Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Вы не ждали нас, а мы приперлися

Декабрь 1919, Екатеринослав

Щусь и Полонский, даром что поддатые, тут же сделали стойку, как услышали «снаряды». И мгновенно протрезвели, только Попов во сне помычал, завозился, встал и убрел, нащупывая путь рукой. А эти двое вцепиись в меня. Будто первый раз про Березань услышали, я даже не понял сначала, отчего такая реакция.

Разъяснили – если с винтовочными патронами еще так-сяк было, то вот снаряды для трехдюймовок приходилось выцарапывать чуть ли не с кровью. «Вацетис, Троцкий, где, сука, боеприпасы⁈» – полупартизанские отряды моряков и анархистов не горели желанием переформировываться в регулярные части Красной армии, ее командование, в свою очередь, не спешило эти отряды ставить на снабжение. И все бы ничего, но при этом красные командармы исправно посылали анархистов в бой, зачастую на самые тяжелые участки.

Забавно, что в этом противостоянии на стороне анархистов оказался Сталин – просто потому, что у него нарос конфликт с Троцким из-за военспецов и методов создания новой армии. Кобу поддерживало немало «царицынцев», как местных, вроде Минина, так и эвакуировавшихся с Украины вместе с Артемом – Ворошилов, Бубнов, Каменский, Пятаков…

Только за Троцким стоял вполне здоровый и дееспособный Ленин, в которого тут не стреляла Каплан и который один перевешивал всю эту свору. А также фактический начальник некоего образования на месте Генерального штаба генерал-майор Бонч-Бруевич, родной брат управделами Совнаркома (по сути, личного секретаря Ленина). И эту позицию не поколебали даже переходы на сторону антибольшевицких сил не то что комполков, а командармов из военспецов Махина, Богословского и других.

Так что когда Царицын отстояли, морячки решили сваливать, пока не поздно, в родные приазовские пенаты. И судя по тому, как резво взялась Красная армия за казаков не только красновских, но и вполне советских (а с Дона к нам валил все усиливающийся поток), очень вовремя. Методы приведения к общему знаменателю у всех этих троцких и мининых известны: в лучшем случае расстрел каждого десятого, а в худшем – поголовный.

Снарядную экспедицию образовали прямо тут, на вокзале, благо далеко ходить не нужно. Собственно бронепоезд, к нему три эшелона с пехотой и три эшелона под погрузку. Сила такая, что возможность проезда через Кривой Рог на Херсон ни у кого сомнений не вызвала. В Херсоне вроде бы власть Советов, во всяком случае, гайдамаки там едва-едва шевелились, так что можно установить контроль над городом. Днепр там вообще не замерзает, порешили мобилизовать подходящие плавсредства и артели грузчиков, да вывезти все одним махом. Если лед не встанет – то в Александровск, если встанет – то вышлем еще бронепоезд, конвоировать поезда со снарядами и прочим хозяйством.

Устаканив детали, оба моремана умчались раздавать указания, готовиться к походу и разгонять вечернюю дрему вокзала начальственным рыком и флотскими загибами в бабушку, в бога и в три господа душу мать.

Почти все морячки из команды, хоть и поддатые наравне с командирами, бодро кинулись выполнять – снаряды же! Только Попов не кинулся, поскольку на вокзале его не нашлось, и таганрогцы незнамо где шарахались.

Выяснилось это не сразу, а только когда они, одновременно довольные и злые, материализовались из ночной тьмы.

– Где вас черти носили? – рыкнул Полонский.

– Немцев кончали.

– Каких еще немцев? – не въехал Полонский.

– За Таганрог. Своей рукой в расход списал! – Попов вытащил из деревянной кобуры и продемонстрировал маузер, а таганрогская часть команды подтвердила угрюмым гулом.

Твою мать. Мы-то собирались устроить нечто вроде показательного процесса, чтобы всем стало ясно – за расстрелы пленных будем мстить беспощадно. А Попов, зараза, своим своеволием все с ног на голову поставил, теперь, получается, мы пленных расстреляли. Ну я ему и высказал все, в духе недавних матросских загибов.

