Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

И за ней следила ГубЧеКа

Декабрь 1918, Екатеринослав

Одной Татьяной, как выяснилось, дело не ограничилось – самозванная губернская ЧеКа выселила Екатеринославскую биржу как «контрреволюционное заведение», засела в ее здании и и принялась хватать всех, кого посчитала кадетами или буржуями.

– А ты куда смотрел? – напустился я на Голика. – И Задов тоже? Что за бардак, у нас в городе неизвестно кто дома захватывает и арестами занимается!

– Мы сперва посчитали, что это под совнарком, секретариат какой, вот и упустили, – повинился Голик.

– Караулы вокруг есть?

– С ними два взвода, человек пятьдесят. И еще из коммунистического батальона переманивают.

Да уж, хуже воровства…

Мало того, что не спросясь приехали руками водить, так еще и ЧеКу с собой притащили. Предусмотрительные, не откажешь.

– Иди в штаб, вытребуй у Вдовиченко человек двадцать с люйсами, десяток тачанок с максимками, ну и сотню пеших. А, нет, я сам пойду. Пока вышли патрули, обложить здание, только тихо.

– Стрелять, если что?

– При неподчинении.

– Нестор Иванович, – внезапно подал голос притихший на время Булгаков. – Я согласен.

– Согласен на что? – я напяливал обратно бекешу, ремни и оружие.

– Работать у вас в санитарном управлении.

Интересно, это его мое отношение к ЧеКа так впечатлило или что?

– Найдите доктора Лося, скажите, что вам поручена профилактика тифа и других эпидемий.

– Но я венеролог!

– А я сапожник.

Разбуженный Вдовиченко долго не мог понять, откуда у нас ЧеКа, но когда окончательно проснулся, развил бурную деятельность. Буквально через пятнадцать минут поднятые по тревоге 1-й и 2-й Повстанческие полки оцепили квартал, где на моей памяти стоял «днепрогэс» Горсовета, извините, миськой рады. В здании биржи горел свет на втором этаже и в двух окнах первого, наружный караул отсутствовал – грелся внутри.

Главный подъезд, однако, заперли, но как это обычно бывает, упустили из виду черные лестницы и входы со двора. Пока мы препирались с дежурным, не желавшим нас пускать внутрь, Лютый, Розга и люйсисты вломились через другие двери.

Когда щелкнул замок, отъехал засов и мы вошли, нам открылась дивная картина – обошлось без стрельбы, человек десять лежали носом в пол, еще двое сидели у стены, размазывая по лицам кровавые сопли. Напротив них притулился на приступочке люйсист, пошевеливая стволом.

Мы двинулись по парадной лестнице на площадку второго этажа, шедший впереди Лютый откровенно размахивал черным маузером.

В одну секунду были открыты две тяжелые створки, и все шедшие оказались в зале биржи, а хлопнувшая в это время служебная дверь показала, что вторая группа с черного хода подошла также своевременно.

В зале сидело несколько обомлевших от нашего визита человек, в том числе Петр Шаровский, немедленно выставивший вперед ладони:

– Я никого не трогал, я только с бумагами!

Вот ведь жук, успел устроится! Ну да нам легче разгребать будет.

Плавно открылась дверь одного из нескольких кабинетов по периметру зала, оттуда вышел человек в кожанке, глаза его расширились, папка с документами упала на пол, а в руке невесть как появился браунинг. Он мигом навел его на ближайшего к нему люйсиста, но у того нервы сдали раньше, и еще до того, как чекист успел выстрелить, раструб пулемета полыхнул огнем.

Грохот потряс биржу. Зазвенели осколки витража, полетели щепки из треснувших дубовых панелей на стенах, посыпалась штукатурка, запрыгали по полу отработанные гильзы. Запах горелого пороха перебил солидные, устоявшиеся ноты бумажной пыли и восковой мастики для паркета.

Черную кожу разорвало в трех местах, чекиста отбросило к стене, он рухнул на пол, нелепо дергая ногами.

