Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

К нам едет ревизор

Апрель–май 1919, Екатеринославская губерния

И ледоруба не потребовалось.

Сердце ухнуло вниз, в голове заметалась мысль – конец всем планам и замыслам. Захапать всю Украину это одно, а вот грохнуть лично наркомвоена и председателя РВС, не считая Затонского и Скрыпника… И что теперь делать? Идти с повинной? Да это же все сделанное псу под хвост! Воевать? Так для этого надо сначала всех наших коммунистов арестовать, а то и перестрелять…

Покосился на Артема – он стоял бледный и краем глаза следил за мной, не иначе, просчитал то же самое. Нет уж, не хватало еще умножать потери от «дружественного огня». И вообще, какого хрена большевики полезли в нашу губернию? Какого хрена сюда понесло Троцкого, ему что, в Харькове не сиделось? Какого хрена бепо красных начал обстрел? Щусь тоже, сразу в бой полез…

Ф-фух, иллюстрация к учебнику психологии – накосячили все, кроме меня. А я тоже хорош, не остановил, не настоял на переговорах… Стоп, не время искать виноватых, надо взять себя в руки, посчитать до десяти, прекратить панику и думать, что делать дальше. Во-первых, расстегнуть бекешу – взопрел. Во-вторых, успокоить Артема, а то зыркает исподлобья…

– Ну что, здесь меня расстреляешь или в Екатеринослав повезешь? – перекосил он рот в попытке усмехнуться.

– Совсем с глузда съехал? С чего вдруг?

Он молча отмахнул рукой в сторону трупов. Я только руками развел:

– Кто ж знал? Судьба…

– Судьба понятие идеалистическое.

– А бить нас будут вполне материально, – нет, надо его с этой темы сбивать. – У тебя спички есть?

– Ты же не куришь???

– Не курю, так хоть погрызу.

Артем порылся в карманах и вынул засаленный коробок, в котором болталось полдесятка спичек, прикурил себе папироску из металлического портсигара и передал коробок. Подрагивающей рукой я вытряс две спички и воткнул одну меж зубов.

Кругом продолжали разбор завала на путях, из Лозовой подогнали маневровый паровоз, он подцепил разбитый орудийный вагон и со скрипом поволок обратно. Все медики, которые нашлись под рукой, включая местных фельдшеров, обихаживали раненых, Вдовиченко умчался на станционный телеграф, а я все пытался уложить мечущиеся в голове мысли.

– Да уж, – выдохнул табачный дым Сергеев, – съездил в Москву…

– Зачем в Москву? – от удивления я даже прекратил жевать спичку.

– На съезд.

– Какое еще съезд?

– Восьмой, через три дня откроется.

Ох ты ж… совсем забыл, что у большевиков во время Гражданской съезды ежегодные по формуле «минус одиннадцать» – в восемнадцатом году седьмой, в девятнадцатом восьмой и так далее. То ли с перепуга, то ли с потрясения, забрезжило в мозгу – программа партии, отношение к середняку и… военная оппозиция! Это шанс, и его надо использовать!

– Давай-ка мы напишем подробное изложение событий, и ты поедешь с этим письмом, пусть узнают от очевидца. Заодно и раненых сопроводишь до Харькова.

– Да какой я очевидец? Сидел в железной коробке, ничего не видел…

– Слышал, нюхал и щупал, уже немало. Не спорь, езжай, ты же понимаешь, что иначе саму идею Приазовской республики на дно пустят. А кто ее лучше защитит, чем ты?

– Что же сам не поедешь, Нестор?

– Я для ЦК и съезда человек посторонний, меня и расстрелять могут.

– Боишься?

– Боюсь, ага.

Нас прервал Лютый, притащивший из опрокинутого вагона Троцкого уцелевшие бумаги – сгреб все, что нашел. Но в содержимое не вникал, уж больно его поразила обстановка внутри: рабочий кабинет, ванная, спальня и гостиная, обставленные мебелью красного дерева и кожаными креслами.

– Ой якый вагон багатый! Царськый! Весь у золоти!

