Текст книги "Моя профессия спаситель (СИ)"
Автор книги: Катерина Снежинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
– Ну что ты такое говоришь, Саши? – снова всплеснула руками женщина. – Тебе же совсем плохо!
– Вообще-то, меня зовут Неймар, Неймар Кремнер, – снова улыбнулся человек, а до Ани дошло: улыбка эта застенчивая. Просто кожа на лице так истончилась и обвисла, что мимики толком не разобрать. А еще имя это она определенно где-то слышала. – Саши – это гоблинское прозвище, они меня так называли, а потом прилипло.
– И что оно означает? – машинально спросила Сатор, ставя укладку на стол.
Что делать ей тут нечего, Анет понимала прекрасно. Но спросить: «Чего вы от меня-то хотите?» – язык не поворачивался. Так хоть давление померяет, температуру. Кстати, ее сбить еще можно – все помощь. Наверное.
– Вообще-то, «длинный», – пояснил «скелет», – не слишком лестно, правда?
– Вы его не слушайте! – снова встряла женщина. – Они Саши очень уважают! Гоблины его даже в святилище пускали. Единственного из людей!
– Интересно, наверное, – из чистой вежливости согласилась Ани. – Значит, вы ученый?
– Этнограф, – согласился мужчина, привычно протягивая тощую до изнеможения руку. – Вот собирался по весне в новую экспедицию, да, видимо, не судьба.
– Ну почему же? Сейчас вас подлечим, и все будет нормально, отправитесь в свою экспедицию. В больницу поедем?
– Вот все так говорят! – с надрывом воскликнула женщина. – И толку в больницу ехать? Его опять через несколько дней выпишут! А Саши, между прочим, не просто ученый, он писатель!
– Лила, перестань, – мученически поморщился гоблиновед.
– А я вспомнила, – встрепенулась Анет, – точно. Это же вы «Дочь вождя», написали верно?
– Верно, – кажется, то, что его узнали, радости мужчине не принесло. – Только не спрашивайте, правда ли гоблины друг дружку едят.
– Хорошо, не буду, – почти против собственной воли улыбнулась Сатор. – Так в больницу-то поедем?
– Да нет, спасибо. Нечего мне там делать.
– Ну вот как же так? – возмутилась сестра.
«Да вот как-то так, – очень хотелось ответить Ани. – Жизнь вообще штука не слишком справедливая». Но Сатор промолчала, конечно. У нее хоть надежда есть и не так уж мало той надежды. Другим и того не досталось.
________
[1] Деонтология (медицинская деонтология) – дисциплина раздела прикладной этики, изучающая медицинскую этику, правила и нормы взаимодействия врача с коллегами и пациентом.
[2] Субфебрильная температура – повышение температуры тела на протяжении длительного времени в пределах 37,1—38,0 °C.
Глава 11
Сон оказался ярким, подробным и детализированным настолько, что Ани жутко хотелось его досмотреть, она даже обмирала, понимая: он вот-вот закончится. С чего все началось, Сатор не помнила, а, может, тут и не было никакого начала. Просто появился жирный до невозможности лоснящийся котище даже не черного, а иссинено какого-то цвета. Животина повела неправдоподобно белыми усами, мяукнуло сердито и заявило: «А вот я настоящий!». Ну и принялось вылизывать-то, что предпочитают вылизывать коты.
Следом явилась гоблинка, закружилась в совершенно бешеном танце – цветастые юбки так и разлетались, волновались, бесчисленные косички стелились змеями следом, мелькали узкие пятки. Никакой музыки не было, гоблинка держала ритм, щелкая пальцами и эти щелчки совершенно не гармонировали с мельтешением юбок, но удивительно с ними сочетались. А потом цветы с подола взлетели бабочками и осыпались спелой ненормально яркой клубникой, которая тут же лопнула и из нее повалились клубки червей.
Самое странное, всех ползающих и склизких Анет боялась до самого настоящего визга, но эти черви не вызывали никакой брезгливости: слишком уж они были яркими, пушистыми, толстенькими, с прозрачными крылышками – точь-в-точь новорожденные драконята.
