Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Тыл – фронту

Март-апрель 1919, Область Войска Донского

Первое, что почуял Дубровин, когда пришел в себя – карболку пополам с кровью и гниющей плотью, а также тяжелый дух от печей. Полевой лазарет занял оба этажа станичного правления, но кирпичное здание, видимо, от старости, плохо держало тепло и его никак не удавалось протопить. Открыв глаза, капитан увидел только потолок в сеточке трещин, а попытка скосить взгляд вызвала головную боль, так что разглядеть соседа по палате удалось только на следующий день, когда внизу забегали и поднялся шум, связанный с отправкой в головной госпиталь.

Койку слева занимал забинтованный выше пояса Коноплев, который и прояснил Дубровину обстановку: здесь держали только легкораненых да еще таких, кто не выдержал бы перевозку, остальных по возможности отправляли в Ростов и Новочеркасск. Сослуживцев предполагали наладить туда же, где для их лечения и медикаментов побольше, и медицинский состав поопытней, но следующий транспорт то ли задерживался, то ли не планировался так быстро.

Оставалось хлебать лапшу на жидком бульоне, слушать принесенные ходячим Коноплевым новости, вести надоевшие уже через два часа разговоры раненых о куреве, врачах, температуре и сестрах милосердия, набранных из станичных баб…

– А что с Варенькой? – просипел Дубровин, как только смог говорить.

– Неизвестно, – дернул щекой Коноплев и зашипел от боли. – Нас без сознания привезли, ни сестры, ни врачи про нее не знают.

Оставалось надеяться, что Вареньку увезли лечить в какое-то другое место. И что забинтованные ноги смогут ходить – что с ними будет дальше, никто толком не говорил.

За окном скрипнул возок, заржала лошадь.

– Что там?

Коноплев поднялся, накинул на себя одеяло и уперся лбом в холодное стекло, за которым сыпал мокрый снег:

– Мертвых грузят. Три… четыре… еще два. Шестеро, значит.

В принципе, рассуждал Дубровин, смерть – естественный выход отсюда. В госпитале ты можешь умереть, тебя могут вылечить или отправить в Ростов. В Ростове тоже можно умереть, но могут и вылечить. Если вылечат – вернут на фронт, где ты снова можешь умереть, или получить ранение, с которым привезут в госпиталь. На колу мочало, начинай сначала. По всему выходило, что отвертеться от костлявой не выйдет, и Дубровин впервые задумался, а не помочь ли ей.

Но углубиться в такие опасные мысли не успел – через день поднялась очередная суматоха, их с Коноплевым срочно закутали в теплое, усадили на повозку, которая подвезла их даже не к госпитальному, а к вагону второго класса.

– Однако…

– Удивляешься? Лучше прикури мне папироску, – попросил Коноплев. – Я слышал, что Третьяков устроил скандал, почему его офицеры не получают должного лечения, вот нас и отправили срочным грузом.

Их подсадили в купе к подполковнику тылового вида, всей своей лошадиной мордой с небольшими усиками выражавшего недовольство. Но стоило ему вглядеться в Дубровина, как все переменилось:

– Мишка? Мишка, ты?

Он полез обниматься, и только тогда капитан узнал в случайном попутчике своего гимназического друга, Жоржа (то есть Георгия, но все звали его Жоржем) Ставицкого, некогда поэта и ловеласа. Жорж тряс верхнюю, здоровую половину Дубровина, хохмил насчет «заживет, как на собаке» и все время спрашивал, где носило старого приятеля.

Ответить не удавалось до того момента, как Жорж выговорился – за пять минут он рассказал всю свою жизнь после гимназии. Киевский университет, потом фронт и офицерство в германскую, два ордена, погоны штабса, после ранения уволился и осел в Екатеринодаре, где год назад его мобилизовал Корнилов. Служил в тылу по аудиторской части, отчего совсем не бедствовал – катался с разного рода инспекциями и комиссиями по всей подконтрольной территории, нагонял кошмары на тыловиков.

Наконец, выплеснув все и прослушав краткую историю Дубровина, он полез в чемодан, откуда выудил бутылку коньяка:

– Настоящий! Ради такого случая не грех!

