Текст книги "Моя профессия спаситель (СИ)"
Автор книги: Катерина Снежинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
Глава 16
Утренние конференции на СЭПе никто не любил. А какой интерес слушать, как ты неправильно работаешь, если только что смену отпахал? Тем же, кто с утра пришел, и вовсе не до нравоучений: кофейку бы дернуть, да галопом на вызов, а необходимость на этой треклятой конференции зевать отнимает возможность кофе попить, сразу выдергивает с выволочки, да к страждущим и недужным. Проводить же такие сборища мука мученическая: сначала всех пытающихся сбежать вылови, заставь уговорами и совершенно неисполнимыми посулами в зал согнать, а потом талдычь себе о никому не нужном под мерное посапывание одних и раздраженный бубнеж других. Причем бубнеж этот к обсуждаемому никакого отношения не имеет.
– Представляешь, меня в диспетчерскую посадили, – шепнула Ани брюнетка с мундштуком. Никакого мундштука сейчас при ней не было, зато имелась повязка на ноге. – Щиколотку вывихнула, чтоб ее! Решила молодость вспомнить, с кавалером на каток отправилась, корова.
Сатор в ответ промычала что-то маловразумительное, но вполне сочувствующее.
– Не на больничный же уходить? Да и под конец года подзаработать хочется. Ну и уговорила, посадили вызовы принимать. Зато теперь знаю, почему у нас все диспетчера призраки. Живой после третьей смены в петлю полезет.
Анет понимающе покивала. По ее глубокому убеждению диспетчерскую можно было сравнить только с балом в дурдоме. Да и то аналогия выходила так себе, слабенькой.
– И я про то же, – раздраженно пробормотала брюнетка. – Вот, к примеру, один. Орет, аж захлебывается. Ну, все как обычно: спасите-помогите, помирает. Я ему как положено: кто помирает, от чего, пол, возраст. Этот аж на верезг изошел, мол: нам бы только не работать, вопросы дурацкие задаем и какая вообще разница, сколько ему лет!
– Так ты бы ему объяснила, что к мужику сорока лет с болями за грудиной мы стараемся реаниматоров отправить, а к семидесятилетнему и фельдшер поехать может, – вяло отозвалась Сатор.
– Ага, еще не хватало вызывающим лекции о специфики развития сердечнососудистых читать, – фыркнула докторица. – Может у него на самом деле кто-то там тапки откидывает, а я тут просвещаю! Дело не в этом. Представляешь, он четыре минуты орал. Четыре! Я по часам засекала. Про помирающего он, кажется, забыть успел. Так потом еще начальству позвонил, сообщил, что я ему нахамила.
– Так ведь есть же запись звонка? Или ты действительно схамила?
– Чокнулась? Я со свекровью так вежливо не разговариваю, – отмахнулась брюнетка. – Да разберутся, понятно. Но все равно… Вот с прошлой смены еду в омнибусе, а у них на ящерах такие колокольчики, звякают, если останавливаются или там на повороте. Ну вот, еду, значит, задремала. И тут это звяканье. Я и выдаю спросонья: «СЭП, слушаю вас!». Да так громко получилось. Знаешь, как на меня люди смотрели?
– Представляю.
– Не представляешь, – хмыкнула докторша, – мне даже выходить пришлось. А то, думаю, обратятся на родную станцию, попросят прислать сильных ребят с вязками[1]. Неловко выйдет.
– Так, други мои! – старший врач, которого распоясавшиеся вконец врачи совсем слушать перестали, постучал кулаком по столу, привлекая внимание. – Господа, значит, и в некотором смысле дамы. Я ведь о серьезных вещах толкую. Так? Нет?
– Вот уж не знаю про вещи, – пропела симпатичная толстушка, сидящая с краю, повела кокетливо подведенными глазками – не прицельно, а так, по верхам стреляя. – Но мы тут и впрямь дамы только в некотором роде.
– Обижаться потом будем, – сурово пресек поползновения к юмору бугай. – Значит, дело вот в чем. ЧП у нас на подстанции. Очень серьезное ЧП. Приехал доктор на вызов. Повод: плохо с сердцем. А там, понимаешь, юноша бледный, явно злоупотребивший накануне алкоголем. Ну матушка юноши, как водится, в ноги доктору кинулась: помоги, любые деньги заплачу. Тот и повелся.