Но исчезли и черви, а вместо танцующей гоблинки появилась рыжая красотка-докторица. Она сидела перед старинным трюмо, будто бы спиной к Ани, но Анет знала: врачиха ее прекрасно видела. Рыжуха примеряла тоненькие колечки, перстни, солидные кольца – по нескольку штук на каждый палец, а из-под них по бледным кистям рук стекали струйки крови. «А что поделаешь? – вздохнула красавица. – Жизнь вообще не слишком справедливая штука». И мир взорвался метелью белых листов, бросил их охапками в лицо Сатор. Перед глазами промелькнуло написанное четко, жирно: «Жалоба!»
«Милая девушка, – лукаво подмигнул за бумажной вьюгой следователь Май, – ну разве так можно, милая девушка? Эдак вы браслетки не найдете!» И Ани прекрасно поняла, про какую браслетку идет речь. Ей на день рождения подарили куклу: фарфоровую, с настоящими волосами, а если ее положить на спину, то кукла закрывала глаза. Но, главное, пухленькое запястье украшал серебряные цепочки с филигранными цветочками и почти настоящими камушками. Замочек украшения лопнул и браслет потерялся.
«Вот так-то, милая девушка!» – ухмыльнулся полицейский, швырнув в Сатор горсть заколок, украшенных незабудками с сапфировыми середками. «Ну а ты-то настоящая?» – презрительно спросил черный котище голосом дядюшки Лангера.
Сатор села на постели, отшвырнула одеяло – вдруг показалось, что оно тяжелое, совершенно каменное, душащее. С силой растерла лицо, отбросив за спину мочалку спутанных волос, выдрала пальцы из паутины прядей.
За окном нехотя разгорался жиденький, серый, совершенно осенний рассвет. По стеклу лениво сползали жирные дождевые капли. В комнате было холодно, как в склепе и когда Ани ноги на пол спустила, показалось, что в ледяную воду их сунула.
Вот так: вчера еще лето жило, а сегодня уже осень.
Анет прошлепала босыми пятками в ванную, свет включать не стала. Полумрак еще как-то примирял ее с этой квартирой, не до конца, нов се же. При свете же нелдеровское жилище даже не гостиничным номером выглядело, а… Ну будто бы Сатор забралась в чужой дом, переночевала, не спрося разрешения у хозяев. Квартира выпихивала ее, не принимала и, кажется, хотела только одного: чтобы ее оставили в покое до возвращения хозяина.
Ани поплескала в лицо холодной водой – вроде как умылась. Оперлась о раковину, разглядывая собственное едва различимое отражение. Попробовала расчесать рукой шевелюру – без толку, понятно, пряди путались в пальцах прилипчивыми щупальцами, заставляя выдирать целые клоки волос.
– Бараш, – констатировала Анет, – ба-ра-шек. В точку.
Не глядя, на ощупь, нашарила кайреновскую бритву и, скрутив гриву в жгут, принялась пилить его чуть пониже затылка. Волосы сопротивлялись, резались туго, даже, кажется. Повизгивали злобно, но Сатор была настойчива.
* * *
Папиного старинного приятеля Ани иначе, как дядюшка Омус не звала и даже фамилию его вспомнила с трудом. И только потому, что пришлось: ну не называть же почтенного профессора именем плутоватого сказочного лиса, да еще при посторонних.
Откуда такое прозвище взялось Сатор не помнила, если вообще знала. На лисицу профессор никак не походил. Впрочем, на светило такой малоаппетитной науки, как паразитология, тоже. Анет представлялось, что паразитолог просто обязан на червя походить: длинный, тощий. Господин же Сигер напоминал пончик: маленький, кругленький и сахарной пудрой посыпанный, потому как седой совершенно, с шикарными белыми бакенбардами и усами.
– Ну что ж, коллега, – прогудел профессор, приподняв густющую бровь, выпуская монокль из глазницы – окуляр повис на цепочке, закачался заправским маятником. – Конечно, предстоят еще исследования. Надо посмотреть, посмотреть…
– Да что, вы, не нужно ничего, – смутился этнограф со странным прозвищем Саши, кажется, успевший за прошедшие сутки набрать еще больше желтизны.
А сестра его, тут же стоявшая, замерев испуганным кроликом, кивнула, но не слишком уверенно.