– У нас, товарищ Попов, суд есть.

– Да какой суд? – поддержал Дмитрия Щусь. – Це офицеры и унтера второго батальона 71-го полка, с ними все ясно! Воны приказали наших расстреляти и расстрелом командовали! Будь-який суд бы их приговорил!

– Что немцев приговорили бы, Федос, это несомненно. Но дисциплина стоит на том, чтобы самовольных действий не допускать, эдак кто хочешь начнет стрелять кого угодно!

– Кадеты, нимцы та буржуи наши вороги! Стрелять их безо всякого суда!

– Нельзя, Федос. Надо, чтобы люди не самоуправство, а справедливость видели, тогда они за нами до конца пойдут. Я все понимаю, ожесточились вы сердцем, да кто бы не ожесточился? Только если у тебя дом сгорел, не надо другие поджигать. Не надо зло в мире множить, его и без нас не расхлебать. Наша правда должна быть выше мести!

Щусь имел что сказать, но сдержался, Попов выдохся, а Полонский отмалчивался.

– Что молчишь, Евген?

– Разбаловался он в своей ЧеКе, – буркнул Полонский, кивнув на Попова, решившего убрать маузер в кобуру.

– Хватит меня ЧеКой попрекать! – взвился Попов, заталкивая трясущимися руками пистолет в коробку, промахиваясь и сатанея еще больше. – Я оттуда сам ушел! Пусть Спиридонова и Прошьян с большевиками хоть целуются, а я не буду!

Попов, наконец, справился с деревяшкой, защелкнул крышку коробки и принялся шарить по столу в поисках выпить, но я вовремя убрал бутылку:

– Хватит.

Он еще пошипел немного, выпуская пар, а потом выдал такие расклады, что даже я обомлел. Так-то я знал, что у коммунистов с поддержкой на селе все не слава богу, но чтобы такие цифры… За лето в двадцати из тридцати губерний, оставшихся под большевиками – семьдесят восстаний и полторы сотни выступлений. К осени восстания охватили половину всех уездов.

– Под Клином, в моих родных местах, чрезвычайка так всех запугала, что бабы боялись горшок со щами на стол поставить, а то комбедовцы увидят и донесут.

– Так отменили комбеды…

В глазах Попова сверкнул черный огонь:

– Отменили, как же. В газетах пропечатали, а на местах все по-прежнему.

Н-да, весело у большевиков. Хорошо до красного террора дело не дошло, но такими темпами наверняка дойдет, и никакие мои разговоры с Лениным и Дзержинским это не отменят.

Разошлись мы друг другом недовольные.

Чем хорош большой город – так это наличием больших помещений, куда может влезть много народу. А на съезд Советов Приазовской республики приехало больше пятисот человек, так что Зимний театр мы забили под завязку. Командиры отрядов, делегаты крестьянских и рабочих Советов, подотделов, штабов и повстанцев – да, если подходить чисто с правовой точки зрения, любой юрист такое представительство опротестует. Это же не прилизанная-причесанная «демократия» с точным соблюдением квот и процедур выборов, это народная стихия. Обеспечить правильные выборы делегатов в точном соответствии с регламентом невозможно, все шевелится и меняется ежедневно, те же харьковские уезды впервые в таком участвуют, практики еще нет. Но в целом, здесь собрались именно те люди, за которыми идет подавляющее большинство населения. Народные вожаки, партизанские командиры, лихие батьки, уважаемые селяне – все прошли через мандатную комиссию, которой лихо управляла товарищ Махно.

Съезд начался со вступительной речи, в которой я обозначил цели и огласил первый наказ делегатам от Гуляй-Поля. Избрали президиум, и началась неизбежная тягомотина – приветствия. От повстанцев, от волостей, от левых эсеров, от коммунистов, от моряков. Я эту говорильню с удовольствием похерил бы, но – традиция.

Ну хоть выступали коротко и все как один призывали к единству. Дальше рутина, утверждение повестки с вопросами о земле, о программе, о текущем моменте, доклады с мест, об отношении к Советской России и к Директории.