– Взял? – пораженно ахнул кто-то. – Ай-я-яй, как нехорошо…
– Тихо! – Поднял ручищу старший, явно намекая присутствующим, что здоровый гогот сейчас не слишком уместен. – Нелдер, придержи шуточки при себе, а то я тебя обратно в больницу отправлю.
– Да я что? – застеснялся Кайрен. – Удивился токмо. Это ж надо! Доктор, а подношения принимает.
– Ша, я сказал! – рявкнул лысый. – Взял не взял, не знаю. Но впоследствии денежки меченые у него в кармане обнаружили. Да и дело не в этом. А в том, что когда доктор наш недужного пользовать стал, тут-то из-за занавесочек наркоконтроль и повылез, врача за руку сцапал.
– Чем же он больного-то потчевал? – спросил кто-то – Ани не видела, кто.
В сторону, откуда голос Нелдера раздался, она старательно не смотрела.
– Чем надо, тем и потчевал, – посуровел старший, – без фанатизма. И не в этом вся беда, а в том, что больной-то наркоман со стажем, но это потом выяснилось. А тут на лицо оказание помощи не по профилю, да еще продажа препарата строгой отчетности. Вот так-то. Операция же проведена по всем правилам, с засадой, протоколом и понятыми.
– Опять пошли ловить врачей-наркодилеров? – с ленцой протянул Кайрен. – Как бы нам не разбогатеть ненароком. А что? Ампула в одну смену, парочка в другую, так, глядишь, и на загородный особняк накопишь.
– Хохми не хохми, только взялись за нас, кажется, всерьез, – попытался призвать к порядку лысый. – Врача того задержали.
– И что, посадят? – ажиатированно спросила толстуха.
– Да не посадят, – раздраженно отмахнулся Кайрен, вставая – это Анет краем глаза заметила, – но уволят, а то и сертификата лишат. Непонятно, нам-то что делать прикажите? Помощь не оказывать, чтоб в подставу не вляпываться?
– Оказывать, но осторожненько, – пояснил старший, – с оглядкой, чтоб, значит…
– Все ясно, – подытожил Нелдер, – в очередной раз расслабляемся и получаем удовольствие. Бараш, пойдем кофе пить? У меня в кой-то веки приличный, в больнице на прощание презентовали.
Сатор встала, сунула кулаки в карманы халата, спотыкаясь, неловко переступая через вытянутые ноги, протискиваясь в узком ряде кресел, пошла к дверям, буквально кожей чувствуя чужие взгляды, на самом деле жгущие не хуже клейма.
– Ну что, сваришь? – как ни в чем не бывало, спросил Кайрен, выйдя в коридор.
– Нет.
– Почему? – искренне удивился «пират».
– Не хочу, – совершенно серьезно ответила Ани. – И если ты еще хоть раз позволишь себе что-нибудь подобное…
– То что? – заинтересовался Нелдер, наклонив голову к плечу.
– Стрихнина в кофе насыплю.
– Страшно, – согласился Кайрен, серьезно кивнув. – Бараш, когда ты успела стать такой занудой? Мое отсутствие на тебя плохо влияет.
– Это твое присутствие на меня плохо влияет, – отрезала Сатор. – И я рада, что ты по-прежнему весел и бодр. От всего сердца желаю таким и оставаться.
– Тебе не кажется, что все это отдает откровенным идиотизмом? – помолчав, поинтересовался «корсар».
– Отдает, – не стала спорить Ани, – поэтому предлагаю дальше не продолжать.
– Объясни, по крайней мере, на что ты так разобиделась! Ну так, на будущее.
– На будущее? – Пальцы Сатор, по-прежнему в кулаки сжатые, от злости аж судорогой свело и, кажется, щека дернулась. – Ну хорошо, на будущее. Ты мерин, Нелдер, эмоциональный мерин. То есть выхолощенный жеребец. С первого взгляда конь конем, а по сути…
– Не помню, чтобы ты жаловалась, – обозлился «корсар».
– Нет, – самокритично поправилась Ани, – ошиблась, не мерин. Ты валух[2], причем на оба уха глухой. Все, Кайрен, мне пора. Счастливо оставаться!
Сатор сделала оторопевшему «корсару» ручкой и побежала вниз по лестнице, едва не срываясь со ступенек.