– Ну, нужно или ненужно – это уже мы смотреть станем, – пробасил профессор. Голос у него был густым, солидным, совершенно неожиданным для круглых, но, в целом, небольших размеров хозяина. – А вот коллеге я хотел сказать, что, боюсь, она была права.
– Эхинококк[1]? – уточнила Анет.
– Он самый, красавец! – с удовольствием отозвался ученый муж, пошарил по солидному пузику, нашаривая монокль, снова в глазницу его вставил. – Понимаете, юноша, скорее всего у вас на печени образовалась такая симпатичная киста. Ну, кажем так, мешочек. В котором живут к полному своему удовольствию и, понятное дело, размножаются эдакие червячки. Вот они и…
– Профессор, можно вас на пару слов? – деликатно кашлянула Анет.
– Что? Ах, да-да, – ученый смущенно повел кустистыми бровями. – Прошу прощения, мы с коллегой буквально на минуточку… А потом вернемся, обсудим дела наши многогрешные. Еще раз приношу свои извинения, юноша, дама.
Профессор неловко изобразил вежливый поклон – поклонится нормально ему живот мешал – и вышел вслед за Сатор в прихожую.
– Это что, теперь мода такая? – поинтересовался Сигер, дернув Ани за короткую кудряшку. – Мне не нравится. Впрочем, тебе симпатично, но больно на мальчишку похожа. Порадовала старика, порадовала. Вот говорил я твоему папеньки: «Отдай-ка ты девочку мне, нечего ей в хирургии делать!». И ведь прав был! Ну, рассказывай, как додумалась?
– Да не додумалась, – равнодушно пожала Анет, щеку изнутри закусив, чтобы не покраснеть – похвала оказалась, мягко говоря, приятной. – Просто вспомнила. Даже и не вспомнила, а… Помните, у мамы собачка была, Филицией ее звали?
– Не помню, – собрал лоб складками ученый.
Монокль, понятное дело, немедленно вывалился.
– Неважно. В общем, у мамы жила собака и тогдашняя наша кухарка огородик завела. А вы увидели, как я клубнику прямо с грядки ем и целую лек… В смысле, рассказали про паразитов. Эхинококки меня особенно поразили. – Про осознание, что она может есть клубнику вприкуску с собачьими экскрементами, Анет решила умолчать. О том, сколько она потом вообще никаких ягод не ела, тоже. – Мне после вашего рассказа еще долго желтые люди снились.
– И правильно, и правильно, – покивал профессор, оглаживая себя по пузцу – монокль искал.
– А Саши, то есть, молодой человек, которого вы только что осматривали, этнограф, долго у гоблинов жил. И еще книгу написал, «Дочь вождя».
– Читал, читал, а как же? Чепуха, конечно, но увлекательно.
– Ну вот! Значит, вы помните, что гоблины со своими собаками и спят вместе, и едят из одной посуды, и вообще…
– Ай, умница! – возликовал профессор. – Ну ведь умница же, да?
– Да не в этом дело, – раздраженно отмахнулась Сатор, понимая, что еще немного и она начнет кошкой мурлыкать. – Кисту же удалять надо, а она… Ну сами все видите, механическая желтуха, непроходимость желчевыводящих путей.
– В точечку, – вместо Анет замурлыкал Сигер, – в самую тютельку. А что это значит? А это значит, что оболочки кисты в любой момент могут лопнуть, мы получим осеменение брюшной полости и, как следствие, летальный исход. Это ты, драгоценная моя, имела в виду?
– У меня есть знакомый хирург. Она, конечно, такое не оперирует, но, может, посоветует кого-нибудь?
– Все, что надо, ты уже сделала, а мы уж там сами как-нибудь, – профессор похлопал Ани мягкой ладошкой по плечу. – Дай кудряшку дернуть! Ай, прелесть!
Честно говоря, Сатор с радостью позволила бы профессору сейчас все остатки своей шевелюры по волоску выдергать. Уж слишком приятно, оказывается, чувствовать себя если не спасительницей, то чем-то очень к этому близким.
* * *
Да, Ани все представляла совершенно по-другому. Конечно, без уливания слезами, кидания на постель и целованием всего, что под руку, в смысле, под губы, подвернется. Понятное дело, это должно было случиться куда менее пафосно, пошло и слащаво, но как-то… В общем, не то, что в реальности произошло.
