Текст книги "Моя профессия спаситель (СИ)"
Автор книги: Катерина Снежинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Глава 10
Что нужно женщине для счастья? Всего лишь ужин в хорошем ресторане и милый пустячок в подарок от раскаивающегося мужчины. Впрочем, ресторан и презент можно упустить, вполне достаточно казнящегося грешника. Правда, симпатичные сережки с розовыми жемчужинами и маленькими, но вполне настоящими бриллиантиками – это тоже неплохо. Как и телятина по-имперски под не менее настоящее гоблинское вино. И оркестр, деликатно наигрывающий что-то лирично-меланхоличное хорош. И букет мохнатых, совсем уже осенних астр, поставленных услужливым официантом в высокую, совершенно им неподходящую вазу, радовал.
Но грешник, понявший свои глубинные заблуждения, все-таки лучше.
Хотя, конечно, розы на таком столе смотрелись бы уместнее. А если б в бархатной коробочке лежали не серьги, а… кое-что другое, пусть без жемчужин и бриллиантиков, простенькое такое, в виде ободка…
Нет, все же мужчина, признающий, что он неправ, гораздо важнее мелких несбывшихся желаний. Тем более, желания-то эти и не слишком острые были. Так, мечтишки о том, чему неплохо бы случиться. Когда-нибудь потом. Например, два месяца назад, как только начали жить вместе.
М-да, все-таки для полного счастья женщины нужно многое.
– Ну что, за твою первую самостоятельно смену? – предложил немалый кусок этого самого счастья, приподнимая бокал.
Нелдер в вечернем костюме был не просто хорош, а сногсшибательно, даже по-свински великолепен. И ведь не скажешь, что простой врач – благородный лорд, да и только! И ведь откуда-то взялись манеры, умение держаться, барскость даже. Не видь Ани собственными глазами, как этот щеголь, небрежно раздающий распоряжения сомелье, дома хлебает холодный суп прямо из кастрюли, зачерпывая его половником, никогда бы в эдакое и не поверила.
– А почему астры? – кивнув в знак принятия тоста, светски поинтересовалась Анет.
– Потому что я их люблю?
– Никогда бы не подумала, что ты любишь цветы.
Кайрен выломал бровь, губы его поползли в усмешке, но Нелдер, видимо, решивший сегодня быть паинькой, только хмыкнул и занялся говядиной.
– Я и не люблю, – ответил смирно, – в смысле, цветы вообще не люблю. А вот астры мне нравятся.
– Да, красивые, – согласилась Сатор, как-то разом растеряв всю светскость.
Потому что вопрос, который никогда и ни при каких обстоятельствах задавать не стоило, острым перцем жег кончик языка. А ничего кроме этого самого сакраментального вопроса в голову не приходило.
– Послушай, Бараш, давай просто сегодня удовольствие получим, ладно? – предложил Кайрен, препарируя кусок мяса. – Я был не прав. Во многих вещах не прав. И многого говорить не стоило. Я извиняюсь. Если этого мало, готов понести любое наказание по желанию леди.
Леди чуть было не ляпнула, что в качестве наказания ее бы устроил ответ на тот самый, не высказанный вопрос, но все-таки удержалась, захлебнув ненужное хорошим глотком вина. Нелдер глянул исподлобья, крутанул шеей вроде бы недоверчиво, аккуратно сложил вилку с ножом.
– Знаешь, тебе не во врачи, а в профессиональные нищенки податься стоило.
– Это еще почему?
– Потому, что когда ты сидишь с таким несчастным видом, любой сквалыга последнюю рубашку отдаст. Ладно, уговорила. Только ведь ничего обнадеживающего я не скажу. Ответ: «Понятия не имею» – тебя вряд ли устроит.
Ани кивнула, сама не понимая, соглашается она или просто принимает сказанное, тоже приборы положила – аппетит разом испарился, будто его и не было.