– Бронза, Сидор, – защитил товарища по партии Сергеев, – просто начищена до блеска.

– Все одно, багато комисары жывуть!

– Это для работы, – буркнул Артем. – Что было под рукой, то использовали.

Лютый, судя по его виду, хотел добавить, что-нибудь в духе «под рукой наверняка были и вагоны попроще», но я едва заметно покачал головой, и Сидор, наступив на горло собственной песне, ушел разгребать оставшееся.

В ожидании, когда можно будет тронуться в Екатеринослав, мы перебирали документы, раскладывая их на стопки, и напоролись на изданный двое суток назад «Приказ № 106»:

Пользуясь временным затишьем на фронте, негодяи, провокаторы, агенты Корнилова подняли голову и действуют вовсю. Они пускают темные слухи, сеют панику, ведут агитацию против Советской власти и поставленного ею командного состава, подбивают солдат на неисполнение боевых приказов и на покидание боевых постов.

Интересы рабочей и крестьянской советской Украины и всей Советской Федеративной Республики требуют беспощадных мер расправы с изменниками и предателями, подрывающими силу Красной армии.

Объявляю, что для этой цели под председательством члена Украинского Совета народных комиссаров товарища Пятакова создан Чрезвычайный военно-революционный трибунал, коему даны чрезвычайные полномочия для расправы над всеми врагами советской страны и советской армии.

Кулацкие сынки, горланы, григорьевцы, махновцы, проникшие в среду Красной армии, должны быть беспощадно раздавлены. Предупреждаю, что врагам народа и их попустителям и потатчикам пощады не будет. Каленым железом рабочая и крестьянская власть выжжет язву провокации, григорьевщины и махновщины.

Смерть шкурникам-негодяям!

Да здравствуют честные борцы рабочей и крестьянской Красной Армии!

Станция Лихачево, Председатель РВС Республики, наркомвоен Троцкий

Эдакая «мертвая рука». Троцкого уже нет, а приказ действует, де-факто это объявление нам войны. Ну что же, это многое облегчает.

– Значит, выжечь язву, – передал я бумагу Артему. – Тогда понятно, чего они в бой полезли. Ты знал?

Он пробежал приказ и вытаращился не меньше меня:

– Понятия не имел… Это, похоже, самодеятельность РВС без ведома ЦК.

– А Пятаков это тот самый, что провалил 1-й Всеукраинский съезд Советов?

– Другого не знаю.

За час мы написали каждый свое изложение событий, добавили копии приказов Троцкого (оригиналы я не отдам, слишком ценная вещь) и примерно накидали список наших требований. Да, не оправдываться, а обвинять, не отбиваться, а требовать. Принцип известный – требуй больше, останешься при своих.

Артему сформировали нечто вроде поезда-летучки, погрузили туда раненых и отправили в Харьков и далее. Мы с Вдовиченко помчались обратно, на ходу уточняя список.

Патроны? Само собой, без этого не обходилось ни одно наше письмо, было бы странно не упомянуть в этот раз. Так-то Полонский осуществил вывоз натащенного в Одессу интервентами, плюс по городам и весям выгребли остатки арсенальных запасов, да завод в Луганске, дававший в свое время шестьдесят миллионов патронов в месяц, еле-еле штамповал четыре миллиона. Но эти цифры рухнут вниз, как только закончатся запасы латуни.

Харьков? Непременно! Немедленное возвращение в нашу юрисдикцию всей губернии до Ахтырского уезда. А чтобы подкрепить требования, всем нашим частям от Попасной до Лозовой предписано сейчас же продвигаться на север, выдавливая продотряды и отделы ЧеКа, но не вступая в бои с Красной армией. Пока там в Харькове очухаются от произошедшего, мы четыре-пять уездов отожмем обратно, а если повезет, то и сам Харьков прихватим.