Стрельба вызвала панику во всем здании, но затихла после первой же очереди – идти с пистолетиками на пулеметы энтузиастов не нашлось даже в ЧеКа. Больше никто не оказался не только убит, но даже ранен, все чекисты предпочли добровольно сдаться. Хорошо, что Попов со Щусем и Полонским в экспедиции, они бы не посмотрели, устроили бы ту еще бойню…

Застреленного Сидор повернул на спину и удивленно присвистнул:

– Дывысь, Несторе, це ж той матрос, що з Антоновым у Лозовий був!

Я подошел, присмотрелся – точно, мрачный матрос по фамилии Богомолец, только без грандиозной выставки оружия, которую он таскал на себе в нашу первую встречу.

– Председатель ГубЧеКа, – подал тихий голос Шаровский.

– Хрен с ним, арестантки где?

Арестованных женщин за ЧеКой числилось, к счастью, немного, Татьяну нашли почти сразу.

– Ты как? – кинулся я к ней.

– Все хорошо, – слабо улыбнулась Таня.

– А чего дрожишь? – обнял я жену. – Все кончилось, бояться нечего.

– Я не боюсь, я замерзла. У меня кожушок и кожанку отобрали, а в подвале холодно.

У меня дернулась верхняя губа, обнажая зубы, арестованные чекисты поспешили отвести взгляды.

– Как они тебя взяли? Где?

– Сама пришла, – поуютней устроилась в объятиях Татьяна.

–???

– Понимаешь, они арестовали папу, я побежала вызволять.

Ну ясный перец, нет у коммунистов более страшного врага, чем коллежский асессор пятидесяти с лишним лет от роду. Хорошо хоть псевдотещу не догадались в подвал упрятать.

– Ты так больше в одиночку не делай.

– Хорошо, а где папа?

Изрядно помятого господина Ольшанского добыли из подвала, он все еще пребывал в прострации от внезапного ареста и не вышел из нее даже после двух стаканов жадно выпитой воды. Пришлось набулькать самогона, который пошел у него носом, зато привел в относительно дееспособное состояние.

Он пригладил редкие седые волосы и слабым голосом поведал, как чекисты прошлись по всем квартирам доходного дома Миренбурга. Ну да, он же прямо за углом от биржи, к тому же, там сплошь таблички на дверях с указаниями чинов и должностей – ни далеко ходить, ни искать буржуев не надо. Вот тестя и выдернули из семьи, заодно ценности конфисковали.

Он понемногу выдавливал слова, перемежаемые лишь всхлипываниями и сморканиями в платочек.

– Не поддается описанию, что мы пережили! Шрапнели так и свистели над нашим домом!

Татьяна фыркнула и вышла. Ну да, это чистые «у страха глаза велики» – что пальба батареи Скабичевского, что бой с офицерской дружиной происходили заметно дальше.

– Духовная семинария, где гуманитарные факультеты Университета, получила восемнадцать пробоин, из них восемь навылет!

Интересно, как это он посчитал, если все время, по его же словам, сидел дома?

– Два снаряда попали в общежитие семинаристов, к счастью там почти никого не было, убило всего несколько человек! Снаряды рвались в частных квартирах!

Он все больше воодушевлялся, постепенно речь его выровнялась и полилась потоком:

– В воздухе стоял невыносимый гул от пальбы! Стекла в окнах дребезжали и лопались! Дома тряслись так сильно, что падали картины со стен!

Дошло до драматических пауз и картинных жестов – асессор Ольшанский наверняка посещал все без исключения банкеты и собрания, где произносил долгие речи и тосты.

– Мы лежали на полу в передней без окон, совершенно изнуренные от бессонных ночей и беспрерывного гула. Но моральное состояние было хуже физического! Все явственнее к звукам артиллерии примешивались ружейные залпы и стук пулеметов. Осколки лязгали о камни мостовой, пули дождем сыпались на крышу. Стреляли так сильно, что уже нельзя было различать ударов! Мы все спустились в более безопасный вестибюль, – это слово он произнес на французский манер, – первого этажа и молча думали о смерти! Только ваш приход успокоил нас, обыватель ощутил некоторое облегчение, так как почувствовал организованную армию и твердую власть. И тут такое!

