Текст книги "Клуб (ЛП)"

Автор книги: Кайл М. Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Или, по крайней мере, он думал, что может.

Джейсон впитал все это, стал единым целым с окружающим его пространством: людьми, запахами, звуками, светом и тенью. Он вдыхал все это, словно это был весенний воздух, пробуждающий его чувства заново. Если это был его последний танец, и он планировал танцевать так, чтобы вызвать чертову бурю. Патрик Суэйзи^[11] перевернулся бы в могиле, если бы узнал об этом дерьме. Определенно.

В конце концов, он был убийцей. Смерть была его хобби, а он очень любил свое хобби. И когда жизнь дает тебе лимоны, ты делаешь лимонад. Когда она дает тебе молоток... ну, эта сучка узнает, как он может им работать.

И я превращу тебя в чертову отбивную.

Да, сучка!

Чертову гребаную отбивную.

ДЕВУШКА

И Джейсон, и остальные растворились перед ее взором.

Казалось, все они исчезли в густом тумане, когда ее захлестнули воспоминания.

Келли...

Осталось недолго, сестра. Пройдет совсем немного времени, как я буду стоять над трупом твоего убийцы или рядом с тобой, где бы ты ни была. Все закончится здесь, так или иначе, и если я смогу, я увижу, что ты отомщена. Я заберу у него то, что он забрал у тебя. У меня. У мамы и папы. Я заберу у него все это, и буду смотреть, как он истекает кровью на полу. Я заставлю его заплатить. Я заставлю его заплатить за то, что он сделал с нами.

Воспоминания нахлынули быстро и яростно, набрасываясь на нее, извиваясь, как черные змеи, вокруг ее обнаженной фигуры, когда в комнате воцарилась смертельная тишина.

Келли, подталкивающая ее все выше и выше на качелях, в то время как она визжала и кричала в детском восторге.

Келли, прижавшаяся к ней в тихой темноте их общей спальни, когда убийца в маске на экране преследовал свою жертву по продуваемыми всеми ветрами улицам пригорода маленького городка. Она, испуганная и взволнованная одновременно, с замиранием сердца подскакивала от каждого малейшего шороха. Келли, ухмыляющаяся от восторга, когда ей с трудом удавалось подавить смех при виде того, что ее сестра пугается каждого кадра глупого фильма ужасов.

Келли, обнимающая ее, прижимающая к себе, когда она рыдала на похоронах бабушки, проглатывающая свое горе и потерю, утешающая ее нежными поцелуями в лоб, нежно гладящая ее по волосам и шепчущая ей на ухо...

Все будет хорошо.

Все будет хорошо.

Все будет хорошо.

Бабушка сейчас в лучшем месте.

Я надеюсь, что ты тоже там, Келли, в этом лучшем месте. Я надеюсь, что оно существует. Я надеюсь, что вы с бабушкой в объятиях друг друга, свободны, счастливы и избавлены от всей этой боли. От всех этих потерь.

Атос что-то еще говорил. Она слышала его словно сквозь вакуум, речь звучала отдаленно и едва связно. Как шепот на ветру, бесформенный и бесплотный. Она услышала все, что должна была услышать. Что будет дальше, то будет. Сейчас был важен только Джейсон и то, что она должна сделать, чтобы отомстить за сестру и, возможно... только возможно... выбраться отсюда целой и невредимой, даже если ее разум и душа покинут ее, оставшись навсегда в стенах этого дома.

Я должна пока сосредоточиться на другом, сестренка. Ненадолго. Чтобы отомстить за тебя. И за себя. За всех, кого это чудовище лишило жизни, лишило близких людей, отцов, матерей, детей... 

Я люблю тебя. Прости меня.

Она не заметила, что закрыла глаза, мысленно разговаривая с сестрой. Девушка открыла их, сосредоточив всю свою боль, всю свою ярость, всю свою печаль на маленьком неодушевленном предмете, который лежал на полу бального зала между ней и ее противником. Странно, но окружающие ее люди оставались невидимыми для нее. Все, что существовало сейчас в ее сузившимся до одной комнаты мирке – это молоток.

