Текст книги "Не только в сказках (СИ)"

Автор книги: Катя Левицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава 22. То, что было отдано

В старом парке ребята оказались только к полуночи. Город казался непривычно тихим. Это была не обычная ночная тишина, когда после одиннадцати улицы постепенно пустеют, машины проезжают всё реже, а в окнах один за другим гаснут огни. Сейчас она казалась слишком плотной.

Маша заметила это ещё на предыдущем перекрёстке, но только теперь, когда впереди уже виднелась тёмная линия старого парка, поняла, насколько сильно изменился Лихославль. Фонари вдоль улицы светили как-то вполсилы. Жёлтые тени на асфальте казались размытыми, будто кто-то провёл по ним мокрой тряпкой. Некоторые лампы и вовсе не горели. В домах почти нигде не было света. Даже вывески магазинов, которые обычно горели до глубокой ночи, теперь были чёрными.

Маша подняла голову. Где-то далеко, за крышами домов, стояла безмолвная голубая колокольня. Только в слабом свете луны она выглядела почти серой, как изображение на старой выцветшей фотографии.

Девушка невольно ускорила шаг. В одной руке она держала ключ, в другой – клубок.

Красная нить теперь была почти неподвижной. Она тянулась вперёд, едва касаясь земли, иногда чуть подрагивала и снова замирала.

Друзья шли следом. Егор несколько раз порывался заговорить. Маша чувствовала это даже не оборачиваясь: он делал вдох, открывал рот, потом снова замолкал. Он хотел оправдаться, но что-то ему мешало это сделать. В другой вечер он обязательно бы сказал что-нибудь – попытался бы разрядить обстановку, поддел бы Артёма, пошутил над их ночной вылазкой или хотя бы спросил Машу, уверена ли она. Но сейчас шутить было не над чем.

Артём тоже молчал. Он шёл чуть сбоку от брата, засунув руки в карманы куртки. Обычно в его походке была какая-то спокойная самоуверенность, почти ленивое безразличие. Сейчас он выглядел невероятно напряжённым.

Наконец Егор не выдержал.

– Если мы отсюда выберемся, – пробормотал он, – я больше никогда не соглашусь помогать Златогорскому.

Никто не ответил. Маша продолжала смотреть на красную нить. Лёша даже не обернулся. Варя шла рядом, гордо подняв голову. Через несколько секунд Егор сам понял, что его слова повисли в пустоте и виновато опустил взгляд.

– Ладно, – тихо сказал он. – Молчу.

Стало ещё тише. Только шорох подошв по тротуару, редкий свист ветра между домами и собственное дыхание – всё, что доносилось до Маши.

Она пыталась дышать ровно, но паника подступала к горлу. Ключ в руке становился всё тяжелее. Ещё несколько минут назад он казался просто старой вещью – потемневшим от времени металлическим предметом, который можно было положить на ладонь и рассмотреть. Теперь Маша чувствовала его вес всем телом, словно несла на себе кусок самого города.

Она сжала пальцы сильнее и прошептала то ли себе, то ли Лихославлю:

– Потерпи.

За поворотом показалась тёмная громада дуба, и Маша остановилась. Она чувствовала и слышала город каждой клеточкой тела. Раздался глухой, низкий и протяжный звук. Девушка ощутила вибрацию под ногами, будто огромный человек лежал где-то глубоко под землёй и пытался вдохнуть, но каждый вдох обрывался на середине и заканчивался его стоном.

Она закрыла глаза, прислушиваясь к домам, улицам, фонарям… Тысячи вещей, которые когда-то были частью живого города, теперь молчали вместе с ним.

Клубок дрогнул. Красная нить проползла ещё на несколько сантиметров и остановилась прямо у корней дуба.

– Мы пришли, – прошептала Маша.

Волшебный помощник, распустившись полностью, исчез.

Софья Маратовна стояла возле ствола, опираясь на трость. Рядом была Татьяна Александровна.

На земле между корнями лежала расстеленная плотная ткань. На ней стояли четыре небольшие глиняные чаши с водой, а в центре – старая деревянная дощечка, исписанная мелкими знаками. Вокруг неё были разложены веточки рябины, несколько пучков сухих трав и тонкие свечи. Они горели маленьким, неподвижным и почти бесцветным пламенем. Даже огонь здесь будто экономил последние силы.

Чуть поодаль стояла Алла. Она прижимала к груди гитару так, словно та действительно могла защитить её от всего происходящего. Маша посмотрела на инструмент и только теперь заметила, что на гитаре вместо обычных струн были натянуты тонкие серебристые нити.

– Что это? – тихо спросила она.

