Текст книги "Украина (СИ)"

Автор книги: Кент Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Сияющий путь

Июль 1927, Екатеринославская область

Игрень у нас сельсовет образцовый: парочка немецких колоний преобразована в показательные хозяйства, остальное сплошь коммуны, ТОЗы и совхозы, витрина нового агропроизводства. От Екатеринослава на поезде – меньше часа, все под присмотром, все знакомо.

Особенно колония возле Александровки, на речке Самаре, куда я ездил много раз, но сегодня – по особому приглашению. Их развезли по Екатеринославу и отправили в другие города сильно заранее, чтобы никто отвертеться не смог, оттого на дороге от Игреня непривычно много автомобилей и повозок, набитых гостями.

А началось все с необычного гостя, решившего перебраться к нам учителем с более северных земель. Ну я в него и вцепился – есть для вас настоящее дело, товарищ! Он поначалу в отказ пошел – сожрет меня ваш губнаробраз с потрохами и косточек не выплюнет. Дело-то новое, никто не знает, как браться, а критиков у нас всегда в сто раз больше, чем тех, кто тянет.

– Нет у нас губнаробраза, а с главой отдела просвещения я вас познакомлю, боевая женщина!

– Что, прямо с вами воевала? – сверкнул стеклышками круглых очков гость.

– Ну да, в Культпросвете.

Агафья Кузьменко, разве что сменившая фамилию на Лютая, как услышала, что предстоит, сразу же сказала:

– Критики не бойтесь, в обиду не дам.

– Так я здесь все равно никого и ничего не знаю!

Мы с Агашей переглянулись:

– Будет у вас помощник, он тут все ходы-выходы наизусть знает. Сидор!

– Га? – раздалось от окна.

– Поручение тебе: собери в Екатеринославе всех беспризорных, свези их в старую немецкую колонию, что у Александровки, вот товарищ ими заниматься будет.

– Не, Несторе, я з тобою!

– То есть шашкой махать да, а детям помочь нет?

– Невже ты думаеш, Нестору, що у Сыдора Лютого душа не болыть за кожного сыроту-безпрытульника? Болыть!

– Вот и займись.

И Сидор занялся, почти восемь лет с того дня прошло.

Первые полгода дались с большими трудами, но понемногу пошло-поехало, вот и сегодняшний праздник впервые отметили в 1920-м, День первого снопа, самое начало июля. За эти годы из внутреннего события колонии он вырос в ежегодный отчет перед областью и всеми, кто поддерживал колонию.

Как перед товарищем Сергеевым с женой Елизаветой, которых я и Татьяна подхватили на вокзале в Екатеринославе – дальше мы помчались на авто. Как перед директором Гуляй-Польского совхоза Савва Махно, доехвашего поездом до Игреня и пылившего в сторону колонии со своим местным коллегой на его пролетке. Само собой, семейная чета Лютых и многие, многие другие.

Церемония отшлифована до мелких деталей – неделю до праздника в колонии наводили лоск, развешивали гирлянды и лозунги, резали поросят и готовили грандиозный обед. На въездной арке полукругом вывели «Нет свободы без солидарности!», с обратной стороны (чтобы не пугать товарищей коммунистов) – «И водрузим над землею черное знамя труда!»

Как водрузил черное знамя в Таганроге Сема Каретник. Рывок конной группы его корпуса весной 1919 был страшен и внезапен, тылы Корнилова треснули, как гнилая ткань, и расползлись. Удрали даже французские и английские миноносцы, союзники поначалу хорохорились и требовавшие вывезти склады. Но Сема дал им время «до подхода тяжелых батарей» и постарался, чтобы об этом узнали экипажи. Уход союзников, не соизволивших взять на борт никого из русских, подорвал и без того не блестящее моральное состояние Добровольческой армии.

Громкий сигнал клаксона заставил обернуться – нас догнал форд, из него нам махал комбриг Нижняковский, герой Сиваша и Крыма. Как только Красная армия всерьез взялась за белых, летом 1919 мы двинули наши части через Гнилое море и перешейки, на соединение с крымскими партизанами. Степной Крым покорился меньше чем за неделю, горный оказался посложнее, но все равно к осени мы зачистили и прибрежный, вытолкав союзников и добровольцев взашей, еще до Новороссийска. Более того, штрафной полк Полонского (отстоял я его от желающих расстрела) захватил парочку кораблей, которые французы вознамерились увести с собой.