– Бараш, я не слишком не слишком разбираюсь в ваших любовях и чуйствах. – Нелдер перехватил ее руку, да еще и ладонью накрыл, наклонился над столом, заглядывая Сатор в глаза. – Мне с тобой хорошо. Мне с тобой… спокойно. И меньше всего я хочу что-то менять, понимаешь? Вот так, как сейчас – это лучшее, и другого не надо. Потому что «лучше» я могу представить с трудом.
– А ты, оказывается, романтик и дамский угодник, – улыбнулась Анет, и вроде бы получилось у нее как надо, вовсе даже не вымученно и не жалко. – Не думала такое от тебя услышать.
– Ну, больше и не услышишь, – ухмыльнулся Кайрен. – Думаю, за это надо выпить.
– Ты меня споить решил?
– Точно. А потом растлить.
– А говорил, что совращением детей не увлекаешься.
– Это я просто не знал всех глубин своей черной души, – покаялся Нелдер, – ты открыла во мне пороки, о которых и сам не подозревал.
– То есть, снова я опять во всем виновата?
– Ну а кто еще? – изумился Кайрен. – Запомни, во всем и всегда виновата женщина. А мужчина не может быть виновен по определению, ибо он изначально безгрешен.
Сатор фыркнула, сделав вид, что собирается запустить в него укропным хвостиком, но поймав взгляд метрдотеля, смутилась, снова занявшись основательно подстывшей телятиной, которую не портил даже загустевший холодный соус.
Все опять было хорошо: и ресторан, и оркестр, и свечи, и астры, и вечер вообще. Настолько хорошо, что прекращать это не хотелось категорически, наоборот, протянуть бы подольше. Потому и предложение Нелдера пройтись пешком Ани приняла почти с восторгом, хотя часы уже одиннадцать пробили.
Только кому какое дело до времени, если можно идти, никуда не спеша, со своим мужчиной, который прижимает твою руку к собственному боку, держа ладонь поверх твоей. А на сгибе локтя лежат мохнатые астры, остро пахнущие дождем и немного мокрой землей. И синхронные шаги гулко отдаются эхом в туннеле темных домов: в такт, в такт, в такт.
– Эй, дядя, закурить не найдется?
Хриплый голос за их спинами был таким неожиданным и настолько не гармонировал со сложившимся этим вечером миром, что Сатор не сразу поняла, о чем спросили.
– Когда ж вы накуритесь? – буркнул Нелдер, и Ани почувствовала, как напряглась его рука под ее ладонью, под легким плащом.
– Ты это… – хриплый совершенно по-детски шмыгнул носом. – Часики тоже вынай и лопатник не забудь.
– Вроде бы речь шла только про закурить? – усмехнулся Кайрен, задвигая Анет назад.
– Не умничай, дядя!
Ани хриплого так и не увидела – спина Нелдера мешала хоть что-то разглядеть, да и фонари горели довольно далеко, на проспекте, и до этой улочки желтые лужи света не дотягивались. Наверное потому, что толком ничего рассмотреть не могла, она не очень-то поняла, как все случилось.
Просто Нелдер пропал куда-то – вот только стоял стеной, которую не враз обойдешь, и исчез. Зато впереди завозились тени, будто собачья свора сцепилась. На людей они совсем не походили, даже росту им до людского вроде бы не хватало, и звуки от них доносились совершенно песьи. А потом из этого клубка вытянулось что-то вроде щупальца, и под ноги Сатор выкатился человек, определенно человек. Он скрючился на влажно поблескивающей брусчатке, подтянув колени к самой груди, обхватив себя руками, елозя лицом по камням.
Ани еще подумала: больно ему, наверное.
– Ты охренел, Шварый?! – рявкнуло вдруг так, что у Сатор уши заложило. – Тикаем, робя!
Где-то далеко-далеко, кажется, на другом конце города, темноту высверлил свисток городового, а тут, рядом, загрохотали по мостовой ботинки, будто подметки у них подкованными были. И улочка мигом опустела, только все так же елозил физиономией по мостовой скрюченный, да в нескольких шагав впереди темнело что-то вроде груды тряпок.
Ани огляделась и ничего другого не увидела.
– Кайрен, – позвала, и собственный голос показался ей не громче комариного писка.