– Резонанс, – ответила Татьяна Александровна. – Музыка помогает городу удержать ритм.

Алла нервно сглотнула. Она была слишком бледная от волнения.

– Софья Маратовна сказала, что если станет совсем плохо, я должна играть.

У дуба стояли ещё две неглубокие чаши – одна с чистой водой, другая с землёй, точно, как описано в дневнике Анны. Все и всё были готовы к ритуалу и уже знали, что делать.

Каждый приготовился исполнять свою роль: Софья поддерживать круг словами, Татьяна – удерживать защиту, Алла – держать ритм, Варя и Лёша следить за границей.

Вороновы оставались наблюдать снаружи. А Маше предстояло главное, о чём пока никто не догадывался – отдать свою силу.

– Маша, – произнесла Софья Маратовна очень тихо.

Девушка просто кивнула.

– Я готова.

Преподавательница посмотрела на неё долгим взглядом.

– Тогда ты хотя бы понимаешь, что делаешь?

– Понимаю. – Это была неправда. Она не могла знать, что значит отдать городу всё, но понимала: если сейчас ничего не сделать, Лихославль угаснет. А вместе с ним всё, что Маша уже успела полюбить – старая колокольня, дома с резными наличниками, могущественный корпус университета и даже замучанная постоянными перекрашиваниями из жёлтого в жёлтый остановка.

Она уже не могла представить, что просто уедет отсюда и будет жить так, будто ничего не произошло. Лучше тогда остаться здесь навсегда.

Маша подошла к дубу и положида ладонь на кору.

– Я здесь.

Ответ пришёл сразу. Тёплая волна пронзила руку, поднялась по предплечью, добралась до плеча и коснулась груди.

Маша резко вдохнула. Это было похоже на человеческое объятие.

– Ты пришла, – услышала она то ли свист ветра, то ли шелест листвы.

– Да, – прошептала Маша. – Пришла.

Она достала ключ. Он казался ещё тяжелее, чем раньше. Пальцы уже начинали неметь. На поверхности металла проступили тонкие золотые линии. Они возникали одна за другой, соединялись, расходились и складывались в узор, похожий на ветви.

Татьяна Александровна побледнела.

– Господи…

– Не отвлекай её, – резко сказала Софья.

Маша почти не слышала их. Она смотрела на артефакт. Он дрогнул в руке и сам потянулся вниз. Девушка опустилась на колени и обнаружила небольшое углубление между корнями. Металл вошёл идеально.

– Лихославль, услышь меня.

Земля под ногами едва заметно дрогнула. Алла испуганно пискнула. Свечи одновременно качнулись.

– То, что было взято у тебя, должно вернуться.

Где-то вдалеке хлопнуло окно.

– То, что отдано тебе, должно быть принято.

Ключ повернулся сам. Где-то глубоко под землёй раздался глухой удар, отдалённо похожий на гром.

Маша вздрогнула. Второй удар раздался сильнее. Третий. И вдруг она услышала город совершенно ясно.

– Больно.

– Я знаю. – Маша закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Мало.

– Я, Мария Краснова, Слышащая… – Голос предательски дрогнул, но она заставила себя продолжить. – …отдаю тебе свою силу.

Софья Маратовна шагнула вперёд. Трость с глухим стуком упала на землю.

– Нет!

Маша не открыла глаз. Она слышала страх в голосе преподавательницы. Не раздражение, не строгость, не привычную уверенность старой женщины, которая всегда знает, что делать.

– Маша!

– Я знаю.

– Ты не знаешь!

– Знаю.

Она стиснула зубы.

– Я знаю, что это может меня убить.

На несколько секунд всё стихло. Ключ нагрелся, и Маша поняла, что назад дороги больше нет.

Её будто ударило изнутри так сильно, что она согнулась пополам. Воздух выбило из лёгких.

– Маша!

Она попыталась вдохнуть. Внутри будто разом опустело всё пространство, словно кто-то просунул руку прямо ей под рёбра и начал вытягивать наружу невидимую нить.

Маша закашлялась. Пальцы впились в землю. Она почувствовала корни. Город тянул её силу через них.

– Нет! – крикнул Лёша.

Маша услышала, как Варя схватила его за руку.

– Нельзя!

– Она падает!

– Нельзя прерывать!

– Софья Маратовна!

– Не подходите!

Голоса становились всё дальше. Маша пыталась сосредоточиться на них, но звук расплывался. Руки стали ледяными, холод пополз вверх от кончиков пальцев по предплечьям.

– Ещё, – услышала она голос города. Он звучал уже не как просьба. Как голод. Слёзы сами выступили на глазах.