Танкисты и авиаторы? Обязательно! У нас на заводах полтора десятка французских танков «Рено» стоят, техники утверждают, что как минимум дюжину можно привести в боеспособное состояние. А мехводов и башнеров у нас нет. Нет даже завалященького инструктора, чтобы воспитать экипажи в своем коллективе. С летчиками вообще швах, хоть сам садись – этажерки у нас еще с Мариуполя имелись, плюс Одесса, плюс нахватанное по дороге, а вот использовали их редко, раз в месяц в лучшем случае. А ведь это разведка, срочная доставка донесений, да мало ли что еще!

Военспецы? И побольше, побольше! Генералов, желательно с Академией Генерального штаба за плечами, человек пять-шесть. Наших способностей и умений уже не хватает, сплошная импровизация. А небольшой приток прапорщиков и поручиков (особенно из сторонников эсеров – в числе «офицеров военного времени» таких насчитывалось немало) потребностей не покрывал. К тому же, рассчитывать, что среди них попадется талант-самородок, способный рулить фронтом, несколько опрометчиво. У тех же Тухачевского или Уборевича за спиной стояли полноценные штабы с профессиональными специалистами. Десяток-другой бывших полковников да полсотни капитанов сильно бы улучшили управление и вождение войск. Вот только комиссаров нам не надо, свои есть.

Курс обмена? А как же. Советская Россия хотела уголь и хлеб, мы хотели мануфактуру, косы, подковы и другой товар. Ломить три конца мы не собирались, но и отдавать бесплатно нельзя – доходили сведения, как ухитрялись сгноить собранное продотрядами. Хоть небольшие поставки в компенсацию нужны позарез, чтобы крестьяне видели – налаживается товарообмен! В идеале желательно разрешение прямого обмена с заводами и фабриками, но тут главное не самообольщаться, большевикам с их идеями сверхцентрализации такое – нож острый.

Договор? Разумеется, федеративный, с правами и обязанностями. Приазовская республика суть равноправная часть РСФСР, с внутренним самоуправлением. И собственным хозяйственно-экономическим укладом, который ни что иное, как НЭП. Китайский принцип «одна страна, две системы», но это ненадолго – дозреют большевики до НЭПа и, глядя на нас, как бы ни быстрее, чем в реале.

Список ушел вдогон Артему, а из Москвы и Киева посыпались телеграммы и заявления, противоречащие друг другу. Удивительное сочетание грозных окриков с растерянностью – там явно не понимали, рассматривать нас как союзников, изменников или же прямых врагов. От нас одновременно требовали сложить оружие и наступать на Таганрог, выдать бежавших к нам красноармейцев и передать наши части под командование РККА, немедленно отгрузить зерно в счет разверстки и прекратить созыв Приазовского съезда Советов. По крайней мере, с этим потоком указаний работало древнее правило – не торопись исполнять, завтра отменят. Тем более, завтра должен открыться съезд РКП (б).

А пока суть да дело, мы бахнули еще одну телеграмму в РВС и ЦК РКП (б):

Пока мы чувствуем себя революционерами, считаем своим долгом, не считаясь ни с какой несправедливостью, обличающей нас в нечестности к нашему общему делу, держать фронт против кадетской контрреволюции.

Для устранения возникшего недоразумения предлагаем немедленно выслать в Приазовье уполномоченного представителя от ЦК и РВС, который бы, ознакомившись с положением дел на месте, мог бы дать заключение о проводимой нами политике. Безопасность представителя или представителей обеспечим.

От имени Революционного штаба Повстанческой армии – Махно, Белаш, Вдовиченко.

Прикинул, кого бы могли прислать – тут нужен человек калибра Троцкого, или около того. Каменев и Зиновьев вряд ли согласятся, Антонова-Овсеенко забракуют из-за слишком большой терпимости к нам, Сергеев не годен по той же причине, Раковский настроен строго против нас, Бубнов вообще в оппозиции. Дзержинский? Так у него своих забот хватает…

Оставалось сидеть и ждать, что там нарешают на съезде – вряд ли сподобятся взяться за нас до окончания перестановок. А что перестановки будут, я не сомневался – ладно там Скрыпник и Затонский, хотя на их место тоже нужны кандидаты, а вот Троцкий… Это же фигура на самом верху, лидер обширного клана в армии и партии, с его уходом придется менять почти все! Интересно, кого поставят на его место в РВС? Удержится ли его зам Склянский?