А произошло следующее: во-первых, Сатор, как только медведеподобный врач нехотя, но согласился-таки пустить ее к Кайрену «буквально на минуточку», проделала все пошлое и банальное – перед больничной койкой на колени бросилась, слезами залилась и руку Нелдеру целовать начала. Но это полбеды, настоящая беда была как раз во-втором: «корсар» появлению Анет совершенно не обрадовался, то есть вот абсолютно. Бледный до серо-синего цвета, с отросшей щетиной, странно запавшими глазами и даже вроде бы похудевший, он морщился то ли мученически, то ли вовсе брезгливо и норовил у Сатор отобрать свою руку. Правда силенок у него на это не хватало, потому Ани не сразу и поняла, что он сделать пытается, думала, что это его судорогой пробивает.
– Уйди, – просипел, в конце концов, Нелдер, едва шевеля пересохшими, покрытыми неопрятными корками губами.
Сатор, понятно, растерялась, на чистой инерции проблеяла еще что-то уместно-слащаво-трогательное, вроде: «Я так рада, я так волновалась…»
– Да уйди ты, ради Леди! – процедил сквозь зубы Кайрен ничуть не громче, но с явным раздражением, а, может и злобой.
Пришлось на самом деле убираться. Правда, далеко Анет убрести не сумела, прямо в коридоре на удачно подвернувшийся стульчик и рухнула. Здесь-то ее и выловила бывшая дядюшкина секретарша, отвела на отчего-то пустующий сестринский пост, заставила выпить воды.
Вот интересно, в таких ситуациях хоть кому-нибудь помогала вода? При чем тут вода, когда жизнь рушится, вот-вот обломками завалит? Или это она, Ани, на осколки разваливается, как та фарфоровая кукла? Да неважно. Главное, что вода ко всему этому никакого отношения не имеет.
– Ну и чего ты соплей растекаешься? – иронично поинтересовалась леди Эр – бывшая лангеровская секретарша. – Подумаешь, нахамили ей!
– Да я понимаю, ему сейчас очень плохо, больно… – промямлила Сатор, разглядывая полупустой стакан, который между ладонями крутила.
Нет, вода все же помогла. По крайней мере, пяленье на блики от светильников позволяло не смотреть на призрака, презрительно поблескивающего хищными узкими очечками. И тем более не таращиться на стеклянную перегородку, отделяющую сестринскую от ремпалаты. Вернее, не на окно, а сквозь него: на койку, мониторы и того, кто лежал под сиротской больничной простыней.
– Конечно, плохо-больно, – фыркнула леди Эр. – Дорогая моя, при чем тут плохо-больно?
– А что при чем? – равнодушно спросила Анет.
– Ну, например, что он голый, небритый и вонючий? Что он под препаратами и пальцами-то с трудом шевелит? И катетеры у него из всех дырок торчат[2], и мочеприемник висит?
– И что?
– Ну, я не знаю, – развела дымчатыми руками секретарша. – Может, неудобно ему, такому неавантажному?
– Да глупости, он же врач, – вяло возмутилась Сатор.
– Девочка моя, он, прежде всего, мужик. Попробуй себя на его место поставить: лежишь ты вся такая неаппетитная, а тут принц врывается. Ну и как?
– Да никак. Он же… он же умереть мог запросто, – едва выговорила Ани, потому как губы у нее судорогой свело, а в переносице стало тесно и горько, будто от хины.
– Ну и лежал бы в гробу чистенький, побритый и без мочеприемника, – со странным удовлетворением заключила секретарша.
– Что вы прицепились к этому… приемнику?
Сатор сжала бокал обеими ладонями – только б в стену им не запустить. Лучше б, конечно, в леди Эр, так ведь без толку.
– Еще раз говорю: поставь себя на его место.
– Поставила, – огрызнулась Анет.
– И как?
– Никак.
– Ну и дура, – констатировала призрак.
Помолчали, потому как говорить вроде бы больше и не о чем было. Можно, конечно, спросить, что тут секретарша заведующего нейрохирургией делает, но и без вопросов понятно: за ней, Сатор, присматривает. А по собственной воле или по просьбе дядюшки – это ни малейшего значения не имело.