– Я отдаю… – Голос сорвался. – Я отдаю.

И снова энергия потянулась из неё. На этот раз вместе с силой ушло воспоминание: Петербург, родители… Картина исчезла.

Она попыталась удержать её, но не смогла. Следом пришло другое воспоминание – первый день в Лихославле. Потом – Ваня у фонтана и его улыбка.

Маша отчаянно вцепилась в это воспоминание. Нет. Это нельзя. Но город тянул.

– Маша! – крикнула Варя. – Посмотри на меня!

Она не могла. Перед глазами плыло, она больше не чувствовала ног. Колени подогнулись.

– Держи её! – крикнула Татьяна Александровна.

– Нельзя прикасаться!

– Она сейчас упадёт!

– Если вырвем её из круга, город…

Слова растворились. Сердце билось где-то далеко. Каждый удар отзывался во всём городе.

Маша вдруг поняла, что прабабушка не преувеличивала. Ритуал действительно забирал всё. Перед глазами потемнело.

– Маша! – услышала она, но больше не могла различать голоса, но вдруг раздался даже не крик, а рёв:

– ОСТАНОВИСЬ!

Девушка услышала его даже сквозь гул в голове. Она с трудом открыла глаза. Сначала увидела только тёмную дорожку, потом человека идущего к дубу. Он держался за деревья и качался, словно каждый шаг давался ему через силу.

Константин Сергеевич. Его было трудно узнать: лицо стало мертвенно-белым, губы лишились цвета. Пальто было расстёгнуто, рубашка помята, будто он добирался сюда не по улицам, а пробивался через лес. Сейчас он выглядел не как директор, не как мэр, не как человек, которого Маша привыкла видеть за массивным столом кабинета. Он был похож на живой скелет.

Одной рукой Златогорский прижимал к груди небольшую тёмную шкатулку. Артём метнулся к нему.

– Константин Сергеевич!

Златогорский попытался сделать ещё шаг. Колени подогнулись, но Воронов успел подхватить его.

– Осторожно.

– Отпусти.

– Вы упадёте.

– Я сказал… – Он не договорил.

Софья Маратовна побледнела. Рука её сама поднялась к груди.

– Костя…

В её голосе впервые не было ни строгости, ни раздражения. Только испуг.

– Костя, не лезь. Ты едва стоишь.

– Я сказал… – выдохнул Златогорский снова.

– Костя! Это опасно. Останавливать Машу сейчас нельзя. Если прервать ритуал неправильно, погибнут все.

– Я знаю.

– Тогда зачем ты пришёл?

Златогорский перевёл взгляд на Машу. В его глазах не было прежнего упрямства.

– А я и так уже мёртв.

Софья застыла. Константин Сергеевич посмотрел на Машу.

– А она ещё нет.

– Что ты собираешься делать?

Он не ответил. Просто оттолкнулся от Артёма и сделал шаг вперёд. Он остановился в нескольких метрах от круга и провёл большим пальцем по крышке шкатулки.

– Я не заметил, когда перестал возвращать.

Он открыл крышку. Внутри вспыхнул маленький золотой огонёк, размером с пламя свечи.

Золотой свет выстрелил вверх, будто из шкатулки вырвалось маленькое солнце. Воздух вокруг задрожал. Свечи у дуба разом погасли. Алла вскрикнула и прижала гитару к груди. Варя закрыла лицо рукой, Лёша отступил на шаг, а Егор схватился за Артёма.

– Что это?..

Пространство между ними натянулось. Маша почувствовала, как ключ дрогнул в земле.

Золотые линии на нём вспыхнули. Город впервые за всю ночь сделал глубокий вдох. Златогорский пошатнулся и сделал последний шаг. На лице его было странное спокойствие, будто он наконец перестал бороться.

– Я слишком много у него взял.

Мир исчез. Сначала пропали звуки, потом свет. Маша больше не чувствовала земли и не слышала города. Осталась только бесконечная, мягкая темнота.

Эпилог

Маша открыла глаза и увидела знакомый потолок в седьмой комнате, с болтающейся серой паутинкой в углу. Паутинка была та же, что и в первый день. Или просто очень похожая.

– Наконец-то!

– Тише ты!

– Я и так тихо!

– Катя, ты орёшь.

– Я не ору.

Маша медленно повернула голову. На стуле возле кровати сидела Катя. Рядом стояла Алла с кружкой в руках. Варя устроилась на полу, прислонившись к ножке стола, и листала что-то в телефоне. Ближе всех сидел Ваня.

Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Под глазами залегли тёмные круги, волосы были взъерошены, а рубашка – мятая. Он смотрел на неё, не мигая.

