Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Дадим стране угля

Декабрь 1918, Каменноугольный бассейн

Партизанскую генерала Алексеева дивизию отправляли на Иловайское.

Кроме нее грузился и весь доформированный 2-й корпус, отчего вся жизнь Екатеринодара сосредоточилась возле товарной станции. На платформах, станционных пакгаузах и даже между путями громоздились горы мешков и ящиков, стояли повозки, полевые кухни, зачехленные орудия, валялись свернутые палатки. Все это надо было подать в вагоны, проверить наличие, отправить, принять следующий состав и так далее, до бесконечности.

Сотни распаренных грузчиков, скинув зимнюю одежду, с криками и руганью ворочали и тащили в вагоны имущество и запасы. Сновали телеги, брички и большие фуры, колыхалась масса людей и коней.

Роты и батальоны ожидали подачи вагонов, постукивали озябшими ногами во французских и английских ботинках, звякали прикладами о промерзшую землю или доски перронов. Командиры, кто половчее, нашли своим ротам место сесть или прилечь на тюках, партизаны лениво переговариваясь, жевали сухари, многие курили и пускали вверх струйки дыма, неотличимые на морозе от пара изо ртов. В трех местах развели костры, туда ходили греться или перехватить кипятку.

В роте Дубровина наполовину сменился состав, но за полгода опытные солдаты и казаки натаскали новичков из учащейся молодежи до приемлемого состояния. Все держались бодро и молодцевато, даже увалень Курков, удивительным образом не получивший ни единой царапины в летних и осенних боях, выглядел вполне подтянуто. Не стыдно перед начальником дивизии Третьяковым, подошедшим со своим штабом.

Генерал-майор сердито выговаривал командиру второго полка, а тот кивал и краснел – полчаса назад один из его подчиненных глупо и бессмысленно погиб, когда решил срезать путь и полез под вагоном, не видя, что к составу подают паровоз.

Третьяков закончил разнос, оглядел вытянувшихся командиров рот и батальонов, а затем поманил Дубровина:

– Михаил Иванович, первый батальон назначен на погрузку последними, будьте добры, пока ваша рота ожидает, пошлите патрули вдоль путей следить, чтобы никто без команды к составам не подходил.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Новость о зарезанном поездом разлетелась мгновенно и удерживала торопыг куда лучше, чем редкие патрули роты Дубровина. Наконец, уже к вечеру, когда в морозной дымке над головой слабо заблестели звезды, маневровый паровоз затолкал состав на предписанный батальону путь.

Чертыхнувшись при виде ободранных и грязных вагонов, Дубровин скомандовал роте погрузку, и молодняк, сразу повеселевший, полез в теплушки, громыхая котелками, чайниками и французскими касками – чего только не навезли через Новороссийск из остатков на складах Салоникского фронта.

Прежде чем отправиться на свое место в классном вагоне для офицеров, Дубровин проверил, как разместилась рота. На удивление, внутри заблаговременно навели чистоту, наполнили короба дровами и даже протопили буржуйки.

Состав дернулся – сзади прицепляли платформы с пушками 2-й Алексеевской батареи. Шефство Партизанская дивизия получила совсем недавно, в октябре, сразу после смерти Верховного руководителя Добровольческой армии генерала Алексеева от нелепого воспаления легких. Первой же по счету «именной» дивизией на два месяца раньше стали марковцы – так Корнилов решил увековечить память погибшего под Ставрополем генерала Маркова.

Поговаривали, что после ранения у Святого Креста плох Дроздовский и что его дивизия может стать именной в любой момент, но тут как бог даст. Во всяком случае, теперь популярные в войсках генералы уже (или еще) не могли оспорить сосредоточенную в руках Корнилова военную и политическую власть. Сам Лавр Георгиевич после падения Уфимской Директории потребовал себе должность Верховного правителя, но столкнулся с противодействием Колчака. Так и осталась пока Россия без правителя.