Сатор, подобрав юбку, переступила через корчащегося – звук собственных цокающих каблуков в неестественной тишине болезненно отдался в висках.
– Кайрен, – окликнула снова.
Хотя видела, что впереди валяется никакая не груда тряпья, а тоже человек: мужчина в темном плаще и неуместно белой грудью манишки.
– Кайрен!
Анет упала на колени – стало больно, но боль эта была такой же далекой, как и полицейские свистки. Попыталась приподнять жутко тяжелого и странно негибкого, словно из камня вырезанного, Нелдера. Обеим ее рукам стало мокро и горячо, словно она кисти в остывающий кипяток сунула, а с левой стороны пальцы наткнулись на что-то холодное, рифленое.
Кайрен коротко застонал. Или вскрикнул шепотом?
– Бараш? – спросил неожиданно громко и четко.
– Я здесь. Я сейчас, подожди только…
– Смешно, – хмыкнул Нелдер.
А что смешно, не пояснил. Он вообще больше ни слова не сказал.
* * *
Был в академии такой чудный предмет под названием деонтология[1]. Действительно дивный, потому как никому не нужный и меньше всего, конечно, студентам. Вел его старенький-старенький профессор, больше всего смахивающий на замшелую сыроежку: глухой, слепой и, кажется, пребывающий в глубоком маразме. Его никто не слушал, но и он никого не слышал, так что во время лекций каждый занимался своим делом: преподаватель начитывал, студенты маялись дурью – в итоге все были довольны.
Так вот, профессор с попугайским упорством постоянно повторял одну фразу: «Детки, помните: пациенты, а, главное, их родственники напуганы до потери самообладания и вы должны…». Продолжение выбиралось опционально, в зависимости от темы. Но вот это «напуганы до потери самообладания» прочно вошло в студенческий фольклор, упоминаясь к месту и не к месту. В смысл фразы, конечно, никто не вдумывался.
А ведь это так просто. «Испугаться до потери самообладания» значит всего лишь не понимать, что делешь, бесцельно метаться по коридору – от стены к стене, а потом обратно. Садиться на стул и тут же вскакивать, опять метаться. На цыпочках подкрадываться к дверям операционной, пытаясь хоть что-то услышать и тут же шарахаться: а вдруг услышат тебя, прогонят, заставят, как всех простых смертных, дожидаться в приемнике? Ведь и сюда-то пробралась без разрешения, просто потому, что знала все ходы-выходы. И ни о чем не думать.
Ну не получается думать, хоть умри. Анет даже пыталась считалочки какие-то вспомнить, стишки детские – ничего не выходило. В голове болтались только жалкие обрывки мыслей, между собой не связанные. И поверх них навязчивым мотивом повторялось одно: «Если…», а что если, зачем если – не понятно, не додумывалось.
И, главное, липкий тошнотворный, не оформленный и ни на что конкретно не направленный страх. Просто паника не сформулированная.
Так что врут все в иллюзион-спектаклях. Не вспоминаются выборочно-трагичные или, напротив, трогательные моменты прошлого. И раскаяние, мол, чего-то не сказал или сказал, да не то, не накрывает. Даже реветь не получается. Грудь-то давит и горло перехватывает, а наружу ничего не выливается, эдакий слезный запор. Ну и страх – он вообще везде и на всем.
И только когда из-за дверей появилась каталка, окруженная, будто свитой, людьми в желтом и сердитый господин в маске оттолкнул Ани так, что она снова на стул плюхнулась, Сатор поняла: этот ужас просто страх неизвестности, непонимания, что там делается и чем закончится.
А Кайрена она так и не увидела, только очень темные и почему-то показавшиеся мокрыми пряди волос на белой-белой простыне.
Зато ее заметил хирург, вышедший вслед за каталкой, на ходу сдирающий с себя пропотевшую пижаму. Анет вспомнила: когда еще она интернатуру проходила врачи жаловались, что при оперблоке никак не сделают нормальную душевую, приходится через весь этаж таскаться. И это знание про душ показалось очень важным, дало ощущение причастности.
– Вы что тут делаете, – нахмурился немолодой уже, похожий на медведя хирург.