* * *
Кто скажет, что романтика – это плохо? Разве что невеста, чей жених в день свадьбы решил взгромоздиться на конную статую императора Карреда III, как известно, самую высокую в Кангаре, а, значит, и во всем государстве. Залез он – жених, то есть – не просто так, а со смыслом, хотел о своей любви всю столицу оповестить. По крайней мере, так пояснили угорающие от хохота дружки. В общем, поступок трогательный, а где-то даже и героический. Одно плохо: на голову императора, между прочим, отлитого не из бронзы и даже не из чугуна, а по новой моде обшитого стальными листами, парень-то залез, а вот обратно никак.
Но, окрыленный любовью, собственными подвигами и, наверное, не хилым количеством вина, чудик, в смысле герой, попыток слезть самостоятельно не бросал. А от неимоверных усилий вспотел. Да еще, видимо, в какой-то момент едва не сорвался, пузом проехался по щеке достославного императора. Пиджак и рубашка на женихе распахнулись или пуговицы отлетели, что ли? Только вот на дворе же не весна красная, морозец вполне серьезный стоял. В общем, итог закономерный: висел герой, судорожно вцепившись в край императорской шляпы, животом прилипнув к венценосной щеке, и орал блажиной, поочередно взывая к маме, Близнецам и требуя себя немедленно снять.
Понятно, такое развлечение кангарцам не каждый день видеть приходилось, да и свадебный кортеж был богатым, большим. Народу у подножья злосчастного памятника собралось немало, потому и атмосфера царила такая праздничная, ярмарочная. Только невесте, рыдающей в три ручья на ступеньках и утирающей сопли фатой, было как-то нерадостно.
Впрочем, смех смехом, а сорвись романтик – и кости его пришлось бы собирать долго. Висел он высоковато, да и постамент гранитом выложен. Но в беде несчастного, конечно, не оставили. Городовые прискакали, место происшествия оцепили, толпу на безопасное расстояние оттеснили, порядок навели – помогли, чем смогли. А там и пожарные подоспели. Когда Ани приехала, они уже лестницы налаживали, собираясь бедолагу снимать.
– Ну, дела! – протянул саторовский водитель, по кошачьи нашкрябывая за волосатым ухом. – Эк его угораздило-то.
– Любовь, – глубокомысленно заметил пузатенький городовой, поспешивший на встречу СЭПовской карете.
Видимо, толстячок тут за главного был
– Любовь – это, конечно, прекрасно, – согласилась Ани, – только нас-то зачем вызвали?
– Положено, – насупился представитель власти. – А ежели он скребанется?
– А если не скребанется?
– Всякое случается, – не пошел на попятную городовой. – Опять же, пузом малец прилип. Обдерется, когда снимать будут.
– Сильно прилип?
– Да нет, больше перетрухал, – не стал врать городовой. – Но медицина на месте происшествия должна быть обеспечена должным образом! – добавил непримиримо.
Анет подумала, подумала, но дальше спорить не стала. В таких лучше всего армейская логика помогает: солдат спит – служба идет. В смысле, чем меньше дергается врач, тем спокойнее вызов.
– Ладно, пойду, обеспечу должный уровень медицины, – проворчала, доставая укладку.
– Куда это ты? – насупился водитель. – Холодно там.
– У тебя то темно, то холодно. Послушаешь, так из кареты вообще вылезать не стоит.
– Ну! – покивал дядька Ретер, обрадованный аниной сообразительностью.
– А людей спасать?
– Без тебя спасут, – хмыкнул лысый, – тоже мне, спасительница нашлась.
И с ним Сатор спорить не стала, поволокла чемодан к всхлипывающей невесте.
Анет накапала в раскладной стаканчик успокоительного, протянула «счастливице». Конечно, такие зелья стандартной укладкой не предусмотрены, потому как не лечат ничего, но порой очень выручают, обычно помогают с чересчур нервными родственниками справиться.
Невеста от снадобья не отказалась, махнула, как водку, занюхав измочаленной фатой.
– Идиотка! – выдала гундосо, но очень эмоционально.
– Я? – тяжко поразилась Анет.
– Я! Мы ведь уже в храме побывать успели и в мэрии, – новоиспеченная жена длинно всхлипнула. – И что мне с этим кретином теперь делать?