И Джейсон.

Молоток приземлился немного ближе к Джейсону, чем к ней. И он знал это. По его злобной роже расползлась хищная ухмылка, и он готовился нанести удар. Страх, который еще недавно казался навсегда запечатленным на его лице, исчез. Перед ней стоял Джейсон, набыченный и готовый к нападению, как загнанная в угол крыса с оскаленными клыками – прежний Джейсон. Хищник. Животное. Монстр. Он знал так же, как и она, что только один из них уйдет с этой вечеринки. Либо ни один из них. Как и она, он, похоже, тоже смирился с этим. Возможно, этот харизматичный, самоуверенный дьявол с самодовольной улыбкой и пронзительными глазами понял, что ему больше нечего терять.

А мне есть что терять, ты, кусок дерьма. У меня есть моя жизнь, у меня есть моя семья, и даже больше, чем это; у меня есть ты, прямо передо мной, ожидающий смерти. Ты направишься в ад, ублюдок, и я планирую отправить тебя туда в подарочной упаковке. Пора тебе почувствовать, каково это – страдать.

Где-то позади раздался громкий звон гонга, и, словно подгоняемые неконтролируемой и сокрушающей внешней силой, инстинкты девушки включились на полную мощность. Чувство того, что пора оставить прошлое и творить свое настоящее, захлестнуло ее.

– НАЧИНАЛИ! – крикнул Атос.

Джейсон кинулся вперед, проворный и смертоносный, как паук, бросающийся на свою ошеломленную и беспомощную жертву. Но она была далеко не беспомощна. Она выждала долю секунды, а затем сама бросилась в бой.

Он наклонился и схватил молоток за несколько секунд до того, как она дотянулась до него.

Ладно.

Собрав все силы, девушка рванула вперед, как локомотив, подгоняемая черной, убийственной ненавистью. Джейсон выпрямился, глядя на нее с холодной ухмылкой. В своем стремлении первым схватить оружие он упустил из виду один жизненно важный факт.

Она не собиралась хватать молоток. Она была нацелена на другое.

Когда он выпрямился и заметил, куда метит девушка, его ухмылка смялась. Он попытался поднять молоток повыше, но был слишком медлителен. Не сбавляя скорости, девушка нанесла жестокий удар ногой ему между ног, так сильно ударив по болтающимся яйцам, что на мгновение испугалась, что сломала ногу.

Для нее это было болезненное ощущение. Для Джейсона это было нечто гораздо более мучительное. Она не обратила внимания на тупые, далекие возгласы толпы, сосредоточив все внимание на Джейсоне, рухнувшим на пол и стонущим от боли. Молоток выскользнул из его хватки, а обе руки инстинктивно потянулись к ушибленным яйцам. Он что-то бормотал, катаясь по полу, но она уже не слышала его. Девушка встала над ним, подняла онемевшую от удара ногу над его головой и обрушила пятку на его перекошенное лицо. Она почувствовала, как под ней ломаются хрящи, как сминается его нос, а затем ошеломляющую боль, когда торчащая из его головы лицевая кость прорезала мягкую плоть ее пятки, глубоко рассекая ее. Девушка закричала от боли, пытаясь сохранить равновесие.

Она проиграла борьбу.

Кровь, хлынувшая из разбитого носа Джейсона и из ее собственной разорванной подошвы, заставила ее отшатнуться. Она тяжело упала на мраморный пол, ударившись головой о холодный камень. Где-то сбоку от себя она услышала громкий треск. Потребовалась секунда, чтобы понять, что она слышит удар собственного черепа об пол. Ее голова звенела, как церковный колокол, а зрение померкло. Чувства, которые она так отчаянно хотела использовать, утонули в стремительном потоке боли. Она услышала гортанный рев слева от себя и сквозь мрак сотрясения и дымку бреда увидела, как Джейсон берет в руку молоток. Прежде чем девушка поняла, что произошло, он взмахнул рукой, и сильно ударил ее им по левой коленной чашечке.

Агония была всепоглощающей. Из ее горла вырвался крик, и она свернулась в клубок, потерявшись в смерче боли. Он снова занес руку с молотком.