Почти старорежимный проводник немедля принес стаканы и под лимончик Жорж неостановимо расписывал двум малоподвижным жертвам все расклады в штабах, хвастался вскрытыми махинациями, проклинал жлобов-союзников, ни хрена не понимающих в происходящем и позволяющих себе судить, исходя из представлений о чистенькой и законопослушной Европе. Полчаса он рассказывал о торговле кубанским зерном, которое попадало на французские корабли, пройдя через пять-шесть посредников и вздорожав раза в два. Поначалу оба офицера только плечами пожали (ну, насколько забинтованный Коноплев смог), но Жорж посмотрел на них, как на дурачков и снизошел до объяснений:

– Иными словами, мы получаем снабжения вдвое меньше, чем могли бы.

Вот тут их проняло.

Тыловую сволочь, особенно спекулянтов, на фронте, разумеется, не любили, но вот так предметно увидеть, что они не просто набивают карманы, а фактически грабят армию, которая за каждую украденную копейку расплачивается кровью и жизнями…

В Ростове их встречала маленькая, как воробышек, сестра милосердия, вряд ли она справилась бы с двумя ранеными, даже при помощи возчика, если не Жорж. Он мгновенно нашел нижних чинов, застроил их, обеспечил перегрузку в пролетку, спросил у сестры адрес госпиталя, обещал непременно проведать и откланялся.

Госпиталь встретил неистребимым запахом йодоформа и жестким порядком. Но после приема и определения в палату, потянулись все те же скучные дни: одни и те же лица, перевязки, однообразная (хоть более вкусная и обильная) еда, наскучившие темы для разговоров. Оставалось читать или дремать.

Порядок был нарушен дважды: визитом Жоржа и явлением делегации союзников.

Жорж, обряженный в белый халат, притащил полный сидор с гостинцами – кренделями, балыком, колбасой – но почти все отнял суровый доктор, оставив гостя возмущаться:

– Ну вы представляете? Хуже, чем в штабе у Корнилова: чтобы попасть к вам, надо вызвать дежурную сестру, она получит разрешение у старшей, потом вытрясет все сведения – кто я вам, с какой целью пришел, и так далее, – получит визу у главврача, минут десять будет вдалбливать правила, а потом проследит, чтобы халат непременно в рукава!

На этот раз Жорж не углублялся в результаты инспекций и закулисные механики, а просвещал насчет жизни в Ростове – концерты, театры, кабаре и все такое прочее, заодно рассказывая последние светские сплетни, ко всеобщему интересу обитателей палаты. Он так увлекся, что пропустил назначенное время, и за ним явилась лично старшая сестра с оскорбленным выражением на лице.

А на следующий день начался цирк: персонал носился как ошпаренный. Меняли белье, делали свежие перевязки, снова мыли полы и протирали стекла, палаты украсили срезанными веточками распустившейся вербы. Растревоженное состояние передалось больным и раненым, наконец, кто-то на бегу соизволил объяснить причину – в госпиталь едут союзники, английский и французский генералы.

Часов в одиннадцать в больничный парк вкатилась кавалькада из нескольких автомобилей, по всему госпиталю пронесся шепоток – приехали! Делегация бродила по коридорам, заглядывая в кабинеты и палаты, в которых ради такого случая распахивали обе створки дверей, чего обычно не делали.

Англичанин с отвисшими брылями на равнодушном лице и жовиальный француз с усишками под самым носом, оба с красными, то ли после выпивки, то ли с холода, лицами, величественно шествовали вдоль коек и раздавали папиросы и жестяные бонбоньерки с конфетами. Время от времени они задавали через переводчиков глупейшие вопросы, поскольку сведения, в какую часть тела ранен тот или иной пациент, визитерам, очевидно, на хрен не сдались.

Союзники и сопровождающие, гремя аксельбантами и наградами, приближались, распространяя плотное амбре одеколона.

Коноплев дернул носом раз, два, а потом сквозь зубы прошептал Дубровину:

– Нажрался, скотина, с самого утра, перегаром несет.

Дубровин вытаращился на товарища, но тот кивнул:

– Думал одеколоном отбить, но я чую.

Главный врач устремил на них грозный взгляд, но тут англичанин с французом добрались до сослуживцев, и Дубровин сам унюхал компрометирующий запашок.