Рассуждения мои прервали зеленоватые от недосыпа, с обострившимися чертами лица, но сильно довольные Голик и Фидельман:

– Все готово.

– Вовремя…

– Ну, уж как получилось.

Фидельман провел за найденными Татьяной приказами не один вечер, но сумел разобраться, кто и как их готовил. Отдавались-то они от имени штаба, но вот весь замысел, подготовка, координация… Целую схему нарисовал, пусть и с пробелами. Голик несколько человек из обозначенных на схеме услал во фронтовые полки, подальше от заговора, еще нескольких – на Правобережье, «укреплять новые части». Всю ротацию, по которой в Екатеринославе должны собраться исключительно пробольшевицкие силы, слегка подправили – где-то даты поменяли, где-то командование, где-то просто переформировали, слив с другими подразделениями. Очень на руку сыграла заваруха вокруг Харьковской губернии, туда услали самый боевой полк, основную ударную силу заговора. А вот остальных причастных концентрировали в городской милиции, чтобы в одном месте и под присмотром.

– Вот участники, – Голик выложил стопку листов.

– Точно? Зря людей не обидим?

– Точно, – уверенно кивнул Боря. – Четверых мы не знаем, а тех, в ком сомневались, услали из города.

– Тогда надо разгонять охрану штаба…

На следующий день сотня имени батьки Махно тоже отправилась под Харьков. Приказ не называл причину, но слушок пополз, что одного из конвойцев подозревали в грабеже. Однако товарищи его не выдали, Батько осерчал, велел снять свое имя и отправил воевать. А то, что под команду Щусю, давало лишний повод для догадок.

Убыли демонстративно, но не все и не слишком далеко.

Вечером Белаш и я сидели в большом кабинете ремесленного училища, разбираясь с донесениями. Фидельман с «группой быстрого реагирования» находился на чердаке, куда они забирались по одному и в полной тайне. Где был Голик – неизвестно, но тоже совсем рядом. Часов около девяти внизу со скрипом остановились три грузовика, взвизгнула дверь и множество ног загрохотало по лестнице.

– А что это за шаги такие? – оторвался от сводок несколько выпавший из реальности Белаш.

– А это нас арестовывать идут.

– А… ну да, ну да.

К нам ввалились прямо как товарищ Подвойский на последнее заседание Временного правительства – шумно, толпой, с оружием в руках. Честно говоря, я сильно удивился, поскольку ожидал увидеть во главе инсургентов начальника милиции и члена РКП (б) Петра Хвылю, а увидел члена партии левых эсеров Евгена Полонского.

– Товарищ… граждане Махно и Белаш, вы арестованы.

– Граждане чего? – у меня во всем теле наступила внезапная слабость, вставать со стула не хотелось чрезвычайно.

– Приазовской республики!

– Евген, а ты тогда кто?

– Мы Ревком!

Разговор этот заставил всех нервничать и дергаться – я от уставленных на меня стволов, товарищи большевики от непонимания происходящего, а Евген… Евген ждал, что сразу за ним к штабу должны подъехать еще несколько грузовиков с заговорщиками, но нет, они не подъедут, шпион отвинтил контргайки. Ну и другие меры, от срочных командировок и переброски запасов бензина до блокирования участников в гараже прибывшим в город Мариупольским полком.

Мы хотели закончить все без пальбы и крови, руководители заговора, что характерно, хотели того же – пристрелить Батько Махно нетрудно, трудно потом выжить в Приазовье. А так – сместили, дали почетную необременительную должность, и все довольны.

Но как всегда, сработали неучтенные факторы – люди, нервы, толкотня. Мальчик младшего комсомольского возраста, сам того не желая, отстрелил мне половину уха, но больше ничего сделать не успел – с чердака ссыпались Фидельман и остальные, Боря тут же врезал комсомольцу по башке и оглушил его. Появление нескольких люйсистов окончательно показало, на чьей стороне большие батальоны и большие пушки, на том заговор окончился.