– Я пойду, – пробормотала Ани, ставя стакан на стол.
– Очень правильное решение, – согласилась леди Эр. – И приходи, когда его в палату переведут. А лучше через недельку. Вот тогда он твою трепетную заботу с любовью точно оценит.
Анет машинально кивнула, не очень-то вдумываясь, что там призрак буровит, встала, невольно глянув в стекло – и бросилась к стене, прижавшись к ней, как завзятый полицейский, от бандитских пуль прячущийся. Потому как когда она вставала, в ремпалату рыжая красавица-докторица вошла.
Да не просто вошла, а эдак по-хозяйски, привычно. И желтый халатик у нее не на плечи наброшен был, а надет основательно, застегнут на все пуговицы, а под ним вроде бы ничего больше, кроме белья, не имелось. Зато шапочка на голове присутствовала и маска была, правда, она на шее болталась, но все же. И табурет красотка пододвинула к кровати очень привычно, уселась, словно имела на это полное право. Заговорила ласково-утешающе – слов Ани не разобрала, лишь эдакий карамельный бубнежь, только вот гнать рыжую Кайрен, кажется, не собирался. Он вообще молчал.
– Ты чего с лица сбледнула? – удивилась леди Эр.
Анет мотнула головой, мол, ничего. Пожевала губу, но все же спросила:
– Давно она тут… дежурит?
– А тебе-то что? – с вполне искренним изумление блеснула очками секретараша.
– Значит, кого-то не пускают, а кому-то и можно?
– Не о том думаешь. Лучше задайся вопросом, почему он эту рыжулю терпит? Да потому что твоему красавцу на нее насрать, – припечатала леди Эр, из которой долгие годы работы в больнице не сумели вытравить армейскую деликатность, приобретенную на службе при каком-то генерале.
– Да ну? – усмехнулась Ани, понимая, что улыбочка у нее вышла недобрая, злобненькая такая.
– Ну да, – покивала призрак.
– А знаете, вы абсолютно правы, – протянула Сатор, тщательно разглаживая юбку. – Пожалуй, мне здесь действительно делать нечего. Ни сейчас, ни через неделю. Вообще никогда. Хватит с меня, пусть сам решает, кто, кому и когда нужен. А я подожду. Ну, или не подожду – это как получится.
– Да пойми ты, дурья голова…
– Не желаю я ничего понимать, – уперлась Анет. – И десятой в очереди быть не собираюсь.
– А первой из десяти? – заинтересовалась леди Эр. Ани глянула на секретаршу, но промолчала. – Поняла, поняла. Ты желаешь быть единственной.
– Это преступление? – огрызнулась Сатор.
– Это маловероятно, – как-то грустно, без привычного ехидства пояснила призрак. – Даже лучшие из них… А впрочем поступай, как знаешь.
– Именно это я и собираюсь сделать.
– Ему передать что-нибудь?
– Не надо, – покачала головой Анет, – и наш разговор, желательно, тоже. Это можно устроить?
– Все в этом мире можно устроить, – еще грустнее откликнулась леди Эр. – Впрочем, может, ты тоже в чем-то права, – без всякой уверенности добавила секретарша.
* * *
СЭПовцы курят вовсе не потому, что больше других граждан табак уважают, а табачком, надо сказать, на подстанции почти все балуются. Просто без папиросы и литров, пусть дрянного, но все-таки кофе, ночь пережить практически невозможно: очень уж спать хочется, и ноги даже волочить не выходит, руки не поднимаются. Вот мозгу хорошо, он, без всякого разрешения и наплевав на хозяйскую волю, спит, а на никотин с кофеином ему плевать с самой высокой башни. Но голова головой, а тело должно подавать признаки жизни, перемещаться в пространстве и как-то функционировать.
Конечно, время на сон урвать можно, на подстанции под это дело аж две «комнаты отдыха» отведены – для мальчиком и для девочек. Какой-то шутник их двери соответствующими табличками украсил, из тех, которые на общественные уборные вещают. Но, во-первых, уж больно неуютные комнаты эти: больничные топчаны стоят рядами, как койки в казарме, поверх коричневых клеенок брошены тощие подушки с одеялами – и никакого белья, понятно. До первого снега в этих «спальнях» невыносимо душно, а как только морозы ударят, так холод, будто из самого Хаоса поддувает.