А дальше… дальше ударил Южный фронт, казачьи части предпочли разойтись по домам, к осени Ростов, Батайск, Екатеринодар и Ставрополь вернулись в состав РСФСР. После трагедии Новороссийской эвакуации, когда остатки добровольцев бросали все и всех, в Константинополе застрелился Корнилов.

Впереди замаячили верховые наблюдатели-горнисты из колонии, оповестившие о нашем приближении. У ворот, под флагами, за столом комиссии по встрече, все гости отмечались, получали три колоска в петлицу и картонку с приглашением того или иного отряда колонистов сидеть за обедом вместе с ними.

А как только мы вошли в ворота и не успели даже толком оглядеть украшенные беседки у прудов, между которыми на ветерке машут белыми крыльями скатертей обеденные столы, и букеты на них, и суету хозяйственной комиссии, как оркестр грянул «Махновскую»:

 
Помнят псы-атаманы,
Помнят польские паны
Анархистские наши клинки!
 

Ну, не только анархистские. Поляков били дружно, от чистого сердца – а нехрен было соваться, когда республики внутренним врагом заняты! Паны Киев чуть было не взяли, но потом прошло наше предложение, и от Фастова на Житомир, от Житомира на Луцк, от Луцка на Люблин помчалась вперед Первая конная армия Каретника. Дивизия Миронова, дивизия Думенко, дивизия Марченко, пулеметный полк Кожина. Если с братьями Филиппом и Феофаном Мироновыми все и так ясно, то вот служба в одной армии двух братьев Пархоменко, члена РСДРП с 1904 года Александра и комполка Юзовского корпуса анархиста Артема, вызывала постоянные подколки. Кстати, брат Павла Дыбенко, анархо-коммунист Федор тоже у нас воевал. И Сталин, как член РВС Юго-Западного фронта. Того самого фронта, который после разгрома поляков успел пробиться в Венгрию.

В Белоруссии пилсудчиков прижал фронт Уборевича, ввалили тогда панам как следует, про Кресы Всходны они и думать забыли. Когда стало ясно, что в Люблине, Седлице и Белостоке мы не остановимся, Польшу кинулись спасать Антанта и лично лорд Керзон, предложивший свою линию – этническую границу между Белоруссией, Украиной и Польшей. Ее-то и приняли за основу, никакого Рижского договора тут и в помине не случилось, как не случится и «Освободительного похода 1939 года».

Во дворе и в помещениях колонии все больше гостей. Представители Екатеринославских заводов, депутаты Советов, корреспонденты, приглашенные из соседних сел, ветераны. Автомобили ставили на специально огороженную площадку, лошадей вели к конюшням, шустрые хлопцы и девчата расхватывали приехавших показывать колонию.

Амбары, свинарник, механический ток, мастерские, зарыбленные пруды, столовая, спальни, умывальники, овины и все-все-все – если не по последнему слову агрономии и техники, то уж по предпоследнему точно. А учебные классы по слову русскому, не случилось тут у нас никакой «украинизации», как ни бился Вдовиченко. У нас же свобода, хочешь учить детей украинскому – учи, не хочешь – не учи. Делопроизводство и высшее образование постепенно перешли на исключительно русский. А книги на украинском и газеты печатаются вовсю, особенно в западных областях.

Когда мы подошли к зданию клуба, я придержал Татьяну и Елизавету, поскольку точно знал, что случится дальше, и поостерегся. А вот Артем бдительность потерял, и на него из-за всех углов бросились члены совета командиров, подняли и сразу же подбросили вверх.

Бросили бы и меня, но я крепко держал женщин под руки, а отцеплять силком коммунары не рискнули, так что мы втроем получили отличную возможность похохотать над тем, как качают Сергеева. Замелькали в воздухе полы серого летнего френча, шевровые сапоги, растопыренные руки, улетела в сторону белая полотняная фуражка.

Когда Артема поставили на землю, я спросил:

– Ну, что на этот раз выкачали?

Артем принял фуражку, поданую кем-то из смеющихся ребят:

– Не скажу! Большой сюрприз будет!

А колонисты облепили Сергеева и утащили за собой – никакого пиетета к должности генерального секретаря КП (б)У! Да, генсека.