Англичанин, дыша в сторону, что-то спросил у Коноплева, но тот изображал немого, пыжился и мычал. Главный врач покраснел, как большевицкое знамя, англичанин переспросил, но тут Коноплев пустил газы с такой силой, что задребезжали стекла.

Под дикий хохот забившихся под подушки и одеяла пациентов союзники ретировались.

Папирос и конфет товарищам не досталось, а через полчаса в палату вбежал главврач, намереваясь устроить разнос. Он набрал воздуха в грудь, но лежавший у двери больной произвел губами тот же звук, что и Коноплев ранее. Хохот накрыл палату второй раз, ржали все, в том числе и врачи. Главный отсмеялся, вытер слезы, махнул рукой и ушел.

В день выписки, когда сняли опостылевшие бинты и определили срок долечивания в двадцать дней, за Дубровиным приехал Жорж:

– Собирайся, будешь жить у меня!

– Я с товарищем, как я его оставлю?

– Еще лучше! Сможем в картишки играть! Поехали!

Еще по дороге Дубровин обратил внимание на бешеное количество офицеров на улицах. Потом, на прогулках и посиделках он убедился, что город просто набит военными, не желающими гробить себя на фронте. Они пристраивались в неисчислимые тыловые конторы, от армейских до частных, они заседали в комиссиях по разработке реформ, они служили репортерами в газетах, они симулировали болезни, они скатывались в спекулянтское болото.

– Черт побери, из них же можно составить офицерскую дивизию! – пристукнул костылем Дубровин.

– И не одну, – флегматично ответил Жорж, – в Новочеркасске, Екатеринодаре, Ставрополе и Новороссийске то же самое.

– С-суки… – выдохнул сквозь сжатые зубы Коноплев.

– Они самые. Гнилая интеллигенция, ни нашим, не вашим, моя хата с краю.

Вечером, за самоваром, когда все скинули осточертевшие кителя и гоняли чаи в одних нижних рубахах, Коноплев вдруг замер и спросил, ни к кому особо не обращаясь:

– За кого мы воюем? Вот за этих, жрущих и срущих?

– За единую и неделимую, – посерьезнел Жорж.

– Они ее продадут и пропьют.

– Так всегда было. Кто-то рубился с татарами на Куликовом поле, кто-то набивал кубышку.

Тот вечер камнем лег на душу Дубровину. Жорж говорил тихо, но веско, выдавая давно и многажды обдуманное.

– Но вы скажите, подполковник, – настаивал Коноплев, – почему случилась революция?

– Она не могла не случится. В России последние двадцать лет сильно выросла доля тех, кому не было двадцати.

– Так молодежь, студенты, юнкера, гимназисты воюют у нас против большевиков!

– Это, к сожалениею, не вся молодежь, – горько усмехнулся Жорж. – Большая ее часть не имела перспектив, наша система образования не могла переварить всех, а экономическая жизнь не давала шансов на приличный заработок. Вот вам и почва для всяких революционных идеек.

– Но вы же сами говорите про двадцать лет! – чуть не выронил папиросу Коноплев. – Двадцать лет назад ничего похожего не было! Да, бунты и террор 1905-го года, но их свели на нет!

– Война, мой друг. Война. За каким чертом мы в нее полезли, я и сам не знаю.

– Проливы? – отхлебнул чаю Дубровин.

– Чушь, Миша. Чтобы англичане отдали нам Проливы? Чтобы мы нависли над Суэцким каналом? Да ни в жизнь!

– Так что война? – вернул тему Коноплев.

– Война дала этой самой молодежи оружие, а наш обожаемый монарх и его окружение попросту не предвидели, чем это кончится. Несколько миллионов человек, обученных и привыкших убивать, с винтовками в руках и ветром в голове, – Жорж посмурнел еще больше. – Результат мы можем увидеть вокруг.

Частые прогулки по Ростову вышли Дубровину боком, вернее, ногой – она ныла все сильнее, наконец, Жорж пресек все возражения и потащил друга к профессору Напалкову:

– Не к гарнизонным же коновалам тебя вести, а тут частная клиника, все по высшему разряду.