Он чуть было не пустился в описание чекистских мерзостей, но тут ребята притащили найденное пальто с бобровым воротником:

– Ваше?

– Да! Да! А остальное? Портисигар, портмоне, портфель…

– Пока нет возможности найти все. Давайте-ка мы отправим вас домой…

– Там стреляют! – чуть не взвизгнул Ольшанский, хотя стрельбы на улицах уже несколько дней как не наблюдалось.

– Не бойтесь, мы дадим вам сопровождающих.

– Я не дойду, я измучен…

– Вы живете за углом, неужели не осилите двести сажен?

Он встал на демонстративно дрожащие ноги, принял пальто и с видом оскорбленной невинности удалился, поддерживаемый под локотки двумя чуть не ржущими хлопцами.

Вот уж подвезло со свойственниками, надеюсь, триста метров он сможет пройти, ноги не подкосятся. Наверное, это прочитала у меня на лице вернувшаяся Татьяна:

– Не обижайся, он, в сущности, хороший человек.

– Нисколько не обижаюсь, – я чмокнул ее в висок.

Дальше кое-как не без подсказок Шаровского наладили работу: делопроизводители подавали бумаги, арестованные следователи объясняли, кого и за что взяли, а мы, как при разгрузке Александровской тюрьмы, образовали тройку и почти всех выпускали. В самом деле, не может быть основанием для ареста и обвинений в контрреволюции должность профессора университета!

Но это я так наивно полагал, а вот товарищи чекисты в свое оправдание подсунули мне циркуляр, где черным по белому член коллегии ВЧК наставлял «Не ищите в деле обвинительных улик; восстал ли обвиняемый с оружием или на словах. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы и должны решить судьбу обвиняемого». М-да, красного террора нет, а мысли есть, и что-то никто против такого подхода не возражал.

К исходу второго часа, когда работа наладилась, я решил свалить, но надежду хоть немного поспать убило явление Артема и Ворошилова.

Начали они с борзого наезда – чего это я себе позволяю?

Я даже несколько опешил, а потом со злости, что мне не дают спать, чуть не взял Артема за грудки:

– Я позволяю? Я???

– Ты арестовал сотрудников ВЧК!

– Вот это реприманд неожиданный! Буква «В», насколько я помню, означает «Всероссийская», так?

– Да, – недовольно согласился Артем и дернул меня за руку, которой я держал его за лацкан: – Да отцепись ты уже!

– А что они тут забыли, а? Ты документы Приазовских съездов Советов читал?

– Читал! И что?

– Покажи мне там место, где написано «создать чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем»! Или «призвать на помощь Всероссийскую ЧК», а?

– Все равно я требую их немедленно освободить! Сейчас же!

– Никакая республика не потерпит у себя на территории чужую или неподконтрольную тайную полицию! Да-да, не надо морщится, ЧеКа и есть тайная полиция! Вот, полюбуйся! – я сунул ему в руки пачку постановлений об аресте уже освобожденных лиц. – А мне помнится, что недавно в «Правде» один ваш товарищ писал что «задача отнюдь не состоит в физическом уничтожении буржуазии, а в ликвидации тех причин, которые порождают буржуазию».

Цитата из Ленинской статьи несколько сбила пыл Артема, он пролистал бумаги:

– Ну и что? Чиновники и профессура.

– Вот именно. Где там буржуи? Вот ты в Высшем техническом учился, у тебя хорошие профессора были? Жуковский там или Лебедев?

– Хорошие! – реанул Артем, не понимая, к чему я клоню.

– А представь, что их такой вот Богомолец арестовал, как буржуев. И кто красных инженеров учить будет? А нам тут заводы строить!

Ворошилов уловил паузу и обратился к Артему:

– Я говорил и в ЦК писал! Губернские ЧеКа пропитаны уголовщиной! Полнейшие произвол и безответственность!

Удивительное дело, Клим не утратил еще принципиальности, не переродился в вешалку для мундира и орденов.