Начали докладами с мест – где чего не хватает, как самоорганизоваться и наладить взаимопомощь.

«Съезд Советов, обсудив вопрос по докладу с мест и ознакомившись всесторонне с тяжелым положением пострадавших за дело социальной революции… » и дальше преамбула на две страницы, а потом в двух фразах решение по сути: «организовать при Советах фонды взаимопомощи, утвердить порядок их работы». Но у людей, когда они слушали «за великое дело освобождения трудовых народов всего мира», горели глаза, а я, наверное, слишком циничен для этого времени.

Но я-то еще что, вот кто циничен, так это большевики. Или это такая простота, что хуже воровства? Ночью меня подняли экстренной телеграммой: из России к нам едет правительственный поезд, просьба встретить как родных, подписано товарищем Артемом.

Хоть смурной и мутный с недосыпу, но на холодный и выметенный ради такого случая перрон я вышел в радостном предвкушении, ожидая увидеть своего рода дипломатическую миссию, с которой мы, наконец, устаканим отношения Приазовья и России.

На мосту свистнул паровоз и через несколько минут втянул на вокзал Екатеринослава состав из пяти вагонов первого класса и двух салон-вагонов, положенных министрам или большому путейскому начальству. Не хухры-мухры, сразу видно, большие люди едут, борцы за равноправие.

Первым с площадки сошел совсем старорежимный проводник в полной железнодорожной форме, даже пуговицы и кокарда с орлами, протер поручни и встал у лесенки. Вторым появился Артем, в обычном пальто и теплой шапке, а за ним повалила целая толпа, в которой я с удивлением опознал Ворошилова, Пятакова и еще пару полузнакомых лиц, которых видел то ли в Москве, то ли в учебниках истории.

С Артемом мы обнялись вполне радостно, но он сумел обломать мои ожидания парой фраз:

– Вот, познакомься, это члены нашего временного Совета народных комиссаров.

– В каком смысле «нашего»?

– Нашей республики, – разулыбался Артем.

Кажется, у евреев было специальное слово, описывающее такую сверхнаглость, и его мне напомнил обомлевший не меньше меня Задов, стоявший за моим плечом. Сквозь зубы, еле-еле слышно он пробормотал:

– Видал я всяких поцев, но чтоб такая хуцпа…

Ну что же, будем лечить.

– А что же не в Харьков?

– Харьков еще у гайдамаков, – простодушно брякнул Ворошилов.

– Н-да, задачка…

– В чем? – удивился Артем.

– Не знаю, как там в России, но у нас тут власть Советов. Вот сколько я помню, съезд еще никакого правительства не утверждал и не назначал.

– Так за чем дело стало? – усмехнулся Артем.

– Ну, товарища Клима знаю, наш, луганский, с тобой я уже давно знаком, а этих вот в первый раз вижу.

Чтобы не собачится на вокзале, всю толпу большевиков (совнаркомом я их решил не называть и всем нашим наказал поступать так же) увели кормить-поить, а тем временем я экстренно раздавал указания. Когда их предоставили в Зимний театр к открытию второго дня заседаний, начался цирк.

– Товарищи крестьяне и рабочие! – воздвигся над столом президиума Боря Вертельник, – к нам приехало новоиспеченное где-то правительство Украины, составленное только из большевиков-коммунистов. Это правительство уже собирается произвести свою большевистскую монополию над Советами. Мы все, товарищи, должны задать себе вопрос: допустимо ли это?

Зал недружелюбно зашемел, все взору устремились в ложу, куда мы усадили Артема со товарищи.

– Товарища Сергеева, известного нам по партийному прозвищу Артем, мы знаем и просим ответить на вопросы! Федор Андреевич, пожалуйте на трибуну!

Артем одернул суконный френчик и выбрался на сцену. Боря вынул листочек с подготовленными вопросами.

– Какой будет Украина, самостоятельной или зависимой от Великороссии?

– Социалистической Советской Республикой, – отчеканил Артем, – федеративно связанной с Великороссией.