– А вы раньше не замечали, что он… – Сатор попыталась сформулировать свою мысль как-нибудь помягче, но не получилось.
Поэтому она предпочла фразу совсем не заканчивать.
– Замечала! – в сердцах выкрикнула невеста. – Все его тянуло куда-то! То на фонарь залезет, то на дерево, вроде как яблок мне надрать. Только я ведь, дура, думала, у него это от любви! Пройдет потом.
– Любовь пройдет? – невесть зачем уточнила Ани.
– Идиотизм! Станет, как все, на диванчик ляжет с газеткой, я ему котлеты жарить бу-уду, а он… – Счастливица снова завыла, уткнувшись лицом в фату.
– Мама! – басом заорали наверху.
Сатор глянула – вопил жених, которого пожарные уговаривали отцепиться, наконец, от императорской шляпы и отдаться в их нежные объятья.
– Я тут, сыночка, – мячиком запрыгала в толпе кругленькая тетка. – Не бойся, маленький! Слезай! Сейчас домой пойдем, у нас столько всего наготовлено: и пирожки твои любимые, и салатики. Ты слезай, слезай, – женщина размахивала руками, будто утопающий. – А стервь свою, селедку сушеную, ты бросишь, и все у нас складно пойдет. Ты слезай только!
– Видали? – возмутилась невеста, даже рыдать перестав. – Я же еще и виновата! Она идиота вырастила, а я виновата!
– А не ты ему плешь проела? – отозвалась какая-то девица, стоящая с краю толпы. Анет, показалось, что она гораздо больше на сушеную селедку смахивала, чем молодая жена. Правда, мнение свое Сатор при себе и оставила. – Все тебе не хватало чего-то, все чувства показать требовала. Вот и получай.
– Ну спасибо, подруженька, утешила! – огрызнулась невеста.
– Что, правда-то глаза колет? – кругленькая тетка перестала размахивать руками, уперла кулаки в бока. – Права она, хоть и тоже дура. Но чай моего сыночку на такую-то верхотуру не загнала б!
– Мама! – заверезжали сверху.
– Да идите вы все в!..
То ли жена, то ли уже свободная женщина, содрала с головы фату вместе со шпильками, швырнула на землю, с видимым удовольствием потопталась, даже ноги вытерла, как о половичок и пошла куда-то, шагая широко, отмахивая рукой, будто солдат на параде.
– Ну и хорошо, – пробормотала «селедка», которая тоже дура. Подняла фату, отряхнула, оглядела со всех сторон критически. – Вы бросили, а мы подберем, не гордые.
– Эй, медицина, – окликнул Анет толстенький городовой. – Сняли мы страдальца, иди, смотри.
– Чего я там не видела? – буркнула Сатор.
– Любимый! – «Селедка», трогательно прижимая к груди вконец испорченную фату, отпихнула Ани локтем, бросилась к расстеленному прямо на граните солдатскому покрывалу. Вернее, к истошно стонущему «романтику», раскинувшемуся поверх него. – Слава Близнецам, ты жив! Как ты мог? Как ты мог бросить меня одну?
– Тебя? – несказанно изумился незадачливый жених, приподняв голову.
Но тут же охнул болезненно, смирненько улегся обратно – ссаднение на белом, как у рыбы, пузе на самом деле было немаленьким. Правда, к экстренному случаю содранная кожица явно не имела никакого отношения.
И вот в этот совсем не эпичный, даже не судьбоносный момент, разглядывая бисеринки крови на чужом голом животе, Анет с кристальной ясностью осознала: с нее хватит. Все, чаша переполнилась, еще одна капелька, пусть самая малюсенькая – и перельется через край.
* * *
Саши не только Сатор с работы забрал, но и завтрак заранее приготовил, по своему обыкновению умудрившись соблюсти поразительный баланс: еда оказалась сытной, но совсем не тяжелой, а вместо кофе гоблинолог какие-то травки заварил. Напиток получился странный, хоть и вкусный, не бодрящий, но и не чересчур успокаивающий. В общем, как раз то, что человеку после смены нужно.
– Знаешь, я решила с СЭПа уйти, – сообщила Анет, вяло жуя что-то, отдаленно смахивающее на жареную в панировке рыбу.
– Куда?