Но эдакие неудобства на самом деле всего четверть от беды. Проверенно и многократно, ни одним десятком, а то и сотней человек: стоит лишь прилечь, пристроить голову на нищенскую подушку, начать засыпать, как тебя тут же сдернут. И нет никакой разницы, только на станцию приехал или устав от часового маянья решил соснуть – вызовут непременно.
Вот и получается, что вторая предпосылка гораздо весомее первой, но обе ведут к одному: любой пришедший работать на СЭП, даже самый рьяный поборник здорового образа жизни, начинает курить и пить кофе. Ну, еще в совершенстве и за очень краткий период овладевает всеми коленцами, заходами и вывертами ненормативной лексики. Но у последнего много причин, не только бессонные ночные бдения.
К папиросам Ани пока не пристрастилась, даже и не пробовала, хотя и подумывала о покупке мундштука, даже в лавку заглядывала, приценивалась. А вот кофе научилась хлестать, не обращая внимания на кислятину, прочно поселившуюся на языке, прожженную в желудке дырку и сердце, которое к утру начинало намекать, что такая диета не слишком полезна.
Ну а что делать, особенно между тремя и пятью часами утра – времени Волка, как говорят эльфы. А еще время «серьезных» самоубийц и самых тяжелых приступов у хроников. Ну и истериков всех видов и мастей. «Доктор, у меня правда свиной грипп?» – «Правда. Только свинья в четыре утра вызывает СЭП, потому что у нее горло болит» – анекдот с во-от такой бородой и не смешной совсем, зато до хаосовых тварей правдоподобный.
Но – к добру это или к худу только Лорд и знает – самоубийц, «хроников» с истериками в Кангаре не так уж много, да и они по ночам предпочитают спать. Потому на подстанции и затишье, а бедным врачам остается только маяться, дожидаясь утра.
Сатор, послушно маясь, тоскливо заглянула в пустую чашку – даже кофейный ободок на дне подсохнуть успел. Глянула на чайник, тоже, понятное дело, пустой. Вздохнула, поправила на плечах старое пальтишко – по ночам уже бывало зябко, а форменную куртку Ани никак получить не могла, не удавалось кастеляншу застать на месте. Да и куртки эти, мягко говоря, не слишком привлекали: тяжелые, толстые, неровно ватой набитые – их только мужчины и носили. Остальные же, вроде самой Анет, предпочитали обходиться собственным гардеробом.
Дверь кухоньки сонно скрипнула, впуская доктора Вернер – ту самую, с зажигалкой и мундштуком, поразившим анино воображение. Собственно, Сатор и захотела обзавестись такими же, насмотревшись на брюнетку.
– Козлы опять всю воду выдули? – поинтересовалась Вернер, встряхнув чайник, отозвавшийся только сухим шорохом отвалившихся известковых струпьев, которые почему-то никто не догадывался вытряхнуть.
Кого брюнетка под «козлами» имела в виду, Анет только догадывалась, но уточнять не стала. Вот окажется, что все-таки коллег, неудобно получится.
– Нет, ну ведь свиньи же! – вяло возмутилась Вернер, – сложно, что ли, долить? – Правда, сама она за водой тоже не побежала, уселась, закинув ногу на ногу, закурила, естественно. – Ты сама-то как?
Ани неопределенно плечами пожала – каков вопрос, таков и ответ.
– Не бери в голову, через неделю уже перестанешь быть сенсацией. Найдется новый повод для сплетен.
– Да я и не беру.
– Ну и молодец. Слушай, а правда, что ты сама на того мужика полезла? – Вернер глянула из-за дыма искоса – глаза у нее точь-в-точь сорочьи были – темные, быстрые, любопытные. – Нет, я-то не очень верю, но все-таки.
– На какого мужика? – нехотя отозвалась Сатор.
– Да ладно тебе! Который Нелдера пырнул. Говорят, ты в ресторане с каким-то молокососами заигрывала, ну и нарвалась.
– На что?
– Да разное болтают. Вроде они тебя чуть там же не разложили, вот Нелдер и взбесился.