Сквозь туман слез, смятения и боли она увидела, как Джейсон начал подниматься на ноги. Он смеялся. Она не слышала его, но чувствовала. Возможно, это был дьявол, обитавший в плоти этого человека, который хихикал про себя, предвкушая победу своего носителя.

Нет!

Она вслепую вытянула руку, потянувшись к среднему из трех Джейсонов, которые теперь мелькали перед ее глазами. Так ведь говорилось? Если в глазах троится, то нужно выбирать силуэт посередине? Оказалось, что это правда.

Девушка обхватила его бедра, когда он пытался подняться, и нащупала его яйца, опухшие и посиневшие. Она схватила их в кулак, крепко сжала, вывернув запястье так сильно, как только могла. Она почувствовала, как что-то порвалось и вывалилось из его мошонки, как его яйца запульсировали в ее железной хватке, а затем он снова упал. Она свалилась рядом с ним на блестящий от крови мрамор.

Время шло, и в странной полужизни, в которой она оказалась, девушка ушла в себя. Она слышала смех и возгласы, но они были далеко-далеко, унесенные ветром. Над ней возвышалась боль, окутывая ее тенью, словно грозовая туча, бормочущая о своем гневе. Ее подбитая коленная чашечка посылала волны мучений, которые отравляли ее разум, как прозрачная радиация.

Он не умер! Он не сдох! Я еще не закончила!

Где-то глубоко внутри нее грозовые тучи разошлись. Не полностью, но достаточно. Достаточно, чтобы она снова обрела себя.

Девушка встряхнула головой и почувствовала, что ее мозг мечется там, как шар для боулинга с колючей проволокой. Она стиснула зубы и с чудовищным усилием поднялась на четвереньки. Разбитую, сочащуюся кровью коленную чашечку она удерживала приподнятой над полом.

Внезапно она оказалась лицом к лицу со своим противником.

Стоя на четвереньках, Джейсон маячил перед ней так близко, что они могли потереться носами. Девушка чувствовала, как его короткое, прерывистое дыхание щекочет ей лицо. Теперь он выглядел не таким уж красивым. Его нос был свернут набок, кость торчала наружу, прорвав кожу, лицо приобрело тошнотворный фиолетовый оттенок, а правый глаз уже опух.

Бесконечно долгие секунды оба смотрели друг другу в глаза, не в силах подняться, не в силах нанести удар. Каждый мог только купаться в убийственной ненависти другого. Голова девушки закружилась, желудок забурчал, сердце заколотилось в груди. Они превратились в животных, стояли на четвереньках и рычали друг на друга, как одичавшие собаки.

Неужели это все, к чему я пришла? Чем я стала? Или все это время животное скрывалось глубоко внутри меня?

Джейсон сделал глубокий вдох и сверкнул вымученной улыбкой.

– Как насчет поцелуя, сучка? – пробормотал он, вымученно засмеявшись.

Келли снова промелькнула в ее сознании, словно разряд молнии, прорезавший толщу предштормового воздуха. На этот раз не было никаких толчков. Не было смеха. Никаких дешевых фильмов ужасов и никаких умиротворенных воспоминаний. На этот раз Келли была не более чем мертвой головой с пустыми глазами, зажатой в руке убийцы, которую тот совал ей в пах в извращенном проявлении кровосмесительной любви.

И хотя Келли была мертва и обезглавлена, девушка слышала ее крик, слышала, как она кричала, пока Джейсон и его подружка пытали ее до смерти.

Животное сжимало когти, а девушка, которой она была до этого, сминалась, как песчаный замок под приливной волной.

Поцелуй, Джейсон?

– Почему бы и нет..., – прошипела она.

Девушка набросилась на него, оскалив зубы. Она изо всех сил вцепилась в его нижнюю губу и резким движением головы вырвала большую ее часть. Кровь хлынула из уродливой раны. Она отвернула голову в сторону и выплюнула оторванную губу. Кусок плоти упал на мраморный пол, как окровавленный слизняк, а она снова повернулась к Джейсону. Самодовольная улыбка исчезла, хотя все равно казалось, что он ухмыляется. Его нижние зубы теперь торчали, как окровавленный частокол. Шок и боль захлестнули его. Они видела это по обезумевшим глазам этого урода.