Голос у Кремнера был абсолютно спокойным, а при толике воображения его и за равнодушный можно счесть. Вот только чувствовалось: гоблинологу не все равно. Просто человек такой – сначала принимает факт, а потом, хорошенечко обдумав, решает, что ему с этим фактом делать. Безусловно, подход разумный, конечно, но Ани это иногда раздражало.
– Понятия не имею, – отозвалась Сатор. Вытерла чистые пальцы и швырнула салфетку на стол. – Слушай, давно хотела тебя спросить, да все к случаю не приходилось. Ты же ученый. И как так получилось, что вдруг стал популярным автором, да еще авантюрного романа?
– Ну, положим, популярным автором я не стал. Роман-то действительно только один, вот если б их десять было, тогда другое дело, – по-прежнему без всякого удивления отозвался Саши. – Ну а как… Да все просто, на самом деле. У меня одних монографий штук шесть, только широкой публике они не интересны. Воевать мы с гоблинами привыкли, не первую сотню лет воюем, никак не навоюемся. Но кого волнует их уклад, обычаи, быт, в конце концов? Да никого! Прости, – ученый снял очки, потер костяшкой уголок глаза, снова надел стекла. – Знаешь, если уж я сел на любимого конька, так не скинешь. В общем, мне посоветовали написать что-то такое, простое, способное привлечь интерес. Вот я и… Вроде, не плохо получилось.
– Неплохо? – фыркнула Ани в стакан с настоем, – Да твою книжку разве что собаки не читают. А почему дальше не пишешь? Не интересно?
– Нет, конечно, безумно интересно. Я сам не ожидал, – смущенно улыбнулся Саши, – только вот… Неудобно, что ли? Вроде серьезный исследователь – и вдруг бульварные романчики.
– Глупости, – безапелляционно заявила Сатор.
– Сам понимаю, что глупости. Так почему все-таки ты решила уволиться?
– Не знаю, так с ходу объяснить, наверное, не получится, – Ани отставила чашку, уставилась на скатерть, обводя ногтем затейливые завитки вышивки.
– А ты попробуй. Я же не вовсе дурак, доктор наук, как-никак. Может пойму.
– При чем тут ты? – поморщилась Анет. – Наверное, дядя все же прав был, не мое это. Не умею я с людьми работать. Вот тот же… В общем, другие умеют, а я нет. Порой они откровенно раздражают, а иной раз так жалко, что…
– Разве это плохо? Я не про раздражение, а про жалость.
– С общечеловеческой точки зрения хорошо, а с врачебной недопустимо. Представь, режешь ты пациента…
– Уже не представляю.
– Для писателя-романиста у тебя удивительно бедная фантазия, – кривовато улыбнулась Ани. – Но, согласись, рыдающий от жалости хирург – это дико. А СЭПовцу вообще нужно относиться к больным, как к болванкам. Это же конвейер! Начнешь переживать, так или свихнешься, или кого-нибудь все-таки долбанешь укладкой. Хотя, некоторые, этого заслуживают.
– А мне казалось, спасать – это твое.
– Нет, – помотала головой Ани. – Вернее, мне сначала тоже так казалось, но потом до меня разница дошла. Понимаешь, спасать и помогать – это разные вещи. Жизнь спасти не сложно. Тут ведь требуются только умения, определенные навыки, в общем, профессионализм. А помочь гораздо сложнее, тут проникаться надо. Вот помогать я хочу, а профессиональный спаситель из меня не выйдет. Или выйдет, но очень уж плохой.
– Тебе в управленцы идти надо, – почесав бровь, заявил Саши.
– Куда-а? – от удивления Сатор даже, кажется, вытаращилась.
– В управленцы, в чиновники, – спокойно пояснил гоблинолог. – Там как раз получишь и возможность для помощи, и амбициям будет, где разгуляться.
– Да нет у меня никаких амбиций!
– Есть и немалые. Между прочим, это совсем не плохо. Главное, правильно их реализовать.
– Ты вот сейчас несешь какую-то невероятную чушь! – разозлилась Анет. – Знаешь, какое прозвище мне на работе дали?
– Не знаю и знать не хочу, – по-прежнему спокойно ответил Саши.
Только вот очки гоблинолог почему-то снял, а глаза за ладонью спрятал, потирая виски, словно у него голова разболелась.
– А профессия? Вот так все бросить?
– Профессию и новую освоить пока не поздно.