– Какими войсками занимается Украина со стороны Великороссии?

– В Черниговскую губернию и далее Правобережье идут войска, сформированные в России из украинских повстанцев, отошедших в нейтральную зону во время немецкого нашествия.

– Какая власть будет на Украине?

– Советская власть,

– Какие должны быть выборы в Советы на местах?

– Относительно этого будет издан закон после, – Артем взял за горло графин, будто хотел задушить его, набулькал себе в стакан воды и махом выпил, – но мы расположены думать, что в Советы будет посылать своих людей только партия большевиков…

Гул в зале взлетел до потолка, но Артем продолжил, перекрывая шум:

– … так как все другие партии выступают против освобождения народа.

С галерки засвистели, закричали, Вертельник еле-еле угомонил собрание.

– Каким образом создано ваше правительство?

– Часть наших товарищей прибыла из Москвы, – Артем стоял, взявшись обеими руками за края трибуны и слегка наклонившись вперед. – Кандидатуры пяти комиссаров временного Совнаркома выставила партия большевиков Украины. Из них трое рабочих и два крестьянина.

– Эти два комиссара, их выбрали крестьяне? И крестьяне ли они сами?

– Они сами крестьяне, – отбил Артем. – А так как они состояли членами партии большевиков, то партия их назначила на посты комиссаров.

– Долой! – вскочил представитель от Ново-Павловской волости.

– Долой! – поддержали его и другие, Боря затряс колокольчиком.

Но зал разошелся настолько, что послышались предложения гнать самозванных комиссаров, несколько человек даже вскочили и направились к большевицкой ложе с очевидным намерением выкинуть гостей на мороз.

Ну в самом деле, приехали неизвестные хрены и с ходу объявили себя наиглавнейшими начальниками. Пришлось вступать мне, не желавший успокаиваться зал удалось кое-как утихомирить только обещанием ответить на вопросы с мест. Ну и началось…

– Где были ваши коммунистические отряды, когда мы дрались с австрийцами и немцами? – голосом, перекрывавшим грохот батареи, гаркнул Белочуб. – Удрали?

В ложе вскочил Ворошилов:

– Мы отступили в Царицын и дрались с белоказаками!

– Дрались, подтверждаю, – остановил я перепалку. – И беженцев вывезли несколько тысяч.

Паня фыркнул, но все-таки сел обратно.

– А вот скажите, товарищ, – хитро прищурил глаз повстанец с дивной фамилией Чернокнижный, – говорят, что у вас многие правительственные посты занимают бывшие николаевские генералы и офицеры. Почему в среде рабоче-крестьянского правительства находятся такие лица?

– Эти генералы и офицеры уже стали наши, многие состоят членами партии большевиков, им можно всецело доверить дело организации Красной Армии и руководство ею.

В зале откровенно заржали – про измены Махина, Носовича и Богословского знали. Я поднял руку, дождался подобия тишины и постарался пустить разговор в другое русло:

– Товарищ Артем, каково отношение России к Революционной повстанческой армии?

– Товарищи, официального соглашения еще нет, но мы предполагаем войти в такое соглашение, чтобы получать всю необходимую помощь для борьбы с контрреволюцией. Мы рассматриваем Повстанческую армию как союзную.

– Каково отношение к союзникам, которые заняли Одессу и Севастополь?

– Ввиду того, что союзники не признают советской власти, мы находимся на положении войны с союзниками.

– Перерыв? – тихонько спросил меня Вертельник.

– Перерыв.

После объявления антракта Артем отпустил кафедру и расстегнул верхнюю пуговицу френча – мне показалось, что из воротника пошел пар. Я подхватил Сергеева под руку и увел за кулисы, оставив за спиной пустой графин.

Но силен Артем, надо отдать должное – едва мы оказались в мало-мальски тихом месте, да еще в окружении товарищей по партии, он насел на меня с требованием немедленно поддержать Красную армию и начать наступление на Донбасс, Харьков и Киев – растопыренными пальцами, в трех разных направлениях. Но я знал, что ответить на такую вопиющую стратегическую нелепицу:

– А сколько у тебя, товарищ Артем, в эшелоне товарных вагонов?