– Иначе и быть не может, – добавил я. – Вы создали бесконтрольный орган, который сам арестует, сам расследует, сам судит и сам казнит. Лучших возможностей для злоупотреблений и придумать невозможно!

– Smart ass, – пробормотал Артем, даже не обратив внимания, как из зала вынесли завернутый в портьеру труп Богомольца.

– В общем, так. Говорил и повторюсь: буржуи здесь наши, и никому чужим резать их не позволим. У нас, товарищи, если вы не знаете, твердый революционный порядок, суд и право на защиту.

– Что, и чекистов судить будете?

– А как же, за самоуправство.

Сотрудников ГубЧеКа после допросов отправляли в арестантские роты, а мы, окончательно распростившись с надеждой на сон, устроились в одном из кабинетов и продолжили дискуссии.

Если насчет инженеров и профессоров бывший студент ИВТУ возражений не имел, то вот аресты чиновников и управляющих полагал нужными. На что я его совал носом в их же намерения – ЧеКа ведь по борьбе не только с контрреволюцией, но и саботажем, и преступлениями по должности. Вот будут среди здешних чиновников саботажники – уж мы их сразу к ногтю!

С управляющими та же беда, год назад большевики провели «красногвардейскую атаку на капитал», имея целью форсированную ликвидацию частной собственности. Банки национализировали, фабрики, заводы, железные дороги, землю – крушили не саму буржуазию, а изымали у нее экономическую базу. Дело в условиях социальной революции нужное, только кампанейщина с налету привела к уходу специалистов, а методы рабочего контроля знания и опыт заместить не могли. Результат – дезорганизация, развал и спад в промышленности. Нет производства – нет товаров. Нет товаров – нет обмена на хлеб. Нет хлеба – люди уходят из городов. Люди уходят – кирдык производству и так далее.

Вот я и давил на то, что махом проблемы решать чревато, потом не расхлебаем. Кстати, Ленин-то спохватился и с весны топил за «государственный капитализм», отчего правоверные коммунисты откладывали тонны кирпичей.

Отсылка к Ленину помогла – Ворошилов напомнил про Главкожу, созданную еще до революции, но реформированную так, что в ее комитетах треть мест осталась за «буржуями», а две трети ушло рабочим. Я добавил, что таким же образом стоит действовать и в угольной, и в сахарной промышленности, но Артем для порядку все равно бурчал, что нас пожрет стихия мелкобуржуазного разгильдяйства.

– Ну так и хорошо, что стихия! Энергии много, если ее правильно использовать – можно очень быстро продвинуться в нужном направлении. Наша сила как раз в том, чтобы чувствовать поток, уметь им пользоваться и временами немного менять направление.

– Почему немного?

– Снесет. Ты же сам говорил, что стихия. Корабль же не ходит против бури, а лавирует.

– Странно ты понимаешь революцию, Нестор.

– Я понимаю ее так, что это не расстрелы, не ЧеКа, не разверстка. Революция это братство трудящихся, свобода и взаимопомощь.

– Твоими бы устами…

На утреннее заседание съезда я приперся раздираемый зевотой. Желание спать не прогнало даже известие об отречении и бегстве гетмана, встреченное громовой овацией, а также сообщение, что «украинские советские дивизии» наступают на Чернигов.

Но больше всего делегатов взволновали ночные события – появление и ликвидация ЧеКи. Многие из товарищей, приехавших в наш район из России, крайне неприязненно относились к этой структуре, они не пожалели красок, когда большевики попытались внести на голосование вопрос о создании «Приазовской ЧеКа». Ход понятный, инициатива имеет инициатора – кто предложил, тот и осуществляет, таким нехитрым образом они пытались легализовать чрезвычайку, но обломались при дружном отпоре делегатов.

Еще коммунисты спровоцировали дискуссию, когда предложили запретить всем, кроме себя и анархистов, заниматься пропагандой. В этом решении тоже виделось двойное дно – опираясь на возможности России, запрудить республику своей литературой и агитаторами, потихоньку довести дело до идеологической монополии. Но их заткнули весьма многочисленные в наших краях эсеры и незнамо как затесавшиеся на съезд боротьбисты, а наши анархисты выступили против такого подхода «из принципа». В итоге делегаты практически единогласно утвердили свободу агитации всем социалистическим партиям. Кадетов и националистов постановили цензурировать, но в наших условиях это означает, что они смогут издаваться только при согласии профсоюза печатников, что практически нереально.