– Погоди, какой Напалков? – всполошился Коноплев. – Николай Иванович? Тот, у которого Дроздовский умер?

– Дроздовский умер, а сколько выжило? Пошли, Миша, не капризничай.

Пролетка двигалась мимо сиротского института, в саду которого чинными парами гуляли девочки в одинаковых серых пальтишках.

– Вот ради них вы воюете, – буркнул Жорж.

Классные дамы в этот момент собрали своих воспитанниц и повели строем в здание.

– Прямо как у нас в кадетском, – загрустил Коноплев.

Ассистенты сняли с Дубровина валенки и одежду, и за него принялся сам профессор, небольшой человек с огромными ручищами хирурга. Страшно ругаясь и проклиная неумех из госпиталя, он прочистил рану, нанес мазь и оставил перевязку ассистентам.

На следующий день ноге стало заметно лучше, а тут еще Дубровину и Коноплеву выплатили содержание, которое задерживали уже три месяца. Организовал это Жорж, а на благодарности отмахнулся:

– Я уезжаю в Таганрог, вернусь на Пасху, должны же у вас остаться какие-нибудь деньги?

В его отсутствие сослуживцы чуть не перессорились: Коноплев впал в черную меланхолию и начал проповедовать необходимость массовых расстрелов.

– Да ты прямо как помещик Поскудников, – поддел его Дубровин.

– Кто?

– Поскудников, у Салтыкова-Щедрина, не помнишь?

– Нет…

– Он признавал «небесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих», – процитировал по памяти Дубровин.

– Ну и правильно! – обиделся штабс-капитан. – Всех к стенке!

До возвращения Жоржа они почти не разговаривали, но Ставицкий вернулся радостный и возбужденный настолько, что его состояние передалось остальным.

– Айда в ресторан! – обнял он алексеевцев за плечи. – Есть отличный повод!

– У тебя день рождения?

– Нет, все гораздо лучше, – сиял Жорж.

– Наследство от Ротшильдов?

– Нет, мы вскрыли та-акую аферу, – Жорж поцеловал кончики пальцев, – ох, теперь головы полетят!

– А нам-то что с того? – скепсиса Коноплева хватило бы на десятерых.

– Вам-то как раз с этого много, они там к складам снаряжения присосались, а большие чины их покрывали. Айда в ресторан, как раз Пасха, разговеемся!

От мысли гулять там же, где швырялась деньгами вся эта спекулянтская и тыловая сволочь пополам с откровенными кокотками и вроде как приличными дамами, фронтовики отказались наотрез.

– Но надо же как-то отметить… – растерялся неунывающий Жорж.

– Давай сделаем доброе дело! – предложил Дубровин.

Коноплев и Ставицкий уставились на него с интересом.

– Я вот что подумал, – неожиданно засмущался Дубровин, – сиротский институт…

– Там гулять? – вытаращился Жорж. – Это, пожалуй, чересчур, хотя к ним и офицерскую казарму подселяли…

– Да нет же! Ты их видел? Сироты, все одинаковые, радостей почти никаких, а тут Пасха!

– И?

– Купим пирожных, отвезем в подарок.

Идею приняли без возражений, на извозчике добрались до лучшей кондитерской в городе и осчастливили ее заказом на все, что имелось в наличии, получилась громадная корзина. Ее еле запихали в пролетку, а потом еле затащили внутрь, и то с помощью возницы.

Швейцар из отставников, носивший седые баки и медали на форменном пальто, оглядывал компанию с настороженностью:

– Господа офицеры, вы к кому?

– Ко всем сразу!

– Извините, сегодня приемный день, но нужно назвать воспитанницу.

– Да уж, порядки точно как в кадетском!

Жорж тут же нашелся:

– Записку начальнице?

– Не приказано принимать записок!

Трое офицеров растерянно переглянулись, но тут сверху на площадку вышла дежурная воспитанница, разглядела содержимое корзины, вихрем развернулась и умчалась.

Дубровин с Жоржем развели бы руками, но они держали корзину, не зная, куда ее пристроить. Спасло их появление целой процессии во главе с начальницей института в сопровождении десятка девочек:

– Чем обязаны, господа?

Дубровин, непривычно краснея и путаясь в словах, объяснил порыв желанием сделать приятное и доброе, но сбился и замолчал.