Единоличное решение Корнилова разделить армию и направить 2-й корпус в Донецкий бассейн, а остальные силы – навстречу наступающим от Царицына, Саратова и Воронежа красным, приняли молча, хотя в кулуарах бурчали. Недовольство выражали, в основном, генштабисты, считавшие, что наступать на север надо было раньше, когда Донская армия еще сохраняла силу, а теперь действовать по двум расходящимся операционным направлениям опасно. Хотя сейчас на западе добровольцам могли противостоять только разрозненные банды Махно. Также предполагалось, что 2-й корпус усилят остатки Донской армии.

Грянул оркестр, паровоз дал гудок, состав тронулся мимо подходивших к погрузке новых войск, телег с сеном для лошадей и штабелей военного добра. Уплывала стоявшая над городом морозная дымка, смешанная с терпким духом от шпал, угля и горячего масла паровозов. Уплывали заполнившие Екатеринодар и другие города важные беженцы, члены Сената и Государственного совета, депутаты Думы, безумно интриговавшие за портфели несуществующего правительства. Уплывали толпы торговцев, спекулянтов, мошенников и прочего коммерческого сброда, к которым армия относилась с презрением, но терпела, ибо они могли достать из ниоткуда полсотни вагонов с мукой или сахаром, пусть и за бешеные деньги.

Господа офицеры закинули свое небогатое имущество на верхние полки, расселись по купе, вынули спиртное, а расторопные денщики уже толпились у куба в ожидании кипятка для чая.

– Что ни говори, а решение занять угольный бассейн стратегически верное! – расставил оловянные стопочки поручик Сабуров. – Уголь, господа, если мы лишим большевиков угля, то заводы встанут, им будет нечем воевать!

– Нет уж, позвольте, Сергей Владимирович! – возразил ему командир третьей роты штабс Коноплев, продолжая давний спор. – Уголь дело, безусловно, важное, но корпусу предписано занять линию Мариуполь-Юзовка-Бахмут-Луганск, это же двести пятьдесят верст! А нас всего тридцать с небольшим тысяч, как прикажете наступать?

– У нас есть резервы, – не сдавался Сабуров. – Тыл умиротворен, для контроля достаточно оставшихся в станицах терских и кубанских казаков старших возрастов!

Дубровин промолчал, хотя имел на сей счет мнение, вынесенное из карательных экспедиций – да, две казачьи области и Ставропольскую губернию зачистили от красных, загнав их в гиблые калмыцкие степи и расстреливая всех, кого подозревали в симпатиях к Советам. Да, чеченские аулы сносили артиллерией, подавляя даже мысль о сопротивлении. Но ничего еще не закончилось – под серым пеплом, оставшимся от разгрома красных, тлели невидимые на первый взгляд угли ненависти и злости. И стоит подуть свежему ветерку или, паче чаяния, плеснуть керосинчику, пламя снова взовьется до небес. Всех не перестреляете, как крикнул тогда один из матросов в Новороссийске.

– Да-с, господа, Лавр Георгиевич безусловно прав, когда требует не давать пощады. Посмотрите, какая благодать нынче в станицах! – поддержал Сабурова капитан Зеелер, единственный аристократ в полку, хоть и отказавшийся от приставки «фон». – И очень жаль, что у нас не нашлось времени окоротить грузин!

Да уж, грузины сколько могли способствовали в Думе развалу императорской армии, а как только Россия рухнула, сбежали из Таврического дворца домой, где немедленно забыли социалистические убеждения и заделались националистами. Они даже обнаглели до того, что попытались оттяпать Сочинский округ, и пришлось производить демонстрацию силами 1-го Партизанского полка и миноносца «Быстрый».

– Вот-вот, «Грузия для грузин», – протянул Коноплев. – И ведь подумать только, крохотная окраина, которую мы всегда любили, которую не обижало правительство наше, угрожает нам, протестует, рвется на Парижскую конференцию!

– Знаете, господа, в болотах водится такая птичка, водяной бугай, – усмехнулся Дубровин, – маленькая, но орет так, что по голосу ее путают с быком.

– Именно! Этот Жордания, эсдек, так и заявил: «пусть знают золотопогонники, что все симпатии свободной Грузии на стороне РСФСР!» Каково, а?