– А зачем я с ними заигрывала? – по-прежнему апатично поинтересовалась Ани, сама не очень-то понимая, на кой ей это знать нужно.
Откровенно говоря, ей было совершенно все равно – спать очень хотелось.
– Ну, так чтоб Нелдер приревновал, – решительно махнула мундштуком Вернер, будто отрубая ломоть воздуха. – Да ладно, мне в принципе все равно. Это я так, от тоски треплюсь. Как он сам-то?
– Понятия не имею, – буркнула Анет, размышляя, натянуть пальто на голову или не стоит? Просто у нее еще и уши замерзли, а воротник их как-то не слишком активно грел. – Спроси у рыжей.
– У какой рыжей? – не слишком правдоподобно удивилась доктор.
– Той, которая у его постели дежурит.
– Так вы что, разбежались?
Сатор снова плечами пожала. Теперь, кроме проблемы согревания собственных ушей, ее заботило, как бы потактичнее смыться и куда податься. В принципе, тактичность можно было и опустить, а вот куда деваться – это вопрос вопросов.
К невероятному аниному счастью дверь снова скрипнула, впуская мужчину. Кажется, звали его Летер или Лунтер, что ли? Впрочем, в этом враче самым примечательным было не имя, а манера себя держать: обычно он посматривал свысока, причем не только на Сатор, но и вообще на всех окружающих. Теперь же вошел неровно, бочком глядел как-то… Иди речь о ком-то другом, то Анет бы такой взгляд назвала просящим. Но этот холеный бородач, кажется, просить в принципе не умел.
– Слушай, Бараш, – господин с невыясненной фамилией кашлянул в кулак. – Нелдер говорил, что ты вроде знатный диагност?
– Да? – от удивления Сатор даже позабыла на прозвище обидеться.
– Так да. Не глянешь? А то я чего-то… Ну вот засело и не отпускает, понимаешь! Если опять будет расхождение диагноза[3], то меня старший по головке не погладит. Мало ли? Да еще мужик этот от госпитализации отказался. Я уж Брунеру подсовывал, он и посоветовал к тебе сходить. Мол, ты глазастее.
– Ну-у, давайте, гляну, – согласилась Анет не слишком уверенно, пытаясь заправить волосы за ледяные уши – короткие кудряшки заправляться не желали, вываливались.
После Брунера – одного из старейших и, что гораздо серьезнее, опытнейших врачей смены – что-то там «смотреть» было откровенно страшновато. Да Сатор и самого старика побаивалась, уж больно значительно он выглядел. Главное, Ани пребывала в глубокой уверенности: о ее существовании Брунер и не подозревает.
– Ну вот, смотри, – бородатый наклонился-навис сверху, подсовывая ей под нос карту вызова. – Мужик, сорок пять лет, хроническая язва. Обострение, надо понимать. Боли, рвота – все как по учебнику.
– А монитор что показал? – Спросила Анет, пытаясь отодвинуться от листка, назойливо лезущего ей в нос.
– Да, монитор, – вроде бы смутился бородач, вытаскивая из кармашка карты кристалл записи, не очень умело разворачивая тускловатую смазанную проекцию. – Уже смотрел, нету там ничего.
Сатор изящным выверенным жестом – и, чего уж там, не без здоровой порции самолюбования – крутанула проекцию, щелкнула пальцами, делая изображение четче и ярче, ткнула ногтем.
– Вот! Нет, не туда смотрите, чуть левее. Теперь видите? Боюсь, никакая у вашего мужика не язва, а самый настоящий инфаркт.
– Да нет тут ничего, – заявила Вернер, перегнувшаяся через левое плечо Ани – от докторши терпко и совсем не по ночному пахнуло сладкими духами. – Вернее, что-то есть, но… Сомневаюсь я.
– Об абдоминальной форме[4] никогда не слышали? – ощетинилась Сатор.
– Я много о чем слышала, – не без язвительности приподняла брови брюнетка, – даже про пятнистую лихорадку Скалистых гор. Но такие редкие звери, да в наших широтах…
– Инфаркт от широт не зависит, – огрызнулась Анет, возвращая кристалл бородачу, – а на вашем бы месте я пациента все-таки проверила. Мой дядя такие предчувствия, вроде ваших, называет врачебной интуицией.