– Как насчет еще одного? – прорычала она.

Девушка снова бросилась на него, не обращая внимания на оглушающую боль, зарывая ее глубоко рядом с девушкой, которой она когда-то была. На этот раз она вцепилась ему в левый глаз. Зубами было трудно зацепиться за глазное яблоко, но когда Джейсон с криком повалился на бок, она нашла способ. Несколько всасывающих движений, и ее зубы нашли свою цель. Глаз Джейсона лопнул под давлением ее сжавшихся челюстей, как тухлое яйцо, заполнив рот густой студенистой жидкостью. Это напомнило ей о тех нескольких случаях, когда парни кончали ей в рот при минете, и решила, что раздавленное глазное яблоко не так уж отличается по вкусу от спермы. Он застонал, как ребенок, что-то бормоча то ли себе, то ли ей. Разжав зубы, девушка почувствовала, как часть стекловидного тела глаза Джейсона стекает по ее подбородку. Она выплюнула остатки ему на лицо, пока он корчился под ней, а затем взобралась на него, скрипя зубами от боли, задевая раненное колено о его тело.

Под ней скулил большой плохой волк.

– Пожалуйста... пожалуйста... – умолял он сквозь красную, кровоточащую, безгубую ухмылку. Остатки глазного яблока стекали по его щеке, как одна огромная, вязкая слеза.

Расположившись над его лицом, она вгрызлась в разрушенный ландшафт его носа, отплевывая мелкие осколки кости, пережевывая коренными зубами мягкую плоть. Она работала челюстями, словно пережевывала бифштекс. Что-то пузырилось из искореженных, изжеванных остатков носа: сопли или кровь, она не могла определить, и разжала зубы, чтобы сделать вдох.

Посмотрев вниз, она на секунду залюбовалась тем, во что превратила лицо ублюдка. Но только на секунду. Затем протянула правую руку над его головой и потянулась к молотку.

Джейсон все еще боролся. Она почувствовала, как его зубы вцепились в ее левый сосок, когда она потянулась, чтобы поднять инструмент. При других обстоятельствах девушка, возможно, даже была бы впечатлена. Должно быть было больно вгрызаться во что-то, пусть даже нежное, когда тебе оторвали губы. Однако боль пресекла все ее размышления.

Он рычал, как побитая гончая. Странное сочетание жалкого хныканья и ярости, свидетельствующее о его переходе в полное безумие. Она подавила крик, когда его зубы сильно сжались, разрывая ее плоть. Она услышала, как его челюсть щелкнула, когда верхние и нижние зубы соединились, отсекая сосок от ее груди. Красные реки боли залили ее мир, но все же она продолжала тянуться к молотку.

Он получит еще свою порцию.

Ее ладонь легла на рукоятку инструмента, превращенного в оружие.

Силы Джейсона почти иссякли, его голова упала на пол, а девушка нависла над ним с молотком в руке.

Пустая глазница, похожая на бездонную впадину, из которой она выгрызла его левый глаз, казалось, смотрела сквозь нее. Другой его глаз, почти закрытый, был устремлен на твердую, безжалостную сталь, когда она подняла молоток над его головой. Кровоточащий, истекающий кровью недочеловек, сжавшийся под ней, уже не мог говорить, но этот глаз...

Этот единственный оставшийся глаз говорил и просил о многом.

О милосердии. О прощении. О сожалении.

Она проигнорировала все это.

Келли... улыбающаяся... взволнованная, словно при сборах на выпускной бал. Такая красивая, что от одного взгляда на нее замирали сердца.

– Это за Келли... – прошептала она.

И опустила молоток на его зубы. Тот легко прошел сквозь них, раздробив распухший язык.

Он выплюнул осколки зубов, когда она высоко подняла молоток, снова замахнувшись.