Сталин тоже генсек, он удержал пост в пертурбациях последних лет. «Наследство» Троцкого поделили относительно спокойно, спихнули Склянского, поставили Фрунзе и Сергея Сергеевича Каменева (чьи усы скопировали для образа в «Деревне дураков»). Без драки бульдогов не обошлось, но под ковром, под ковром, а вот после болезни Ленина все пошло куда круче.

В 1924 Зиновьев и Бухарин замутили целую интригу, чтобы отодвинуть Каменева, на которого повесили все ошибки при новом районировании СССР. Например, его долго пинали за Область Войска Донского – так-то войско расформировали и раскидали по новосозданным Ростовской и Царицынским областям, да только не все, западная половина, с шахтами и рудниками, ушла к нам. Шахтеры очень хорошо помнили, как мы за них плечом к плечу дрались, а казаки – что мы их не гнобили. Республику, кстати, переименовали в Украинскую советскую, а что делать, если Луцк, Одесса и Львов совсем не Приазовье?.

Льва Борисовича Каменева сожрали после письма больного Ленина из Горок и отправили в почетную ссылку полпредом в Италию. Год назад с интервалом в неделю померли Ленин и Дзержинский, вот тут и началось в полный рост. Если в интриге с Каменевым Сталин отмалчивался, мотивируя тем, что он «технический работник», то Зиновьева он на пару с Бухариным схарчил без всяких отговорок. Более того, именно тогда начали сажать оппозицию – «зиновьевцев» и «каменевцев», пока еще в вегетаринские политизоляторы.

Ну а как их еще назвать, если вполне комфортабельные камеры на одного запирали только на ночь? А днем можно было невозбранно гулять по всей территории – хошь в волейбол играй, хошь книжки читай, а хошь дискуссию с товарищами устраивай. Даже гостей допускали. Вроде так поначалу сидели и троцкисты в моей реальности, а потом гаечки закручивали, закручивали, и закрутили вплоть до «могилы невостребованных прахов».

Выпинывание Каменева и особенно шефа Коминтерна Зиновьева вкупе с тем, что Красная армия не пошла далее линии Керзона, вернув только земли этнических украинцев и белорусов, весьма позитивно сказалось на международном облике СССР. Последовал вал признаний, даже высокомерная Америка начала предварительные процедуры к установлению дипломатических отношений.

Горны заиграли общий сбор, все устремились во двор колонии, и на минуту там стало суматошно и людно, как в воскресенье на проспекте Кропоткина в Екатеринославе. Но все разобрались по привычным местам, а перворазников буквально за ручку отвели куда надо ребята из комиссии по встрече.

Сигнал «Общий сбор» произвел разительные перемены – колонисты в последний раз подровняли свои ряды, добродушные и покровительственные лица взрослых мгновенно посерьезнели и заострились вниманием.

Руководитель колонии закончил протирать очки, водрузил их на нос и, не оглядываясь (знал наверняка, что все уже готово), скомандовал:

– Под знамя – смирно!

Грохнули барабаны оркестра, вскинулись вверх в рот-фронтовском приветствии кулаки, торжественно и неторопливо выплыло на двор в руках знаменной бригады черное полотнище с красной звездой. Боевой, заслуженный флаг, врученный колонии самолично Нижняковским после расформирования Крымского корпуса.

После краткого приветствия и торжественных ритуалов сбора отряда победителей, которым выпала честь косить рожь и вязать первый сноп, мы все двинулись по украшенной флагами и гирляндами дороге к намеченному под жатву полугектару, тоже обнесенному флагами.

Командир сводного начал косить, идущая за ним бригада девушек ловко связала первый сноп соломенным жгутом, обмотала цветочной гирляндой и передала командиру. Он поднял сноп на плечо и с напутственными словами вручил самому младшему колонисту под общие аплодисменты.

Следом на поле вынеслись механические жатки, сидевшие в седлах как влитые хлопцы вели коней рысью, не притормаживая даже не поворотах. Круг, второй, третий – поле сжато!

По возвращении рассаживались за столы абы как, позабыв про назначенные места, не чинясь ни возрастом, ни должностями – генсек и дидусь из Александровки, шефская комиссия и бывшие махновцы, комбриг и атаман, директор совхоза и учитель.