Голик и Фидельман раскрутили арестованных, заполнили пустые места в схеме и выявили нескольких явных и тайных агентов ЧК. Самым удивительным был шестнадцатилетний парень, сумевший завербовать редактора газеты «Путь к свободе», идейного анархиста.

В общем, половина уха невысокая цена за вскрытие такой сети, если не считать залитого кровью френча, при виде которого Татьяна наладилась в обморок. Но цена оказалась еще ниже.

– Мы попутно, когда чекистов искали, вскрыли офицерский заговор.

– Из тех, что у нас служат?

– Не, в основном вольные. Из наших два-три человека. Но там все не слишком серьезно – собирались, обсуждали, оружие запасали.

– Планы, связи?

– Планов не успели наработать, а связи те самые, с записочками в папиросах, в Киев, Одессу и к Корнилову.

Ухо мне заштопали, голову перебинтовали, телеграмма в Москву ушла, но оттуда второй день только молчание. А вот Сергеев молодец, слал отчеты о съезде. Нет, ничего секретного, то же самое, что публиковалось в «Правде», просто когда еще до нас газета дойдет…

Съезд начался краткой речью Ленина о безвременно ушедшем, почти вся она впоследствии превратилась в напечатанный некролог. К моему удивлению, Ленин даже не упомянул причину смерти, просто сказал «нам приходится хоронить Льва Давыдовича Троцкого». Разумеется, упоминались и пролетарская революция, и значение как вождя, и революционное насилие, и кипучая борьба. Первоисточник всех советских некрологов вплоть до семидесятых-восьмидесятых годов угадывался безошибочно: беззаветная преданность, организаторский талант, память о нем как вечный символ и так далее.

И сразу после минуты молчания началась свара.

Военная оппозиция во главе с Бубновым и Ворошиловым бросилась в атаку на поколебавшийся клан Троцкого. Не знаю, сколько оппозиционеров было в реале, но тут многие делегаты поддержали их тезисы. Ленин при поддержке Сталина (что меня весьма удивило) отбивался, но в итоге согласительная комиссия вынесла общую резолюцию, которая прямо запрещала назначать военспецов на командные посты – только советниками. Поскольку Троцкий ответить не мог, на него навешали кучу собак, включая измены назначенных им командармов, игнорирование военспецами политкомиссаров и многое другое. Висевшая надо мной угроза возмездия за смерть такого злодея несколько истончилась.

Тем более, что мы некоторым образом квиты – опубликованное нами сообщение о большевицком выступлении включало и «покушение на товарища Махно». Москва и лично Дзержинский от руководства заговором открестились: знать не знали, ведать не ведали, самодеятельность товарищей на местах. Ага, так мы и поверили, но вид сделали, нам сейчас ссориться совсем не с руки.

Съезд не без нашего примера и не без воздействия все еще входящих в правящую коалицию левых эсеров сформулировал политику по отношению к крестьянству: всегда опираться на бедноту, всегда бороться с кулаками, всегда привлекать середняка на свою сторону. Ну и в качестве перспективы – крупные хозяйства, то есть ТОЗы, совхозы и коммуны, плюс обучение и повышение культуры земледелия, все прямо как у нас.

А вот с программой точного совпадения, естественно, не вышло. Если с бесплатным средним образованием и здравоохранением мы целиком и полностью согласны, то с повальной национализацией не очень. Банки, тяжпром, железные дороги отдавать частнику нельзя, а вот легкую промышленность – можно и нужно.

Приазовский съезд Советов мы успели собрать, как раз когда из Москвы разъезжались делегаты партийного. И на нем приняли свою, почти целиком совпадающую, программу. С главным пунктом расхождения: диктатура пролетариата. У нас ведь какой класс ведущий? Правильно, трудовое крестьянство, посему с диктатурой пролетариата некоторый пролет. Мало у нас рабочих, безобразно мало. Значит, пока власть Советов без диктатуры партий. Самым демократическом образом делегаты, представлявшие все основные политические течения (анархисты, коммунисты и левые эсеры) в российском и украинском вариантах, абсолютным большинством приняли такую программу. И за включение в республику всех земель Крыма, Таврии и Новороссии – до самой Одессы. Что характерно, члены РКП (б) тоже почти все голосовали «за», но тут сыграло удаление из нашей политики заговорщиков, то есть наиболее активных сторонников «линии центра».