Мама и папа. Гордые до невозможности, почти визжащие от радости, когда Келли получила диплом; годы тяжелой работы и решимости наконец-то окупились, ее замечательный, прозорливый ум, готовый и настроенный сделать мир лучше.

– Это за моих маму и папу...

На этот раз она попала чуть выше и правее его уцелевшего глаза. Раздался громкий треск, когда кость поддалась, и молоток глубоко провалился, погрузившись в череп. То, что было раньше Джейсоном, дергалось и извивалось, вероятно, мозг был сильно поврежден, но она думала... она надеялась... что он еще все чувствует и осознает.

И теперь она видела себя, раздетую и беспомощную под хрюкающим, дергающимся Джейсоном, когда он насиловал ее, глубоко проникая в нее своим вонючим членом.

– А это за меня... – прорычала она.

Девушка отбросила молоток на пол и нащупала пальцами дыру в его черепе. Она вогнала их глубоко, нащупывая ими его мозг. Это чудо биологии, в котором хранились тысячи мечтаний, тысячи стремлений и тысячи кошмаров.

Потом она оттрахала его череп пальцами, превращая мозг внутри него в кашицу, пока Джейсон не умер в конвульсиях под подбадривающие крики собравшейся вокруг них толпы.

ОДНАЖДЫ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ...

Когда девушка очнулась от тревожного сна в четвертый (или пятый, или шестой?) раз за утро, то обнаружила, что наконец-то может терпеть боль.

Последние несколько дней были нелегкими. Были лекарства, страдания и еще лекарства. Были странные лица, одно перетекало в другое, и все они таили в себе странную заботу. Слова сливались в отдаленный гул, отдаваясь эхом. Один день перетекал в другой в опиатной дымке, оставляя ее растерянной, дезориентированной и напуганной. Но даже после введения такого количества транквилизаторов, что хватило бы на жеребца, боль по-прежнему оставалась. Не каждый день она получала удар молотком по коленной чашечке, и понимала, что когда все это закончится, и она встанет на ноги, то уже никогда не будет прежней. Она снова будет ходить, так ей обещали улыбчивые врачи и медсестры, но понимала, что никогда не будет ходить так, как раньше, до всего этого кошмара. Никогда не может больше участвовать в благотворительных марафонах. Она будет носить шрамы той ужасной бесконечной ночи до самой могилы, как внутри, так и снаружи.

И все же, многое из этого оставалось размытым, как в старом фильме 1930-х годов, блеклым и серым, нечетким, почти пустым, как наблюдение за призраками через запотевшее окно. Ее борьба с Джейсоном за жизнь все еще стояла у нее перед глазами, хотя и фрагментарно – своего рода мозаика, сложенная из тошнотворной смеси видов, звуков и боли. То, что было потом, полностью стерлось из ее памяти.

Возможно, это и к лучшему. Несмотря на физическую травму, полученную во время схватки с Джейсоном, от нее ожидали большего. Это совершенно ясно. Мимолетные видения грузных тел и нависших над ней лиц, которые время от времени выводили ее из состояния наркотического благодушия, являются тому подтверждением. Как и жгучие боли, которые она чувствовала по всему телу. Джейсон нанес ей болезненные раны, но эти боли... эти боли были совсем не в тех местах, до которых добрался этот ублюдок.

В задней части ее горла. Ее анус. Ее влагалище.

Все эти части тела жгло огнем. То, что произошло после поединка, было так же ужасно, как и то, что было до него. Возможно, даже хуже. Она хорошо знает свое тело, и хотя последнее, что помнила, это то, как ей помогли встать на ноги, когда она вытащила пальцы из дыры в черепе Джейсона, а также оглушительные аплодисменты зрителей, и знала, что было что-то еще.

Она просто не знала, что именно. Пока не знала.

Разве зрители не были возбуждены? Разве моя свирепая расправа над моим похитителем не возбудила их? Что именно они со мной сделали?

Она вспомнила какой-то вход. Дверь.

Было ли это на самом деле или привиделось? 