– Поздравить с Пасхой и сделать небольшой подарок! – нашелся Жорж.

Начальница величественно кивнула и немедля организовала процесс: девочки по одной подходили к трем офицерам, говорили «Христос Воскрес!», получали ответ «Воистину!», брали по одному пирожному и благовоспитанно отходили после книксена.

Остаток, больше половины, передали в руки начальницы, которая снизошла до христосованья и даже несколько оттаяла, перекрестив всех троих на прощанье.

В обратный путь двинулись молча, Дубровин чувствовал себя пьяным.

По мере движения к центральным улицам Ростова, Жорж оживал и начал понемногу комментировать происходящее.

– Вон, смотри, дроздовец идет.

– Почему дроздовец? – Дубровин посмотрел на офицера с тросточкой, неторопливо шедшего по тротуару.

– Пенсне и физиономия саркастическая.

– Вон тот тоже дроздовец?

– Не, этот скорее всего из ударников.

– Ну да, погоны черно-красные.

– Даже без погон видно – взгляд презрительный.

– А тот? – заинтересовавшийся Коноплев кивнул подбородком на офицера в грязноватой и обтрепанной снизу шинели, матерно разносившего привратника ресторана.

– Марковец, готов об заклад биться.

– А у нас, у алексеевцев, какие признаки?

– Хм… трудно сказать, явных не назову. Но ваши обычно моложе прочих.

На третий день после пасхи, когда впереди замаячило окончание отпуска на долечивание, Жорж приехал вечером из очередной конторы задумчивый и серьезный. За вечерним преферансом, уже вошедшим в привычку у троицы, он вдруг положил карты рубашками вверх:

– Господа, у меня есть просьба. Я завтра должен отбыть в Таганрог на несколько дней, не могли бы вы сопроводить меня? Все расходы беру на себя.

– Могу, – сразу согласился Коноплев, уже свободно оперироваший руками и носивший повязку только на груди, под мундиром.

Они посмотрели на Дубровина, который только-только отставил костыли и начал ходить с палочкой.

– Могу, но хотелось бы знать, чем вызвана такая необходимость…

– Все очень просто, Миша. Помнишь, я говорил тебе о вскрытой афере? Мы продолжаем работу, некоторые ниточки привели в Таганрог.

Дубровин руками и лицом выразил недоумение – и что?

– Видишь ли… Там крутятся такие суммы и замешаны такие лица, что я серьезно опасаюсь…

– Чего??? Что тебя убьют?

– До этого, надеюсь, не дойдет, – натянуто рассмеялся Жорж, – а вот дать по башке и увези куда-нибудь в тихое место недельки на две вполне могут.

Собирались как в бой – Коноплев даже шашку наточил, не говоря уж о чистке пистолетов и запасе патронов. До Таганрога поезд домчал за два часа, и Жорж нырнул в омут комендатур, портовых контор, тыловых учреждений, консульств, судоходных товариществ, складов, интендантских присутствий… Каждый раз он являлся в сопровождении Дубровина и Коноплева, которые оставались ждать в приемных, держа шашки между ног и крайне сурово, как было предписано Жоржем, оглядывая каждого входящего и выходящего.

Перед ними развернулось колоссальное полотно наживы и спекуляции, о котором на передовых линиях имели очень слабое представление. Чины военные и гражданские, коммерсанты различного пошиба вились вокруг каждого места, где имелись самые минимальные ценности, на махинациях с которыми можно хоть чуть-чуть заработать.

Они обсуждали цены в Марселе, Каире, Константинополе и Екатеринодаре с Ростовом, высчитывали маржу, хвастались связями и в любой момент старались объегорить собеседника. В разговорах через слово упоминались франки, доллары, фунты и даже лиры.

Поначалу Дубровин и Коноплев только удивлялись, глядя, как прямо при них продавали и перепродавали, скорее всего, не существующие вагоны с зерном, или, многозначительно показывая глазами на потолок, хвастались связями в высших сферах, тоже наверняка не существующими.

Жорж выходил из очередных кабинетов постепенно повышая градус остервенения.

– С-скотина! – вылетел он из последнего красный и взмокший. – Нет, господа, какая скотина!