– За чашкой чая рассуждать легко. Да я столько лет!.. Впрочем, со стороны этого не понять. Правильно он говорил…
– А вот что он говорил, я слышать совсем не хочу, – каким-то ненатуральным голосом отрезал Кремнер.
– Ты сейчас о ком? – Ани разом успокоилась – от удивления, наверное.
– О нем, – припечатал гоблинолог и убрал ладонь, глядя прямо на Сатор. Глаза его, хоть и без очков, не были не беспомощными, не близорукими. Анет даже назад отпрянула, хотя за спиной у нее только спинка стула была. – Любое терпение конечно, а у меня его не так много. Мне надоело эти игры в трио. Мне надоело, что между нами постоянно какой-то призрак болтается. И меня, в конце концов, достало, что ты постоянно нас сравниваешь, будто на весах взвешиваешь. Я – это я, он – это он, – говорил Саши по-прежнему ровно, голоса не повышая. Вот только спокойнее от этого не становилось. – Он хочет быть с тобой? Это его право. Ты хочешь быть с ним? Это твое право. А вот я не желаю быть ни вторым, ни даже первым. Мне номера в принципе не подходят. И это уже мое право.
– Я не понимаю… – пролепетала Ани.
– А я сейчас объясню, – пообещал Кремнер, вставая.
Кажется, упал стул, по крайней мере, что-то грохнуло. Сатор же подняли, а, может, и приподняли над полом. И стулья Анет совершенно перестали интересовать.
Тот первый – и до сих пор единственный – поцелуй, был случившейся неожиданностью, потому послевкусие от него осталось соответствующее, на удивление замешанное. Сейчас для каких-то там чувств, а тем более мыслей места просто не хватило. Ну вот тесно стало – в собственном анином теле, в собственной голове тесно. То ли налетело и подхватило громадное и темное, то ли сверху рухнуло, то ли она в него упала – неважно, результат-то один. Правда, в какой-то момент это темное, оказавшееся вдруг всем миром, отодвинулось или попыталось Ани отодвинуть? В общем, дало свободу, и даже свет появился, слова какие-то послышались.
Но кому эта свобода нужна? Вот Сатор и не отпустила.
* * *
Анет проснулась – и ничего не поняла. Лежать было довольно жестко, но в то же время и мягко, а еще один бок замерз, другой почему-то нет, но ноги совсем заледенели. И не понять, светло в комнате или темно. Да и сама комната выглядела как-то странно.
Сатор перевернулась, и мир стал яснее: лежала она на волчьей шкуре перед потушенным камином, поэтом один бок с ногами и замерзли, другому-то тепло было, и мягкость с одновременной твердостью тем же объяснялась. Мебель же выглядела странно, потому что шкура валялась на полу, и Ани, соответственно, тоже, и виделось все снизу вверх, отчего и пропорции и размеры, понятно, искажались. В комнате же было не светло, не темно, а попросту сумрачно – время явно к вечеру шло.
А рядом с ней, опираясь на локоть, лежал мужчина: голый, длинный, все еще болезненно-худой, всклокоченный и в таинственно поблескивающих очках – мечта, а не мужчина.
– Если ты сейчас начнешь извиняться, я тебя тресну, – вдоволь налюбовавшись на мечту, сообщила Анет – голос у нее хрипел преступно и совсем по разбойничьи.
– Не надо извиняться? – уточнил Саши.
– Не надо, – Сатор довольно потянулась всем телом, ничуть этого не стыдясь. Хотя обычно девичья стеснительность ей не чужда была. – Я и так поняла: ты сатрап, деспот, тиран, собственник и насильник. А где твой амулет? У тебя на шее вроде бы что-то такое болталось?
Гоблинолог потянулся, покопался, достав из-под края шкуры что-то, блеснувшее металлом, продемонстрировал Сатор. Ани внимательно изучила разорванную цепочку и амулет с, кажется, откушенным ушком.
– Это кто сделал? – спросила озадаченно.
– Ты, – спокойно пояснил Саши.
– А-а… А зачем?
Кремнер пожал плечами.
– А до спальни мы так и не дотянули, – заявил не без здоровой порции самодовольства.
И сел, странно скрестив ноги, поправил очки – застеснялся.
– Не дотянули, – согласилась Анет, – но старались. А на кухне, кажется, теперь ремонт делать придется.
– Придется, – кивнул Саши.