– Привет, – прошептала Маша.

– Ты идиотка. – Он резко выдохнул, будто эти слова держал в себе всё это время. – Как можно было довести себя до такого? Ты вообще о себе думаешь?

– Я тоже тебя рада видеть, – Маша моргнула и слабо улыбнулась.

Ваня наклонился ближе. Его рука – тёплая, чуть дрожащая – легла на её ладонь. Он смотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались злость, облегчение и что-то ещё, чему Маша не могла найти названия. А потом наклонился и легко коснулся губами уголка её губ. Быстро. Почти невесомо. Но от этого прикосновения по всему телу разлилось тепло.

Катя тихо сказала:

– Не дави на неё.

– Я не давлю, – буркнул Ваня, не отпуская руки Маши.

Маша попыталась приподняться.

– Не вставай! – Все сказали это одновременно.

Она снова опустилась на подушку.

– Ладно. Не встаю.

В этот момент дверь распахнулась.

– Наконец-то! – В комнату вошла тётя Света с подносом. На подносе стояли стакан воды, тарелка с бутербродами и маленькая чашка с чем-то дымящимся. – Я уже думала, что твои друзья тут поселятся навечно. Трое суток! Трое! Я им уже и чай носила, и одеяла выдавала, а они всё сидят и сидят.

Она поставила поднос на стол. Маша смотрела на неё, и впервые за всё время ей показалось странным то, что она раньше не замечала. Тётя Света всегда появлялась в нужный момент. Всегда знала, что происходит в общежитии. Всегда была там, где нужно. Она не просто заведовала зданием – она чувствовала его. Знала, когда кто-то плачет в комнате, когда кто-то забыл выключить свет, когда кто-то не вернулся ночевать. И вдруг всё это переплелось со словами Софьи Маратовны и сложилось в единую картину: она дочь домового и поэтому такая странная.

– Что? – тётя Света поймала её взгляд. – Чего смотришь? Воды выпей. И вот это, – она кивнула на чашку, – настой. Сама делала. От слабости.

– Спасибо, – Маша взяла стакан. Руки дрожали.

Тётя Света нахмурилась, но ничего не сказала. Только подошла и поправила одеяло – так, как поправляют его родители. Без лишних слов.

– Ладно, – она оглядела всех строгим взглядом. – Ещё пять минут – и чтобы духу вашего здесь не было.

Комендантша вышла, прикрыв за собой дверь. Через секунду из коридора донёсся её голос:

– Кто опять оставил кружки на подоконнике?! Я кому говорила!

– Сколько я спала? – спросила Маша.

Все переглянулись.

– Три дня, – ответила Варя.

Маша застыла.

– А занятия?

Катя закатила глаза.

– Она только проснулась и уже про занятия.

– Я пропустила…

– Тебе можно, – отрезала Катя. – Если ты сейчас попробуешь встать и пойти на лекцию, я лично привяжу тебя к кровати.

Дверь снова открылась – на этот раз шире. На пороге появилась Софья Маратовна. Она была в том же твидовом пиджаке, с той же тростью. Но что-то в ней изменилось. Она выглядела уставшей. И – впервые за всё время – не потянулась за трубкой.

– Все вышли, – скомандовала она басом. Никто не двинулся. – Я сказала – все.

Катя открыла рот, чтобы возразить, но Варя дёрнула её за рукав. Колонна друзей высыпала в коридор. Преподавательница поставила трость у стены и села на стул. Несколько секунд она молчала.

– Ты совершила абсолютно безрассудный поступок, – сказала она наконец.

Маша вздохнула.

– Я знаю.

– Ты могла умереть.

– Но не умерла.

– Благодаря Косте.

Маша резко подняла голову, вспомнив события той ночи. Ключ, дуб, клубок. И Златогорский, который появился откуда-то из темноты. Он выглядел плохо и…

– Что с ним?

– Да всё в порядке. Очень слаб, но выкарабкается. – Софья Маратовна помолчала. – Он просто дурак.

– А его сила?

– В игле, – невозмутимо произнесла Софья Маратовна и, поймав её недоумевающий взгляд, скучающе начала перечислять: – Игла в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце…

– Он что – Кощей?! – перебила её Маша.

Софья подняла брови.

– А ты думала, такое только в сказках бывает?

Маша не выдержала и рассмеялась. Смех получился слабым, но настоящим.

За окном раздался звон. Колокольня. Она слышала вибрирующие раскаты колокола – громкие и отчётливые. В окно пробивались солнечные лучи. Город говорил с ней. Тёплый. Живой.

И Маша слушала.