Хотя девушка знала, что забыть было бы лучше и что ответы на вопросы могут убить ее, она старалась изо всех сил, сосредотачивалась, закрывала усталые глаза и искала внутри себя, в то время как вокруг нее больничная аппаратура пищала, щелкала и жужжала. Увидеть... узнать... Только так она сможет взглянуть в лицо своему будущему. Она пережила слишком много, чтобы позволить своему страху поселиться внутри нее, где он будет расти и развиваться и однажды вернется, чтобы снова разорвать ее разум на части.

К черту это. Нет, я нырну глубоко, найду правду, посмотрю ей в лицо.

Она позволила себе расслабиться, позволила миру, боли и звукам вокруг нее исчезнуть из своего сознания, пока они не оказались далеко-далеко...

* * *

Где-то внутри себя она видит дверь, которая остается открытой лишь частично. Та самая дверь, которая звала ее раньше, манила, побуждала открыть ее, переступить порог, открыть свои тайны.

Она с готовностью идет вперед, и дверь широко распахивается.

Свет извне не может проникнуть в темноту, которая таится в углах этого безмолвного места, но все же она видит... что-то притаилось в дальнем углу комнаты. Что-то черное. Что-то ужасное. Что-то сокрушающее. Свет не может коснуться его. Она чувствует тихий страх где-то глубоко внутри себя, и голос, который узнает как свой собственный, эхом разносится по коридорам ее сознания, доносясь по ветру откуда-то издалека. Голос отчаянный, умоляющий, просящий ее повернуть назад. Она игнорирует его. Он не имеет над ней власти. Черное существо в углу начинает подниматься и проявлять свою истинную сущность, и опасения, которые она испытывала, растворяются, как зимний туман под черным и яростным солнцем. Чем бы ни было это существо, как долго оно ни находилось в этом тихом неизменном уголке ее внутреннего мира, она хорошо его знает, и в его бесконечной темноте есть утешение. Он встает в полный рост, лицом к ее бесплотному "я", и широко раскрывает свои бесформенные руки, чтобы обнять ее. Она движется вперед, тянется к черному существу, такому знакомому и в то же время такому чужому. Их разумы соприкасаются, и наконец наступает полное осознание. Тень – это девушка. А девушка – это тень.

И тогда она вспоминает.

* * *

Атос и незнакомец справа от девушки поддерживают ее, пока она переставляет искалеченную ногу, морщась от боли, поднимаясь с мраморного пола. Ниже раздробленного колена нижняя половина ее ноги раскачивается, как замедляющийся маятник. Аплодисменты, которые встречают ее, когда она поднимается во весь рост, настолько громкие, что девушка боится, что ее барабанные перепонки могут лопнуть, как маленькие шарики под давлением, нарастающим внутри ее головы. Невозможно понять, насколько близко к смерти она подошла, но чувствует, что эти большие старые ворота уже близко. Не факт, что ее когда-нибудь впустят. Не после этой ночи. Не после того, что она сделала с Ларой, с Джейсоном. Теперь она убийца, и даже кое-что похуже. Хищница. Существо, готовое подчиниться воле зла и совершить невыразимые ужасы, чтобы обеспечить собственное выживание и выживание своих сородичей. Она променяла свою доброту на оставшиеся удары сердца, пусть их будет и немного. Она – чудовище.

Девушка смотрит на огромное, покрытое пятнами окно справа от нее, глядя на извращенные узоры, украшающие сияющее стекло, и на разгорающийся рассвет за окном. Первые лучи утреннего солнца рассекают тьму, тепло нового дня щекочет кожу и целует веки. На мгновение все замирает. Рев одобрения толпы – ее толпы – начинает стихать. И тут заговорил Атос. Она не может повернуться к нему лицом, но это неважно; она знает, что он собирается сказать, потому что, с той же уверенностью, что солнце встает каждый день, и что барыги ежедневно суетятся на 110-й улице, девушка знала, что эти ублюдки еще не закончили с ней.

Она переводит взгляд с человека на человека, с тела на тело, распознавая их возбуждение. Она чувствует их взгляды на своем избитом, измученном теле, пробующие ее на вкус, как одичавшие языки. Она знает, что будет дальше, и принимает это. Нельзя пройти весь путь до двери своих страхов, а потом бояться войти в нее. Так говорила ей мама, когда она была маленькой и боялась противостоять хулиганам, боялась пригласить мальчика на танец, боялась фильмов ужасов Келли.