Гоблинолог сгреб Сатор вместе со шкурой, то ли усадил, то ли уложил на свои странно скрещенные ноги – все-таки коврик был толстым и гнуться не желал.
– Ты чудо. Знаешь?
– Не знаю, – помотала головой Ани.
Сидеть внутри волчьей шкуры оказалось не очень удобно.
– Ты чудо, – заверил Кремнер со смертельной серьезностью.
* * *
Окна квартиры выглядели почему-то даже не голыми, а вовсе ободранными, хотя рамы были аккуратно покрашенными, и стекла чистыми. Может, дело в отсутствии штор, которые Кайрен снял? Девчонка повесила, а он снял, будто Нелдеру даже намек на уют претил. Впрочем, тоску и необжитость рождали, наверное, виды из окна: почти черная от старости стена, в трещинах, в дырках выкрошившихся кирпичей и корявой надписью, сообщавшей, что Золотые драконы лучшие. А перед стеной вечная куча мусора, стыдливо припорошенная первым снежком. И тоненькие, торчащие сломанными веточками, но упорные липки.
– Если ты пришла молчать, то извини, – голос у Кайрена недовольный и раздраженный. Да и сам он весь недовольный. Сидит на краю кровати, свесив между колен сцепленные в замок руки, смотрит в пол, а в ее сторону и головы не повернет. Мог бы хоть чаю предложить из вежливости. Но он и вежливость – вещи несовместимые. Впрочем, как и все прочие условности тоже. – Лиса, я устал и больше всего мне сейчас хочется спать.
Лиса – лиса-лиса. Это он же и придумал. Тогда все было хорошо, так хорошо, что… Что на самом деле не бывает. Она все их дни помнит, перебирает, как бусины, на нитку нанизанные. Но та бусина совсем особенная.
Весь месяц, почти каждый день шел дождь. Если же с неба не лило, так все равно сумрачно, промозгло, слякотно – не лето, а настоящая гнилушка. А однажды проснулись – и вдруг солнце. Много, много солнца, и зелени, и золотых клубков света, бессмысленно-радостно плескающихся в лужах. Вот и захотелось чего-то такого же бессмысленно-радостного, как эти солнечные зайчики.
Они пошли в зоопарк, катались на пони, и мужик, который этих пони по кругу водил, кажется решил, что они чокнутые. Ели мороженое – порции были какие-то нереально гигантские – все перемазались и умыться было негде. А носовой платок, один на двоих, моментально стал липким и ничем помочь не мог. Кайрен порывался нырнуть в бассейн к морским львам и едва не довел старушку-смотрительницу до приступа – она даже веником замахнулась, пообещав городового позвать.
А еще там была лисица с лисятами, не маленькими, уже подращенными, смешными, длиннолапыми и голенастыми. Вот тогда Нелдер первый раз и назвал ее Лисой, Лисой-Лисой.
Он смотрел на нее, и видел ее, и пряди волос за ухо заправлял – ей. Вроде бы такой простой жест, всего лишь волосы за ухо заправить! Но от этой простоты внутри все плавилось, аж ноги слабели, хотелось прижаться щекой к его ладони и никогда не отпускать. Она и прижималась, а ему это нравилось.
– Лиса! – напомнил о своем существовании теперешний Кайрен.
Почему все кончилось? Ну почему? Куда подевалось именно то лето, и голенастые лисята, и его глаза, которыми он видел ее?
– У моего брата проблемы, – ответила, глядя на черные тоненькие липки.
– У твоего брата вечно проблемы, – ответил Нелдер по стариковски ворчливо.
– То есть помогать ты не собираешься?
– Нет, не собираюсь. Тебе – с дорогой душой, чем смогу. Ему нет.
О да, что такое помощь Нелдера, ей известно! «Ты не беременна, случаем?» – вопрос, заданный эдаким игривым, даже шутливым тоном. Таким тоном, что она на следующий же день пошла и сделала аборт. А потом выла, засунув в рот угол подушки, чтобы не разбудить мать.
Что же не помог, Кайрен? Где было твое хваленое рыцарство? Ты ведь знал, хоть и весьма успешно претворялся обыкновенным тупым мужиком.