Первое слово дали Сергееву.

– Ребята! Вы большие молодцы! Первый сноп это хорошо и даже отлично…

Уловив в речи очевидное «но», ряды шевельнулись.

– Сегодня у меня для вас совсем необычный подарок, – Артем сделал небольшую паузу и бахнул: – Партия решила подарить вам завод.

За столами зашуршал удивленный шепоток.

– Вы наверняка знаете, что принято решение о строительстве на Днепре мощных электростанций, что уже начаты земляные работы. Через несколько лет мы получим электрическую энергию, которую нужно будет направить на заводы, в города и села. Нам потребуются сотни и тысячи электротехников, громадное количество электроприводов и электроинструмента.

Гул недоумения за столами рос, но Артем не обращал внимания, а продолжал:

– Мы решили создать на основе вашей колонии электротехнический техникум и завод электроинструмента!

После нескольких секунд молчания, ушедших на осмысление, колонисты взревели, а командиры кинулись вытаскивать генсека из-за стола и качать по второму разу.

После обеда играли в лапту и футбол, салочки и городки, гостей водили купаться в пруду и реке. Я же воспользовался паузой, вытащил из машины две стопки книг, перевязанных шпагатом и донес до кабинета руководителя.

– Вот, принимай в библиотеку.

Мой одногодка близоруко улыбнулся, крикнул в окно пробегавшего хлопчика, и через несколько минут перед нами явился всклокоченный колонист старшего возраста:

– Вызывали, Антон Семенович?

Но тут же разглядел стопки и кинулся к ним:

– Ух ты, новые!

– Не просто новые, а про нас. Вот, смотри.

Я развязал узел и вытащил первый русский перевод изданной три или четыре года тому назад в Праге «Osudy dobreho vojaka Svejka za svetove valky, v ruskem zajeti a ve meste Jekaterinoslav» – «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны, в русском плену и в городе Екатеринославе» (среди иллюстраций мне больше всего нравились те, на которых Йозеф Лада изобразил страхолюдного и бородатого «атамана Махно»). Следом – первое издание романа Булгакова «Черная гвардия», «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, «Гиперболоид инженера Гарина» Толстого, «Жизнь Клима Самгина» Горького, «Зависть» Олеши, «Человек-амфибия» Беляева и многие другие. Председатель библиотечной комиссии закопался в книжные сокровища и перестал обращать на нас с Макаренко внимание.

– О, книги! Новые? – зашел Артем и немедленно присоединился к разбору стопок. – А это что?

Он держал в руках «Некоторые соображения к развитию социалистической теории».

– Это мое. Долгими вечерами думал, думал и положил на бумагу.

– Опять, небось, Маркса критикуешь?

– Не без этого.

Сергеев воздел палец и преувеличенно серьезно выдал:

– Теория Маркса всесильна, потому что верна!

– Это очень опасная индульгенция, – покачал я головой.

– Почему же? – удивился Артем.

– Вы таким манером избавляете себя от сомнений в собственной правоте.

– Что, опять за свое?

– Ну ты же технарь, почти инженер, образованный человек! Ты же знаешь, что любая научная теория имеет степень приближения, наука развивается, неизбежно придут новые теории…

– Ну предположим.

– Да-да, вспомни теории в физике, химии, геологии и так далее. А большинство партийцев затвердило марксовы основы, как дьячок «Отче наш», и считает, что этого достаточно. Более того, при развитии практики фракционной борьбы вы будете душить всякого, кто осмелиться высказать нечто новое. А без хорошей теории социализму смерть.

– У нас есть целый институт, который занимается теорией!

Я уж не стал говорить, что институт занимается переписыванием одного в другое и переливанием из пустого в порожнее:

– Ну хорошо, марксистская теория это наука?

– Разумеется! – несколько даже оскорбился Сергеев.

– Научное знание позволяет делать повторяющиеся эксперименты и верные прогнозы. С экспериментами пока не очень, попробуем прогнозы. Например, о кризисе перепроизводства.

– Хм… они цикличны и повторяемы.

– Вот именно. А теперь скажи, когда будет следующий кризис?