Нет, детка... ты входишь в эту дверь и встречаешь ужас лицом к лицу. Ты смотришь ему в лицо и встречаешь его в бою. Ты показываешь страху, кто здесь хозяин. Ты показываешь страху, кто является настоящей угрозой, и ты побеждаешь его. Ты победишь его, дорогая! И не важно, насколько это трудно, и не важно, насколько ты напугана, ты сделаешь это... и ты будешь жить, чтобы сражаться еще один день, и в тот день, когда придет следующий бой, ты станешь еще сильнее.

Хотя лицо болезненно пульсирует, как и все ее израненное, избитое тело, девушка заставляет себя улыбаться окровавленными губами. Хотя разбитое колено кричит, когда Атос и его помощник снова кладут ее на холодный мраморный пол, а две женщины осторожно раздвигают ей ноги, она не произносит ни звука.

Я могу это сделать.

Она сделает это.

Я могу противостоять этому.

Она выдержит это.

Я могу это пережить.

Она переживет это. Она сможет.

Когда девушка прижимает ушибленную голову к полу и смотрит на прекрасную картину, которая тянется из угла в угол во всю стену этой самой завораживающей комнаты, она чувствует, как первый из них выходит вперед. Мужчина. Их будет больше. Мужчины и женщины. Она примет их всех, одного за другим, пока сделка не будет завершена. И она выживет.

Первый из ее насильников расположился между ее ног. Она чувствует набухшую головку его члена, когда тот прижимается ею к ее половым губам. Боль в изуродованной ноге становится мучительной, когда он касается раненного колена. Она терпит. Она проглатывает боль, как самую горькую пилюлю. Он входит в нее, и она замечает другого мужчину, который опускается на колени возле ее лица. Она берет его член в рот с такой же осторожностью, как леденец, и на мгновение задумывается, не сошла ли она с ума.

Эта мысль длится недолго. Член в ее рту пульсирует, извергается, выплескивает горячую жидкость, которую девушка послушно глотает. Член мужчины в ее пизде тоже пульсирует. Пройдет совсем немного времени, и он кончит. После этого останется всего несколько десятков.

Какая-то женщина, встав над ней и расставив ноги, с впечатляющей гибкостью опускается на корточки, пока губы ее полового органа не целуют ее губы. Девушка высунула язык, исследуя, лаская, пробуя женщину на вкус. Мужчина уже хрипит, несомненно, возбужденный этим зрелищем. Он всаживается в нее в последний раз, сильно и глубоко, а затем вытаскивает свой измазанный спермой член из ее набухшего отверстия. Его семя вытекает из нее, и она чувствует, как оно быстро остывает, застывая на ляжках. Это не останавливает следующего мужчину. Его интересует ее другая дырочка. Девушка думает обо всем, что видела. Все, что сделала. Все, что пережила. Она лижет пизду женщины над своим лицом и гадает, какие новые странные ощущения ждут ее по ту сторону пробуждения. Ведь именно это и есть пробуждение.

Пробуждение. 