Обсуждение грузинского вопроса прервало появление денщиков с чаем, кольцом домашней чесночной колбасы, тут же заполнившей своим запахом все купе, других припасов и свежих, прихваченных еще в Екатеринодаре, булок.

– По маленькой, господа?

Водка провалилась в горло, закуска последовала.

– Все-таки жаль, что мы не ударили на север раньше! – не слезал со своего конька Сабуров.

– Вы же знаете, Сергей Владимирович, генерал Алексеев выступал категорически против Четверного союза, а Краснов слишком заигрался с германцем.

– Ничего, зато теперь будет как шелковый! Ну-с, господа, за главнокомандующего!

Хлопнули по второй.

– Зато Махно и большевики разгромили Екатеринославский отряд, – продышался Дубровин, —а там, помимо двух тысяч офицеров, были орудия и броневики.

– Жаль, конечно, но я полагаю, что Махно мы возьмем в клещи. Союзники уже в Одессе и Севастополе, в Крымском отряде уже три тысячи человек, если им помочь, то полуостров будет так же спокоен, как Ставрополь!

– Махно может оборонять перешейки слабыми силами.

– Что такое необученные крестьяне против наших полков! – поднял третью Зеелер. – Мы сметем их одним ударом! Вы же видели их вблизи, Дубровин, что скажете?

Капитан опрокинул свою стопку и занюхал корочкой:

– Видел. У него, насколько я могу судить, неплохо организованные силы. К тому же, они наверняка за последнее время выросли.

– Пустое, капитан, пустое, – отмахнулся фон Зеелер. – Нам противостояла армия Сорокина, и где она?

Спорить дальше Дубровин не стал, а полез на полку, отговорившись желанием выспаться.

Еще до рассвета поезд прогрохотал по мосту через Дон, но краткую остановку в Ростове сделали только чтобы принять новости и шедшие вдогон приказы – срочно занимать фронт! Дубровин с сожалением посмотрел на уплывавшие назад слабые огни на Московской и Почтовой, поплотнее укрылся шинелью и заснул дальше.

Примерно в полдень началась выгрузка дивизии на станции Иловайское, но батальон Дубровина отправили дальше, на Макеевку. Крупное село, одноэтажные домики, над которыми возвышались Свято-Троицкая церковь, подъемники каменоугольных рудников, башни газоочистки над мартенами сталелитейного завода и широкие трубы коксовых печей. Угольная пыль покрывала все: въедалась в лица и руки жителей, пачкала здания и оседала на снегу черной коркой, делая Макеевку мрачной и неприютной.

Столь же мрачны показались Дубровину и жители – шахтеры и металлисты, молча провожавшие добровольцев взглядами полуприщуренных глаз. В лицо, разумеется, никто ничего не говорил, но капитан спиной чувствовал, что при первом же удобном случае эти люди сломают ему горло.

Макеевский горный округ стерегли человек триста донцов самых разных возрастов – от седобородых дедов до совсем юных казачат. Стерегли всяко, похаживали на Юзовку и прилежащие земли Екатеринославской губернии, резались с тамошними шахтерами и махновскими отрядами, отбивались, когда накатывала ответная волна. Такая вот набеговая война, напомнившая Дубровину страницы из гимназического учебника истории.

– Господа, первый батальон срочно выдвигается маршем на Ясноватую! – генерал Третьяков с ходу распределял задачи в своем штабном вагоне. – Там предполагается налет махновцев.

– Может, прямо в поезде и отправить? – осторожно уточнил командир батальона.

– Не получится, на подходе к Ханженково паровоз сошел с путей, быстрее будет пешком.

Дубровин смотрел, как строятся его люди, как встают за колонной повозки с припасами и все воинство длинной колонной вытягивается на дорогу. Надвигались и уплывали за спину бесчисленные рудничные поселки, черные от угля, как Макеевка. Уже в виду Ясиноватой натолкнулись на заслон махновцев, батальон резво распался на цепи, командир сам повел его в атаку…

Откуда и как на правом фланге появилась пулеметная батарея, Дубровин не разглядел, но в кипевшем там огне третья рота полегла почти целиком. Командир батальона кинулся поднимать уцелевших и был убит вместе со всеми чинами штаба.