– Не надо нас роскошью попрекать! – влез очкастый волосан со шкиперской бородкой. – Мы в поезде работаем!

– Спокойнее, товарищ Затонский! – осадил его Артем.

Ага, известный украинский большевик Затонский, я, кажется, видел его то ли в Москве, то ли в Курске, и насколько я помнил, он не переживет тридцать седьмой год. Впрочем, как большинство «временного совнаркома».

– Нет у нас товарных вагонов, Нестор.

– Ай-ай-ай, – притворно огорчился я и даже охватил ладонью рот и подбородок, – значит, патронов ты нам не привез?

– Да сколько можно! – взревел Артем.

– Сколько нужно, столько и можно! Обещал – так сделай!

Мы чуть было не принялись орать друг на друга, но тут очень кстати подошел Ворошилов, и я поступил иначе:

– Климент Ефремович, к вам вопрос, как командующему армией.

– Слушаю, товарищ Нестор.

– Вот скажите, можно ли воевать совсем без патронов?

– Это как, вилами, что ли? – простодушно удивился Клим. – Чушь это, конечно, нельзя!

– А вот товарищ Артем требует, чтобы мы наступали без патронов…

Сергеев довольно отчетливо скрипнул зубами.

– Да еще в трех направлениях сразу. Из Харькова мы, положим, гайдамаков выбьем, а вот с Киевом не знаю, у Петлюры тысяч сорок войска, он всяко гетманцев раньше нас выбьет.

– У товарища Махно договор с Винниченко, – шепнул на ухо соседу Затонский.

– На Дон и Донбасс идет вся армия Корнилова, нам против нее хорошо бы в обороне удержаться, да еще союзнички в Крыму в любой момент укусить могут.

– Да, где уж тут во все стороны наступать, – нахмурился Ворошилов. – Но Харьков нужен! А там мы с Петлюрой сами разберемся.

Народ в перерыве успокоился, перекурил, над самозванцами поржал и уже в нормальном состоянии приступил к рассмотрению нашей программы.

– Товарищи! – задал тон Вертельник. – Теперь я хочу сказать вам, что если раньше все силы были направлены исключительно на фронт, где стояла опасность, угроза свободе, и работу на местах некому было проводить, а от этого немало пострадала наша хозяйственная жизнь, то теперь, когда мы нанесли неприятелю удар, когда мы чувствуем себя сильнее, наше внимание должно быть обращено на устройство своей экономической и политической жизни.

Ну и понеслось. Власть – исключительно Советам. Никаких ревкомов, комбедов и тому подобного. Выборы – всеобщие, равные, тайные и без партийных списков. Власть, понимаете ли, народу, а не партиям. Но самое главное – выборы непрямые, то есть село избирает свой Совет, он избирает делегатов в Совет волостной и так далее, до самого верха. Причем делегата можно в любой момент отозвать, если не справился или занесло. Да, не очень оперативное управление получается, но у нас на этот случай есть Революционный штаб, которому дано право объявлять волости на военном положении и брать всю власть на себя. А так Советы формируют наказ, подбирают (или нанимают) сотрудников Исполкома и этот наказ ему вручают.

Земля, разумеется, крестьянам. Культурные земледельческие хозяйства, то есть опытные, показательные, поля, пасеки, фруктовые сады, питомники и леса – объявляются достоянием всего трудового народа, там предписано создавать в коммуны, артели и товарищества, дабы не терять производительности. И привлекать на работу по найму специалистов – агрономов, ветеринаров и так далее.

Заводы, ясное дело, рабочим. И точно так же, как в волостях, избираются сперва Советы участков, они делегируют в цеховые и дальше, в заводские. И тем же манером Совет нанимает инженеров, техников, бухгалтеров и даже, прости господи, менеджеров для текущего управления. То есть людей, владеющих нужными профессиями.

Вот с миром народам у нас пока не очень, кругом война. Но, основываясь на прежнем опыте, постановили вести работу среди еще не примкнувших к нам повстанцев и батек – соблазнять программой, перетягивать к себе, если не удается всех, то хотя бы часть. А коли они начинают действовать поперек, то разоружать.

