролетарии, и буржуи, а есть и образованная прослойка, которая суть пролетарии умственного труда.

– Да какие же они пролетарии, если как буржуи живут?

– А ты классовый марксистский метод к ним примени. Средствами производства они владеют?

– Нет, – процедил Артем.

– По найму работают?

– Да, но ведь они…

– … живут точно так же, как рабочая аристократия. Мастера и так далее. Квартиры большие, жилетки с часами, дети в гимназиях. Всей разницы, что у первых университет за плечами, а у вторых и ремесленного училища может не быть. А нам и те, и другие позарез нужны будут, когда мы начнем новые заводы строить и страну поднимать.

Через три дня доктора отпустили меня из больницы в штаб, где на мою голову свалился натуральный кризис. Я знал, что эпидемия тифа расширялась и захватывала все новые районы, несмотря на грозные приказы и попытки исправить ситуацию. Заодно росли боевые потери, в некоторых полках насчитывалось едва половина бойцов.

Но вот чего я не знал, так это что корпус Деникина получил французские и английские танки и успел их применить, вызвав панику среди повстанцев.

– Сколько хоть танков-то? – уперся я лбом в ладонь над картой.

– Точно не знаем, – хмурился Голик, – стерегутся кадеты, охраняют сильно, но по нашим данным никак не больше десяти штук.

– С чего тогда паника? Это же как бронепоезд, только без рельсов. Бронеавтомобилей ведь не боятся? А танк тот же бронеавтомобиль, только с пушкой.

Лева Голик пожал плечами:

– Черт его знает… может, от неожиданности?

– Может, – я задумался. – Значит, так. Я сажусь писать листовку по борьбе с танками, а вы мне срочно сыщите Гашека, размножить ее, а потом по всем полкам и ротам.

Припомнил, как нас обкатывали танками на КМБ – действительно страшно, когда на тебя ползет такая железная дура. И это после того, как многажды видел танки в музеях и в кино и твердо знал, что их вполне успешно множили на ноль. А у наших селян за спиной такого знания нет, для них вершина техники – паровоз или локомобиль.

Кое-как набросал основные принципы – глубокий окоп, гранаты на решетку двигателя, ослепление, дымы, группы истребителей танков из знакомых с подрывным делом шахтеров и штрафников. Но пока это распечатают, пока доставят в войска, фронт может лопнуть, а надо держаться.

Даже несмотря на вспыхнувшую ссору с большевиками – наши в Харьковской губернии отбили реквизированный у крестьян хлеб, заодно вломили продотрядчикам и чекистам. В Москве поднялся вой, кое-кто с фамилией на «Т» даже предлагал объявить меня врагом советской власти, но до этого не дошло.

Но к нам на разборки выехала целая экспедиция во главе с товарищем Каменевым, полномочным представителем Совета Труда и Обороны.