* * *

Когда она входит во тьму, дверь, которая привела ее сюда из света, закрывается за ней. Она не чувствует страха. Она не чувствует сожаления. Она вообще ничего не чувствует, когда дверь закрывается за ней и запирает ее там, глубоко во тьме, навсегда. Путешествие завершено. Девушка, которой она была раньше, сгорела в огне своей ненависти, своей потери, своей ярости. Фигура, которая так долго таилась в этой холодной, неисследованной комнате ее сознания, освобождена, обнята, обожаема. Как долго та там обитала, ожидая своего часа, чтобы быть любимой, девушка не знает и не хочет знать. Теперь она видит мир таким, какой он есть. Теперь она понимает. Нет добра. Нет зла. Есть только выживание любой ценой, и если она готова сделать все, чтобы выжить, значит, есть что-то, ради чего стоит жить. Жизнь коротка, смерть на расстоянии удара сердца, а мир настолько жесток и холоден, насколько она позволяет ему быть таковым. Когда-нибудь она покинет это место. Девушка знает это так же, как знает, что это ее обряд перехода на новые, темные пастбища, где она – ужас, она – страх, она – тень. Когда она это сделает, то сможет вернуться домой. Она вернется домой и сообщит родителям, что выжила, что ее сестра отомщена, но так же и то, что, обрушив свой гнев на тех, кто забрал их дочь из этого мира, она тоже каким-то образом умерла. Она приедет домой, но никогда не вернется по-настоящему. Ведь дом там, где сердце, а у нее нет сердца, которое могло бы привести ее туда. Она расскажет им об этом месте. Обо всем, что произошло. Обо всем, что видела. О том, кем она стала, и они будут плакать, будут умолять, будут молиться, чтобы она вернулась, но их слова не будут иметь значения. Она скажет им, что без силы нет ничего. Без нее она тоже была бы мертва, как и Келли. Без этой силы убийцы ее сестры были бы на свободе. В этом и заключается дар власти. Контролировать и определять свою судьбу. В человеческой душе есть границы, переступив которые, невозможно повернуть назад. Она всегда будет любить их, но ей придется уйти. Она должна вернуться туда, где ее истинное место. Туда, где страх и сила – ее союзники, где она может держать вселенную на ладони. Они сочтут ее безумной, и будут правы. Быть здравомыслящей в мире, лишенном добра и света, в мире, который с такой жестокостью вырвал ее сестру из своего отравленного лона... быть здравомыслящей в этом мире – значит быть по-настоящему потерянной. Все по кругу. Она позаботится о том, чтобы им никогда не было больно, и сделает для них все, чтобы они ни в чем не нуждались. Они будут жить без забот и стрессов, без сокрушительных ударов, которые общество наносит бедным, нездоровым, слабым. У них будет все время в мире, чтобы оплакивать Келли. Все время в мире.

* * *

Мужчина разрабатывает ее анус. Он делает это осторожно, а потом проникает внутрь, и кажется, что ее сейчас разорвет на части. Однако, ей нравится. Ей очень нравится. Ее собственные соки текут, пока он вводит свой толстый член в ее задницу, и она пьет такие же соки из женщины над ней, чувствуя приближение оргазма. Она улыбается, и на этот раз это не вымученная улыбка, предназначенная толпе – это улыбка настоящая.

На мгновение она задается вопросом, что подумали бы ее мама и папа, узнав, что она возбудилась от насилия, что она настолько порочна, что кончает от участия в подобных оргиях, но потом эти мысли исчезают. Оргазм нахлынул на нее, как цунами, заглушив все чувства, и ее тело загорелось внутреннем пламенем. Женщина над ней кричит, когда ее охватывает собственный оргазм. Потом девушка кричит сама. И смеется.

* * *

Девушка открывала глаза, вздрагивая от приближающегося оргазма. Она не удивилась, обнаружив, что пальцы под простынями, между ее ног, в ускоренном темпе трут ее клитор, а ее киска истекает влагой. Она купалась в ощущениях, стонала от удовольствия, когда ее тело охватило жаром и оргазм обрушился на нее, как прекрасные, бурные волны на берег.

Перед ней стоял он. Она не слышала, как он вошел. Слишком далеко ушла в своих воспоминаниях, фантазиях и новой реальности.

Он пристально смотрел на нее, и в его глазах девушка видела свое прошлое, свое настоящее и свое будущее. Она видела жизнь, в которой не было ни страха, ни сомнений, ни борьбы день за днем за то, чтобы выжить.

О, у других будет страх и все остальные «прелести» плебеев, но для нее настало время взойти на борт команды победителей и начать действовать по программе.

Бенджамин Атос наклонился, когда она медленно отбросила промокшие простыни и осторожно поднялась с кровати, вспотевшая и измученная, израненная, но счастливая. Он улыбался, когда она сдерживала свою боль, и его улыбка теплая, нежная, гордая, всецело принадлежала ей.