Быстро и без больших споров прошло предложение Вертельника «оказать помощь товарищам рабочим» и загрузить, насколько возможно, заводы Александровска и Екатеринослава заказами. Сельхозинвентарь в обмен на продукты, плюс некоторые наши оружейные хотелки, вроде дисков к люйсам, плюс ремонт паровозов, да мало ли… Пусть лучше делом займутся, чем коммунистов слушают – те покамест только лапшу на уши вешают, а от нас рабочие никакого худа, кроме добра, не видели.

Еще вотировали строительство эрзац-бронепоездов. Паня Белочуб нашел способ, как не расставаться с шестидюймовками – взгромоздить их на платформы, что снимет головняк с гужевой тягой и очень сильно прибавит мощи нашему бронекулаку. В который после ремонта и наладки должны влиться несколько бронеавтомобилей – как оставленных «на залегание», так и три штуки, захваченных по городам и весям.

Наконец, съезд перешел к пункту «Разное», я уж возрадовался, что вот сейчас быстренько обсудим сияющие вершины будущих заводов и довольные разойдемся.

Не тут-то было.

За последние месяцы к нам понаехало немало идейных анархистов самого разного толка. Часть из них впряглась в работу и тянула если не военные и хозяйственные, то культпросветовские дела, часть осела в больших селах или городах и влилась в местные группы. Но самые выдающиеся теоретики, чьих фамилий я никогда не слышал, малость отъевшись, попытались собрать вокруг себя идейных сторонников. Кое у кого получилось – некоторые батьки, ставшие командирами полков и батальонов, в понимании учения Прудона, Бакунина и Кропоткина сильно плавали, но желали непременно прослыть анархистами, для чего возили при себе таких вот понаехов.

Они-то и устроили нам настоящий цирк под занавес съезда.

С трибуны лохматущий, как рисовали анархистов советские карикатуристы, и весьма живописный персонаж в черном френче и пенсне излагал видение анархической идиллии, в которой не нашлось места городам. Ну вот совсем. Потрясая не сильно чистыми патлами он убеждал, что города есть рассадник эксплуатации и отчуждения человека от человека, обильно цитировал классиков учения и сыскал одобрение если не большинства, то многих. Так-то у нас движение крестьянское, а селяне к городам всегда относились недоверчиво, рассматривая их как источник всяких неприятностей, начиная от полицейских исправников и судов, заканчивая налогами и завышенными, по их мнению, ценами на промышленные товары.

В зале хохотали и подначивали патлатого – жги, мол! Делегаты окончательно забили на постоянные требования Вертельника и президиума выходить курить в коридоры или, того правильней, на улицу. Но там на курильщиков сыпался мелкий снежок, а в тепле кожушки и полушубки мгновенно промокали и забивали все запахом мокрой овчины. Так что обонять крепкий махорочный дух, может, и лучше, Борис махнул рукой, и во многих местах зала вверх потянулись сизые дымки.

– Только полное разрушение! – голосил патлатый. – Сжечь, раскатать, сровнять с землей проклятые города, заводы, биржи и железные дороги, чтобы снова не возродилась буржуазия, эксплуатация и государство!

Он дал петуха, грудь перехватило – захлебнулся собственной экзальтацией. Чтобы продышаться, он схватился за графин и налил стакан воды. В этой внезапной паузе прозвучал рассудительный голос с третьего или четвертого ряда:

– А керосин откуда брать? Или, к примеру, мануфактуру?

Зал восторженно замер, а потом прыснул смешками – в партере, в ложах, на галерке и через полминуты хохотали все. Действительно, а куда продавать зерно, если не будет городов? Сыр и молоко? Где брать подковы, ботинки, косилки и веялки, стекло и тысячи других предметов, без которых жизнь станет трудна и неудобна?