Артем развел руками:

– Ну откуда же…

– Вот то-то. А я тебе скажу – осенью 29-го начнется. Америка лопнет от денег, четыре-пять лет все будет сыпаться в пропасть. Нет, не радуйся, до мировой революции не допустят, а вот покупать технологии и целые заводы по дешевке мы сможем. Только надо валюты запасти, чтобы не бегать потом.

– Фантазер!

– Ты запомни, запомни.

– Ой, отстань!

– Лига Наций, сухой закон в Америке, поход фашистов на Рим, кризис в Руре, Калвин Кулидж, – напомнил я некоторые свои «предсказания».

– Хм, как майский обвал в Германии?

– Гораздо сильнее и шире. Готовьтесь. А я пойду феерию смотреть, хлопцы обидятся, если меня не будет.

Сочинение Антона Семеновича, нечто среднее между театром «Синяя блуза» и капустником, представляли мальчишки и девчонки, начавшие с хоровой декламации:

Что у нас будет через пять лет?

Тогда у нас будет городской свет,

Новый цех во дворе,

Новый сад по всей нашей горе,

И мы очень бы хотели,

Чтоб у нас были электрические качели.

Вечером большинство гостей разъехалось, а те, кто остались, вместе с колонистами собрались возле громадного костра, освещавшего немаленькую площадку. Вились мошки, настоящие и золотые, из пламени, трещали сухие дрова, звенели песни. Комаров отогнал дым, теплая июльская ночь обнимала нас, отбой ради праздника сместили на два часа. Обычно после песен начинались вопросы, но сегодня наступила умиротворяющая тишина. Впрочем, не надолго – один из новенькиз, живой как ртуть, все вертелся на своем месте, бросал на меня взгляды, когда думал, что я не вижу, а потом расхрабрился:

– Нестор Иванович!

– Да?

– А почему на воротах написано, что нет свободы без солидарности?

– Свобода есть мера солидарности.

– Это как? – он по-собачьи наклонил лопоухую голову набок.

– Ну вот смотри. Ты дышишь носом, я дышу носом, все дышат носом, в этом солидарны вообще все люди. Даже если какой-нибудь тиран или диктатор издаст запрет дышать носом, никто его выполнять не будет. Значит, у нас есть полная свобода дышать носом. И так во всем – чем больше людей солидарны в чем-то, тем больше они свободны это самое что-то делать.

Он замедленно кивнул, но тут же возник следующий вопрошающий, вихрастый хлопчик лет четырнадцати:

– А вот шефы с Брянского завода, комсомольцы, смеялись над нами!

– Это с чего они так?

– Говорили, что анархия недостижима!

– Знаешь, они правы.

Почти все лица повернулись в мою сторону – как???

– Анархия в чистом виде недостижима.

– Но… тогда зачем?

– Это ориентир. Ты знаешь, что такое ориентир?

– Ага, как в артиллерии.

– Правильно, а как строят железные дороги, с чего начинают?

– Не-а…

– Первыми идут геодезисты, они прокладывают трассу. От этого места – на ориентир номер один, потом поворот и дальше трасса пойдет в направлении ориентира номер два. А потом номера три, четыре и так далее. Вот анархия и есть такой ориентир, к которому нужно стремиться. А потом, когда-нибудь, когда мы будем уже близко, когда сильно поменяется наше общество и весь мир, придет время для других ориентиров. Понятно?

Долго еще меня терзали вопросами, спрашивали про встречу с Лениным, про бои, про первые коммуны, зачем мы по всей республике чуть ли не силком требуем вести отбор зерна, боремся со спорыньей, строим…

Артем давно уехал на моем авто, забрав Татьяну, а я решил заночевать в колонии. Керосиновая лампа у изголовья давала трепещущий свет, я раскрыл «Черную гвардию» и прочел знакомые еще по прежней жизни строки «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй».

Нет, я своей жизнью доволен. Может, меня и расстреляют лет через десять, но вряд ли – живым не дамся, у меня дома целая коллекция пулеметов. Да и наркомвнудел УСР товарищ Голик вряд ли такой приказ когда отдаст. А если и расстреляют, то я сделал, что мог – террора было меньше, потерь в Гражданскую меньше, свободы в Союзе куда больше. Западные Украина и Белоруссия наши, Венгрия и Румыния советские, коллективизация начата гораздо раньше и в гораздо более мягких формах, голода не будет – хороший итог на сегодня, а там посмотрим.

Конец.

Москва, 2026