– Что случилось, Жорж?

– В открытую насовывал мне взятку, прямо при своем начальстве! Я этого так не оставлю, всех, всех к ногтю!

И он помчался дальше, да так, что оба раненых едва поспевали за ним.

Снова замелькали перед глазами жучки и спекулянты, маклеры и торговцы, помещики и консулы.

– А ведь красные это стадо расстреляли бы, – после очередного визита невзначай заметил Коноплев.

– Или Слащев, – согласился Дубровин.

– Слащев после неудачи под Мелитополем отставлен, сейчас пребывает в распоряжении главнокомандующего, – убил их мечты всезнающий Жорж.

– А жаль.

К исходу второго дня Жорж притащил их в контору французского консула, месье Лефебра, разговор с которым сразу пошел на повышенных тонах. Консул фыркал, смешно дергал усиками с торчащими вверх кончиками и требовал оставить французскую коммерцию в покое, угрожая жалобами Корнилову. Дубровин, глядя на все это, окончательно убедился, что любого фронтовика можно склонить к немедленному дезертирству, достаточно поводить его денек-другой по этим кабинетам.

В разгар перепалки явился тот самый генерал, что визитировал госпиталь, и немедля встал на сторону консула. Пока Жорж ругался с французами, Коноплев и Дубровин давили ухмылки, вспоминая, как делегация союзников ретировалась из их палаты. А когда генерал начал откровенно орать, Коноплев выдал губами тот самый звук. Генерал замер, обернулся, узнал Дубровина, побагровел как задница при запоре и покинул кабинет, изрыгая проклятия.

В обратной дороге восстанавливали равновесие соображениями, что именно сделали бы со спекулянтами чекисты, Слащев или Махно. Дубровин не удержался и возразил, что Махно не похож на человека, готового ставить к стенке всех и каждого.

– А ты его видел? – попытался срезать Коноплев.

– Да, когда на Дон пробирался, в Пологах.

История о встрече с Махно привела всех в задумчивость. Понятно, что союзники – сволочи, что вся спекулянтская шушера – пена, но что делать-то? Защищать эту свору ни малейшего желания не имелось. К тому же, Дубровину пришли на ум грабители и мародеры из корпуса Шкуро, а следом увалень Курков и тулупчик «от благодарного населения». Мелькнула мысль, что погиб Курков как раз оттого, что оскоромился, убил свою удачу.

В Ростове Жорж умчался докладывать начальству, а Коноплев с Дубровиным проехались по магазинам прикупить всяких мелочей и гостинцев для скорого возвращения в полк. Вечером Жорж вернулся бледный и молчаливый, хлопнул стопку коньяка, отказался от ежевечерней пульки и засел за писанину у себя в комнатке.

Коноплев лениво листал принесенные Жоржем газеты, показывая Дубровину избранные места. Оба воевали не первый год и даже по скупым строчкам могли понять, что происходит на фронте. А происходило там неприятное – после успешного наступления Колчака к Волге его погнал вспять некий Фрунзе, окончательно убив надежды на соединение белых армий у Царицына. Более того, на Хопре дела тоже шли из рук вон плохо, судя по туманным сообщениям.

Коноплев сунулся с вопросом к закончившему писанину Жоржу, но тот ответил очень кратко – да, на Хопре если не разгром, то очень близко, – а потом попросил Дубровина на приватный разговор.

– Вот, возьми, – он протянул тяжеленький мешочек.

– Что это?

– Золото и деньги. Передай моим, если будет случай.

– Погоди, а ты сам? – похолодел Дубровин.

– Все плохо, Миша. Вызвали сегодня на самый верх, – он потыкал в потолок пальцем, – и орали, как на мальчишку. Похоже, меня отстраняют, а собранные материалы кладут под сукно.

– Не паникуй, ложись спать, – постарался утешить друга Дубровин, – утро вечера мудренее.

– Да, спасибо. Так передашь?

– Ты сам передашь, что за глупости?

– Ну, если меня арестуют?

– Хорошо, передам, ложись спать, тебе надо отдохнуть.

– Да-да, спасибо.

Дубровин вышел, прикрыл дверь, и за ней тотчас же бахнул выстрел.