В качестве министерств, пардон, наркоматов, образовали отделы при ЦИК Республики. Товарищей коммунистов из начальственных кресел подвинули почти целиком, оставив только опытного финансиста Земита, екатеринославца Квиринга, адвоката Хмельницкого и самого Артема.

А чтобы большевики не так сильно переживали, проголосовали отправку ста восьмидесяти вагонов с хлебом в Москву и Петроград – мы много сгребли из того, что не успели вывезти немцы, зерно предполагалось отдать в фонды при Советах, но вот часть пустили на помощь голодающему пролетариату.

После всех дневных свар, заседаний, споров, обсуждений резолюций, голосований и разговоров в кулуарах голова у меня гудела, как пивной котел. Не будь за спиной опыта еще первых перестроечных митингов и нескольких созывов в Госдуме – ей-ей, рехнулся бы. А так довез меня Лютый на тачанке до штаба за пять минут, и я полез на третий этаж, где мне отвели комнатку, на ходу расстегивая портупею и бекешу в надежде упасть и заснуть.

Хрен там.

Меня дожидался самолично Михаил Афанасьевич, жаждавший общения.

– Что, в санитарном управлении дел нет? – сумрачно попытался я отбояриться.

– Так я еще согласия не дал, – желчно парировал Булгаков. – Вы обещали поговорить, как немцев отобьете. Я третий день жду.

Вот же настырный… Делать нечего, пришлось послать за чаем и пригласить Булгакова к себе.

– Наша Родина находится на самом дне бедствия, – прикурил папироску Михаил, – и загнала ее туда ваша «социальная революция». Отсюда вопрос: а что будет дальше?

– Дальше мы защитим свой выбор и построим новую жизнь, – очень я не хотел углубляться в дебри теории и отвечал кратко.

– На Западе кончилась война, там зализывают раны и куют новое могущество, а мы вместо производства убиваем друг друга. И я боюсь, что мы опоздаем.

– Видите ли, Михаил, мы и без революции необратимо опоздали, – видя его недоумение, я со вздохом принялся объяснять. – Россия, по сути, скатывалась к положению колонии. Что мы продавали? Зерно, лес и так далее. Что мы покупали? Да все что угодно, от золингеновских бритв до броненосцев! То есть меняли сырье на высокотехнологичную продукцию, а такой обмен всегда неравноценен. У нас нет возможности тащиться вслед за Англий, Францией и Германией, нам надо срезать угол.

– И как вы это себе представляете? – сарказм из будущего писателя так и сочился.

– Единый план, по которому будут воздвигнуты не единичные заводы, на которые хватило денег у предпринимателей, а мощные комплексы. Например вот здесь, – я показал рукой за стену, – на Днепре, можно построить несколько электростанций, превратить Александровск и Екатеринослав в промышленные центры. В сочетании с углем Донбасса и зерном Приазовья можно совершить колоссальный рывок!

– Без помощи Запада? – он затушил папиросу в пепельничке и взялся за следующую.

Мне показалось, что табаком он забивает другую, более сильную тягу, но я все равно попросил его курить поменьше, после чего он полуотвернулся и выдыхал дым в сторону.

– Англичане могли бы дать нам в долг, памятуя, как мы били Германию, оттаскивая ее от Парижа.

– Оказанная услуга ничего не стоит. Да и проценты по долгу они бы назначили немаленькие. Запад постарается нажиться, а не помочь нам, зачем им лишний конкурент? К тому же, мы для них те же самые негры, только с белой кожей. Чужие, дикие, с непонятным языком.

Писатель замолчал на несколько минут, потрясенный этой новой идеей, я даже побоялся, что его хватит кондратий. Но нет, вместо этого к нам почти без стука ввалился Голик и огорошил так, что замертво чуть не упал я:

– Татьяну арестовали!

– Кто???

– Чекисты.

– Да откуда у нас в Екатеринославе чекисты?

– С Артемом приехали.