А, может, не стоило быть сильной, самостоятельной и независимой женщиной? Может, нужно было прицепиться безвольной пиявкой, как эта Бараш, замотать в кокон соплей, слюней и собственной беспомощности? Ведь у девчонки только молодость и все! Ни красоты, ни ума, ни опыта. Всего лишь молодость.
– Ты только за этим пришла, за брата просить? Так тут я не помощник. Даже если б и хотел, не знаю, чем.
Это хорошо, очень хорошо. Значит, в то дело лезть не будет, не узнает, как она… Хотя так даже думать нельзя! Она невиновата, она-то объяснила этим придуркам, что и как надо делать. Четко и ясно сказала: Нелдера пальцем не трогать, только девицу! Брат и вправду вечно связывается ни пойми с кем.
– Да нет.
Лиса отвернулась от окна, присела рядом с Кайреном на кровать, провела ногтями по его виску, над ухом, как он любил. Нелдер поморщился, встал, пересел на стул, развернув спинкой к ней – словно щитом загородился.
Надо сделать вид, что ничего не заметила. Она это умела – не замечать. Научил.
– Говорят, твоя Бараш увольняться собирается, – забросила удочку, закуривая.
Когда-то Кайрен говорил, что она шикарно курит, сексуально очень.
– Добилась своего? – криво усмехнулся Нелдер.
– Ты о чем?
– Вот только не надо, – поморщился, будто у него зубы болели.
– Ну не надо, так не надо. Что ж ты ей не помог?
– А мне нужно было тебе шею свернуть? – хмыкнул, прочесав пятерней по волосам ото лба к затылку, опять в пол уставился. – Иначе бы ведь не успокоилась. Хотя, может и стоило, – пробормотал.
Это «может и стоило» хлестнуло пощечиной. Даже хуже пощечины – словно грязной тряпкой в лицо залепили.
– Зачем ты так? – промямлила беспомощно, – я же люблю тебя, – сказала уж совсем ненужное, лишнее, запретное, – всегда любила!
– А ты меня спросила? – обозлился Нелдер, глянул исподлобья. – Может, мне такая любовь не нужна?
– Ну а чем плохо? – вот теперь все как надо – легко, свободно, иронично. Ну а сказанное… Шутка, всего лишь не слишком удачная шутка. И откинуться назад, чтобы юбка задралась, приоткрыв край чулка. Ее ноги Кайрену тоже нравились. – Обязательств никаких, я тебя ни о чем ни только не спрашивала, но и не просила. Всегда к твоим услугам, на все готовая.
– Не просила, говоришь, без обязательств? – Нелдер зло прищурился, но по-прежнему в пол смотрел. – Ну да, как тот банк: даешь и даешь, даешь и даешь. А потом разом все спрашиваешь, с процентами. Ах, зачем ты со мной так! Ах, я же тебя люблю! Получается, я тебе обязан по самое небалуйся, так, что ли?
– Развернуть свой ответ не можешь, а то не слишком понятно.
– У тебя не только с совестью плохо, но и с пониманием?
– Нелдер, ну сколько можно? Я тебе сто раз говорила: ничего подобного и близко не было, я тебя люблю.
– А я тебе сто раз говорил: мне не нужна ни ты, ни твоя любовь.
– Ты никогда ничего подобного не говорил.
Она села, невесть зачем подтянула собственную сумочку, брошенную на кресло, открыла: кошелек, платок, записная книжка. И все это не имело никакого значения – внутри замерзшая груда мусора, стыдливо припорощенная снежком. И жалкие обломки тоненьких веточек.
– Хорошо! – рявкнул Кайрен, сжав пальцы так, что костяшки побелели, кожа натянулась. – Говорю сейчас. Ты. Мне. Не нужна. Это ясно?
Пилочка для ногтей кольнула ладонь, но эта боль показалась далекой и не настоящей. Разве черным веткам может быть больно?
Почему же так больно?
– Я спрашиваю: это ясно? Впрочем, можешь не отвечать. Просто уходи.
Кто-то кричал. Он? Она? Ладоням стало горячо и мокро. Почему? Кайрен смотрел на нее, но не видел, потому что она всего лишь пустое место. Разве можно стать из-за одной ошибки пустым местом? А как же лето, лисята и солнце в лужах?
Кто же все-таки кричал?
Пилка выскользнула из мокрой ладони, с неожиданным грохотом, будто из чугуна отлитая, упала на пол, подпрыгнула и замерла – уже навсегда.