– Вперед! Вперед! – орал Дубровин. – Сбить заслон, или нам конец!

– Ы-р-р-р-а-а! – утробно заголосили бывшие гимназисты, стреляя на ходу.

Капитан бежал по снежному полю, заткнув полы шинели за пояс, размахивал револьвером и в любую секунду ждал встречную пулю. Но она нашла другого – бегущего рядом юнкера с бледным лицом и расширенными глазами. Больно рвануло сердце, когда этот совсем еще мальчишка замер, уронил винтовку и осел на снег. Дубровин бежал вперед, сзади на белом голубели алексеевские погоны с наведенной масляной краской литерой «Аз».

Пулеметная батарея исчезла, как и появилась – раз, и ее нету. Пока осторожничали, проверяя, не выскочит ли она в другом месте, заслон отошел, и алексеевцы взяли Ясноватую.

Но какой ценой! Больше сотни полегло вместе с командиром, а всего батальон потерял больше трехсот человек! Несколько часов добровольцы собирали трупы и раненых – редко кому досталась одна пуля, у большинства по три-четыре ранения, многие скончались, не дождавшись врачебной помощи.

С трудом отыскали командира батальона, лежавшего среди шести тел офицеров его штаба, только так и опознали – вместо лица, развороченного пулей, осталась почерневшая маска из запекшейся крови. Погиб оптимист фон Зеелер, решивший пойти в атаку с гвардейским форсом, в рост. Легко ранило Коноплева и Сабурова. Эта встряска, как ни странно, привела мозги начальников в нужное состояние и позволила выработать пристойную тактику против жалящих ударов махновцев.

Войска бились за каждый клочок земли, многие поселки и хутора за неделю переходили из рук в руки по два-три раза. Кровавая каша замирала только на время метелей, но и тогда из снежного марева могли выскочить сани с пулеметом, дать длинную очередь по зазевавшимся и умчаться обратно, в завывание метели.

Весь маневр свелся к передвижению в поездах, что при густой сети железных дорог в Каменноугольном районе было вполне оправдано. Более того, войска жили в вагонах: рота Дубровина обзавелась шестью вагонами, батальон в придачу к ротным – своими, в том числе классным для штаба. Штаб Партизанского полка собрал себе целый эшелон с запасами патронов, снарядов, лазаретом, столовой и вагоном офицерского собрания.

Более того, в вагонах располагались штабы корпуса, дивизий, бригад, полков и так далее. В вагонах жили генерал Деникин, генерал Третьяков, офицеры, солдаты, лошади. В вагонах, загромождавших станционные пути, были кухни, гауптвахты, канцелярии, цейхгаузы, конюшни – все и вся встало на колеса и рельсы. Вагонные парки разрастались сверх всяких норм и штатов, апогеем этого безумия стало соперничество между частями на тему, чьи вагоны удобнее и лучше отделаны.

У батальонного вагона в карауле стоял толстощекий Курков в новеньком полушубке. Дубровин, проходя мимо, остановился на секунду:

– Курков, откуда у вас полушубок?

– От благодарного населения, вестимо, – расплылся в довольной улыбке алексеевец.

Дубровин чуть не плюнул – куда делись белые рыцари, воины, люди чести, для которых грабеж – несмываемый позор? Свое раздражение он вылил на Коноплева и Сабурова, но понимания не встретил. Подумаешь, полушубок.

– Бои нас измотали, господа, – баюкая раненую руку, Коноплев пристроился поближе к раскаленной буржуйке. – В ротах по пятьдесят-шестьдесят штыков вместо двухсот.

Дубровин согласно кивнул – сил говорить не было, только сегодня утром он во главе взвода отбивался от налетевших на разъезд махновцев, потерял семерых и только своевременное прибытие летучки с подмогой спасло от неминуемой гибели.

– Но мы же получали пополнение из тыла! – возразил Сабуров. – Запасной батальон полка прислал двести пятьдесят человек.