Артем махнул рукой:

– Я смотрю, у вас весело.

– Бывает.

– Ладно, с этой чушью сами разбирайтесь, я на телеграф.

Пока он выбирался из ложи, патлатого без лишних слов спихнул с трибуны Крат, и я чуть не схватился за голову – ну сейчас он даст!

– Тут товарищ верно заметил насчет керосину, – начал Филипп. – Но я хочу к этому добавить.

Он откашлялся и развернул вынутую из кармана бумажку.

– Положим, воевать можно в сшитых дома шароварах, опорках и полушубках, хотя в форме удобней. Кожаную амуницию могут делать сельские шорники, подковы ковать кузнецы, да только наковать надо много, очень много.

– Сколько, назови!

– Я, товарищи, не могу назвать точную цифру, чтобы она по всему миру не расползлась и до наших противников не долетела. Но уверяю вас, даже все наши кузнецы, если их мобилизовать, Повстанческую армию обеспечить не в состоянии.

Он хлебнул из налитого патлатым стакана и продолжил:

– Бинты, положим, мы сами можем наделать. Но где взять йод, медикаменты, инструмент врачебный? И самое главное, где взять, по самому скромному счету, несколько миллионов патронов? Не говорю уж о снарядах к орудиям, склады мы выбрали до донышка…

Патлатого под веселый свист погнали со сцены.

С разным возились до вечера, но в конце концов управились. Все, съезд завершился, теперь Гашеку работы по горло – распечатать и распространить материалы.

Телеграфный узел в здании правления Екатерининской дороги кипел: беспрерывно трещали все три аппарата, зачумленные телеграфисты только и успевали, что принимать и отправлять депеши. Хорошо еще Затонского со товарищи утром сопровадили обратно в Россию, а то вообще не продохнуть бы.

– Ну, что в мире стряслось, пока мы дурью маялись? – я тяжело уселся на свободный стул и сильно потер глаза, чтобы не слипались.

Дербенджи, старый матрос-телеграфист, а ныне начальник связи Повстанческой армии, сунул мне пучок лент и стопочку бланков с наклеенными бумажными полосками.

Так, наступление из России, заняты Гомель и Конотоп, части Украинской державы разбегаются или переходят на сторону красных. Значит, гайдамаки в Полтаве и Харькове уже в полуокружении, надо их подтолкнуть, чтоб сдернули и оставили нам города. Я показал телеграмму Вдовиченко, мы переглянулись, он кивнул и перешел к соседнему аппарату для связи с Марченко.

Донская армия под натиском из Царицына, Саратова и Воронежа разваливается, станицы Урюпинская, Усть-Медведицкая и Нижне-Чирская в руках наступающих. Казаков щемили не только на фронте, шедшие следом за войсками чекисты и комиссары вовсю устанавливали новые порядки. К нам с Дона тянулись многие, подробности рассказывали – страх и ужас, неудивительно, что казаки восстанут.

Артем долго говорил по прямому проводу с Курском и Москвой, потом устало отвалился, а телеграфист принял новое сообщение.

Начало послания, зачитанного Дербенджи, я пропустил, поскольку меня одолела зевота и я чуть не вывихнул себе челюсть, но когда услышал фамилию «Корнилов», взбодрился.

И было от чего.

За лето и осень Корнилов зачистил от красных Северный Кавказ, получил снабжение от союзников через Новороссийск и Туапсе, реорганизовал армию в три корпуса и двинулся на север. Согласно телеграмме, его войска занимали линию Новомихайловская-Егорлыкская-Торговая-Великокняжеская, примерно в ста-ста пятидесяти километрах от Ростова и угрожали левому флангу наступающих от Царицына войск.

– Пришла беда, откуда не ждали… – пробормотал я.

– Так уж и не ждали? – поддел Артем. – Генералы в Донецкий бассейн рвутся, от угля нас отрезать.

– Ну вот и хорошо, теперь я знаю, что с чекистами твоими делать.

Артем дернул подбородком вверх – ну?

– Штрафную роту создадим. Пусть на деле покажут, как умеют контру уничтожать.