– Ах дядя, – многозначительно улыбнулась Вернер.
– Он, – подтвердила Ани, одергивая халат. – Я своими родственниками довольна, а вы?
– Наверное, у тебя диплом с отличием? – Вернер эдак многозначительно глянула на бородача. – И в школе круглой отличницей была?
– В частной гимназии, – поправила Сатор. – Правда, читать мониторы меня не там научили. Но в остальном вы абсолютно правы. Извините, мне нужно отойти.
Ани вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. На душе было мутно и кошки когтями поскребывали. Ну вот с чего, спрашивается, завелась, едва не нахамила? Дядю невесть зачем приплела. И без того к ней здесь относятся, мягко говоря, не слишком дружелюбно. И вот стоило оно того?
А, может, на самом деле стоило?
* * *
Такое у людей любой профессии иначе как: «сама себе нагадила» – не называется. Связалась с этим инфарктом! Мало того, что не слишком приятный осадок остался, отношения наверняка подпортила, так еще и наворожила. Сначала почти два часа провозилась с не слишком понятной аритмией у молодого и с виду вполне здорового мужика, естественно, уверенного, что с ним «ничего такого» нет, а потому не желавшего в больницу ехать. Так под самый конец смены нарвалась на стенокардию, расцветшую на фоне хронической ишемии.
Женщина, сильно смахивающая на постаревшую гувернантку – идеальную такую, будто прямиком из иллюзион-спектакля – конфузилась, поминутно извинялась, что позабыла с вечера лекарство принять, от чего и случилось беспокойство, порывалась напоить Анет чаем, свое состояние упорно именовала «грудной жабой», а Сатор «барышней».
Но, главное, стенокардия оказалась подлой и упрямой, боли никак сниматься не желали, несмотря на все уверения дамы, будто она «буквально» возродилась. И Ани начала подозревать, что без госпитализации тут никак не обойтись. А это было не слишком хорошо: утро, в больнице не до приема «свежих» пациентов, других, насущных дел хватает. Сколько бабушка прождет, пока ее осмотрят, неизвестно и чем за такое небрежение отплатит вот эта стенокардия, неизвестно тоже. В общем, ничего приятного, зато плохого целая куча.
– Все-таки вам надо выпить чаю и непременно с брусничным вареньем, – убежденно заявила дама в очередной – десятый, наверное, – раз. – Что вы надо мною сидите, барышня? Понимаете ли, грудная жаба со мной не первый год, знаю я ее натуру. Минут через двадцать все пройдет. Я полежу, оно и пройдет. Что ж вам высиживать? Пойдите на кухню, я сейчас объясню, где у меня и что…
– Да нет, спасибо, – вымучила улыбку Ани, жестким опытом отученная по чужим квартирам шастать, – я уже напилась.
Сатор еще раз посчитала старушкин пульс, встала со стула, к кровати придвинутого, отошла к окну, за которым покачивалась мокрая века пожелтевшего клена. Ветка будто увидела ее, тихонько стукнула в стекло. Анет вздохнула и отвернулась, легонько задев локтем кабинетный портрет[5], стоявший на краю секретера. Пришлось наплевать на ноющую поясницу, нагибаться и поднимать. А подняв и перевернув портрет, как стояла, так и застыла.
– Согласитесь, я была хороша? – не без кокетства, но все-таки смущенно поинтересовалась дама, приподнимаясь с подушек.
– Угу, – буркнула Сатор, не придумав ничего умнее.
Старушка в молодости и впрямь отличалась миловидностью, хотя на гувернантку была похожа еще сильнее, чем сейчас: строгий узел волос без единой высвобожденной прядки, темное платье, воротничок под горло и ни намека на драгоценности. Вот только Анет поразила не сидящая в громоздком старомодном кресле женщина, а стоявший позади нее мужчина. Собственно, никакой это не мужчина был, в смысле, не посторонний мужчина, а вовсе даже дядюшка Лангер собственной персоной. Только моложе лет на тридцать. И руку на плече «гувернантки» он держал так, как не держат коллеги или, допустим, друзья. Ани не могла бы сказать, что в его позе было эдакого, но вот как-то сразу понятно: любовники они. Но не супруги – это тоже понятно.