– Один раз, Сергей Владимирович, один раз. И то благодаря начдиву, Третьяков, говорят, вытряс их из инспекции запасных частей со скандалом.

– Зато они имеют опыт и хорошо обучены!

– Этого недостаточно. Мы ведем ежедневные бои и ежедневно теряем людей.

– К нам влилось немало офицеров, пробравшихся с севера и запад! Почти весь первый батальон офицерский!

– Одними офицерами сыт не будешь, – ухмыльнулся Коноплев. – Офицеры воюют прекрасно, но армий из одних офицеров не бывает, нужны солдаты. А они добровольно служить не идут.

– Генерал Деникин дал разрешение на мобилизацию бывших солдат, живущих в округе. Кроме того, наши патрули в тылу ведут повальные проверки документов и всех ранее служивших препровождают для зачисления в полки!

– Капля в море, Сергей Владимирович. Я, грешным делом, подумываю не расстреливать пленных махновцев, а ставить их в строй.

– Это опасно, – Дубровин отставил жестяную кружку с кипятком. – Они местные, могут дезертировать в любую секунду. К тому же, зная нашу повадку с расстрелами, совсем не торопятся сдаваться.

По всему фронту начальство утверждало, что махновцы также не берут пленных, но сам Дубровин этому не верил. Он помнил и разговор с Махно, и, особенно, рассказы екатеринославцев из разгромленного офицерского отряда, которых Махно отпустил под честное слово.

История эта вызвала у офицеров дивизии двоякие чувства – радости, что товарищи по борьбе уцелели, и сомнения, допустимо ли нарушать слово чести. Но после недельных споров решили, что слово, данное под угрозой смерти, не может считаться таковым. Особенно когда узнали о «клеймении» давших обещание.

– Как скотину, господа, как скотину! – матерно лаялись уцелевшие.

Хотя, зная повадки матросни, стоило бы порадоваться, что не шлепнули на месте, а всего лишь набили маленькую татуировочку, которую некоторые уже назвали «иудиным клеймом». А Дубровину порой, особенно после самогона, которым офицеры заливали душевные метания, мерещилось, что эта буква «А» под мышкой и «Аз» на погонах суть одно и то же, каинова печать.

Был, правда, среди прибившихся уникальный экземпляр – капитан Скабичевский, отпущенный без каких-либо обязательств и татуировки. Даже контрразведка возбудилась и тягала его на допросы, пока не выяснила все обстоятельства, после чего капитана назначили командиром башни бронепоезда «Офицер».

Бои продолжались, в полк и дивизию вливали различные отряды – Мариупольский, Изюмский, остатки Сводно-гренадерского полка, батальон с Салоникского фронта, но решительного перевеса достичь не удавалось.

Прощупав передовые линии корпуса, махновцы изменили тактику – вместо засад на боевые части они, пользуясь разрывами фронта, прекрасным знанием местности и помощью, которую они получали в любом рудничном поселке, просачивались малыми подвижными группами, исчезая после коротких налетов на тылы.

Командир корпуса генерал Деникин в ответ предпочел собрать оба Партизанских стрелковых и Конно-партизанский полки, а также Алексеевский артдивизион в плотную группу на узловых станциях. Вынесенные позиции обороняли роты, а то и взводы, но как только они подвергались атаке, из тыла слали эшелон с подкреплением.

Несколько дней это работало, но махновцы и тут нашли способ: малые группы прекратили налеты, зато готовили к подрыву полотно дороги. А потом одновременно обозначили атаку на Скаловую и Ларино. Два батальона помчались на выручку, первый успел, но угодил в артиллерийскую ловушку – Скаловую накрыли из десятка орудий, а пути за станцией взорвали. Второй состав просто улетел под откос.

Когда стало ясно, что еще десяток таких атак и корпус потеряет боеспособность, Деникин решил действовать бронепоездами, которые передала Донская армия, пуская их тараном вперед при поддержке пехоты и немногочисленной кавалерии.

– С кавалерией в ближайшие дни станет получше, – уверенно заявил Коноплев на очередных посиделках, когда батальон вывели в резерв на станцию Чистяково.