Продналог вообще пошел «на ура», комендантов подчинили Советам и ограничили его сферу вопросов. Тяжело вышло с мобилизацией, формулировку «Дело чести каждой волости выставить и содержать полк» обсуждали и критиковали со всех сторон, но все-таки приняли, поскольку другие варианты пока невозможны. Утвердили и общественную собственность, и многое другое. Ну да, на знаменах у нас написано «Анархия», но делать надо не желаемое, а возможное, вон, даже Крат смирился с таким подходом.

Под конец съезд Советов утвердил состав Совнаркома Приазовской республики – два коммуниста, три левых эсера, восемь анархистов, четыре беспартийных. Председатель – Сергеев, несмотря на отсутствие.

Едва разъехались делегаты, как примчался вызванный из-под Харькова Семен Каретник, которому штаб поручил это направление.

– Все, Нестор, встали, дале красные не пускают, опомнились.

– Харьков?

– Чутка не дошли, верст десять-пятнадцать, вот, смотри карту…

Он вытащил из полевой сумки и развернул немецкую карту, сильно потертую на сгибах за последние полгода. Карандашные пометки почти сплошь покрывали Изюмский, Змиевский и Волчанский уезды.

– Вот, линия Мерефа-Рогань-Салтов-Волчанск.

– Станция Рогань?

– Ага.

Да, совсем близко… На моей памяти рядом со станцией проходила Окружная дорога, а до метро можно было дойти пешком…

– Жаль, что город не достался.

– Люди бегут оттуда, Нестор. Валом, через поля, лишь бы до нас добраться.

– Что так?

– Большевики свои порядки устанавливают. Концлагерь для буржуев, расстрелы. Слухи разные, кто говорит две сотни расстреляли, кто две тысячи.

– Наши среди арестованных есть?

– Не знаю, это Леву Голика лучше спрашивать. Но ты мне скажи, меня-то чего дернули?

– Корпус принимать, Мариупольский. Корнилов зашевелился, перебрасывает с Донского фронта части в Снежино и Чистяково.

– Так этож Юзовский корпус!

– Ага, там Марченко. А тебе дадим полк Дундича и полк Кожина, пулеметы на тачанках.

– Рейд? – загорелся Каретник.

– Именно. Ударить им под дых, при возможности взять Таганрог.

Окрыленный Каретник отправился получать приказы и вымогать снабжение к Белашу и Вдовиченко, а я спустился к телеграфистам, узнать, нет ли новостей от Артема.

Новости появились как раз к моему приходу – из аппарата ползла лента с текстом «выезжаю с представителями ЦК и РВС».

В назначенное время на вокзале построили возвращенную на охрану штаба сотню имени батьки Махно, оркестр и встречающих. На соседнем пути пыхал дымом и паром только что отремонтированная на Брянском заводе бронелетучка – чисто для солидности. За вокзалом залилась гармошка, молодой голос затянул, а хор здоровых глоток подхватил:

 
Ты не вейся, черен ворон,
Мне моя по нраву жисть!
Справедлив и непокорен,
А потому, что анархист!
 
 
Верь-не верь, а правда с нами!
Если обрету покой,
Друг подымет черно знамя
Или кто-нибудь другой!
 

Почетный караул разулыбался, мы тоже, пришлось послать Лютого, чтобы бойцы пели потише. Он вернулся когда на Амурский мост вполз поезд из нескольких вагонов третьего и одного второго классов. Вот его машинист подал точнехонько напротив нас. Лязгнула дверца, проводник ступил на перрон, следом выбрался Артем:

– Привет, Нестор. Это…

– Товарищ Ворошилов, мы встречались…

Но докончить мне не дал сошедший следом за Артемом и Климом:

– Ми встречались в Царицыне, таварищ Махно, здравствуйте.

– Здравствуйте, товарищ Сталин.