– Ее возьмут из воздуха? – хмыкнул Дубровин. – Наши начальники овладели цирковыми фокусами?

Он привык к самым неожиданным слухам – то о высадке в Крыму десяти французских дивизий, то о поразившей Москву эпидемии, то о каком-то волшебном «фиолетовом луче» чудовищной мощи, которым можно сжигать города – и относился к ним скептически.

– Отнюдь! – весело поднял палец штабс. – Представьте себе, господа, большевики своими жестокостями восстановили против себя все верхнедонские станицы.

– Охотно верю, а нам-то что с того?

– Нам прямая выгода: красные казачьи полки из тамошних уроженцев взбунтовались и пробиваются к нам, на Попасную и Дебальцево.

– А что же не к своим?

– Ну, вы же понимаете, там взаимное озлобление такое, что порешат сразу.

На следующий день треп Коноплева получил неожиданное подтверждение: полк перебросили на север, как раз в указанном направлении.

Весь батальон и рота Дубровина целый день атаковали Дебальцево, но махновцы ловко маневрировали огнем, заставляя платить большой кровью за каждую сажень. К вечеру, когда капитан уже думал, что придется всю ночь лежать в снегу, подошел «Офицер», Дубровин выслал к нему связиста с флажком, и через полчаса бронепоезд несколькими залпами трехдюймовок сбил махновские пулеметы.

Толкая впереди себя контрольную платформу, «Офицер» осторожно тронулся вперед, пошевеливая стволами пушек и пулеметов, выпуская в зимнюю темноту снопы искр. Рота поднялась и осторожно двигалась вслед по обе стороны полотна.

Впереди, со стороны махновцев, скрежетнули колеса по рельсам, и появилось слабо различимое во мраке пятно. Оно быстро надвигалось, Дубровин видел, что бронепоезд встал и открыл беглый огонь из головного орудия и даже попал, но поздно – тяжело груженый вагон и толкающий его паровоз домчались до цели. «Офицер» вздрогнул, заскрежетал, переднюю платформу сложило пополам и отбросило в сторону, вагон столкнулся с передней бронепощадкой и взорвался.

Взметнулся вихрь снега, щебня, все застило паром и дымом, плеснуло огнем… Дубровин, стоя в снежном поле во весь рост, заторможено смотрел, как вздыбилась стальная змея и медленно, вагон за вагоном, повалилась под откос.

Махновцы не воспользовались моментом – может, у них худо с патронами, может, их с севера прижали те самые казаки. Дубровин, выждав паузу, повел своих солдат бегом к останкам бронепоезда.

Из разбитых и перекореженных железных коробок самостоятельно выбралось всего три человека, остальных, живых и мертвых, выносили на руках и укладывали в два ряда. Из тыла торопилась санитарная двуколка, подскакивая на мерзлой земле. Последним вытащили командира башни, с проломленным боком. Дубровин застыл и не сразу опознал в раненом капитана Скабичевского: лицо его заливала кровь из рассеченной брови, но это была меньшая из проблем – из кровавого разрыва торчали белые ребра, за которыми раздувалось и схлопывалось легкое. Скабичевский шевельнул губами и слабо поманил Дубровина пальцами правой руки – левая безжизненной культей лежала вдоль тела.

– Надо… было… – тяжело дыша и напрягая последние силы проговорил артиллерист.

– Что надо? – наклонился к нему Дубровин. – Воды?

– соглашаться… – голова Скабичевского дернулась, по телу прошла судорога и он застыл, вытянувшись в струнку.

– Отмучался, – потянул фуражку с головы Курков, опять вышедший из передряги целехоньким. – Царствие небесное…

Гибель бронепоезда «Офицер» словно подкосила корпус: пропал задорный наступательных дух, ушла энергия, осталась тупая злость, и понемногу прорастало уныние. Не помогали и активно раздуваемые штабом Корнилова слухи о поставках союзниками бронированных боевых машин – танков.

Смерть Скабичевского заставила Дубровина впервые подумать о том, что ему надоело воевать. Но отставка для добровольца невозможна, оставалось мечтать о ранении.