У него даже руки заросли совершенно звериной шерстью.
– Моя фамилия Сатор, – Ани встала и тут же поняла, что этого делать не стоило – приподнимись она на цыпочки и то бы врачу даже до уха макушкой не достала. А это солидности не добавляло. – То есть Лангер.
– Так Сатор или Лангер? – не слишком приветливо уточнил хирург, глянув как-то странно.
Ани тоже посмотрела: на ее шелковом платье, примерно на уровне колен, зияла шикарная дыра и сквозь нее даже кружевце нижней сорочки виднелось. А еще руки Анет были в засохшей буроватой корке, как в перчатках, и дико чесались. Она и почесывалась, сама не замечая.
– Лангер, – кивнула Ани, колупнув ногтем корочку. – Мой дядя был заведующим нейрохирургией и я…
– Ясно, – еще больше помрачнел хирург, глядя без всякого намека на приязнь. – Но предупреждаю сразу и только один раз: в реанимацию я вас не пущу, будь вы хоть племянницей, хоть любимой женой.
– Но почему? У меня медицинское образование и я могла бы…
– Не могли бы, – отрезал медведь. – Что вы там делать станете? Рыдать и к ручке пациента преподать? На пользу это не ему, ни вам не пойдет. Узнавайте о состоянии через справочную. Ну, или через дядю. Более я ничем помочь не могу.
– Хоть скажите, как он сейчас! – взмолилась Сатор, даже руки сложила.
– Медицинское образование, говорите? – недобро улыбнулся хирург. – Ну так вот, как коллега коллеге: стабильно тяжелый. Всего хорошего.
Анет снова кивнула, опускаясь на проклятый стул. Стабильно тяжелый – это в переводе с медицинского на человеческий значит примерно следующее: «А Дева знает, как там дальше будет!». Ну вот чего ему стоило сказать, мол: «Все хорошо, завтра в себя придет, послезавтра в палату переведем»? Ведь ничего!
Сколько раз сама Сатор говорила, что никаких прогнозов дать не может. Даже злилась на людей, которые донимали и донимали, просяще в глаза заглядывали, не желая ничего понимать.
– Ну как он? – спросил невесть когда успевший подойти следователь с нежным имечком Май. – Поговорить-то с ним можно?
– Пока нет, – помотала головой Сатор, даже не удивившись в общем-то неожиданному появлению полицейского.
– А жаль, – следователь поддернул мятые брючата, пристроился рядом с Сатор на стульчик. – Поспрашать бы его нужно, поговорить. Наверное, надо к главному идти, чтоб меня пустили. Знаю я этих докторов, тянуть будут, оберегать, а дело-то стоит.
– Вы в своем уме? – вяло возмутилась Анет. – У него проникающее ранение, почка задета.
– Это мы знаем, и чем знаем тоже, – не стал спорить Май, боком, по-собачьи косясь на Сатор. – Только вот не знаем, зачем.
– Как зачем? Они хотели часы отнять и кошелек.
– Да? – полицейский даже не дал себе труда сделать вид, что верит. – А вот у нас другая информация имеется.
– Какая еще информация?
Слова следователя не то чтобы Анет заинтересовали, она будто просыпаться начала. Бывает такое, мерещится что-то вполне реальное, во что даже веришь, а потом медленно, словно всплывая, начинаешь понимать: это всего лишь сон.
– Ну вот, говорят, вас подловили, когда колечко вместе с этим Нелдером поперли. Подловили же? А в том ресторанчике, где вы ужинать изволили, вчерась как раз портмоне у господина утянули. Не вы ли? А потом, значит, с подельниками добычу не поделили, вот и… – Следователь с хрустом поскреб ногтями шею. – Ну как, будем говорить?
– Ни о чем я с вами говорить не собираюсь, – припечатала Ани, вскакивая. – Без адвоката уж точно. – Откуда этот «адвокат» выплыл, она и сама не понимала. – А вы… Вы просто…
– Так работа у меня такая, милая девушка, – очаровательно улыбнулся следователь. – Не хотите говорить – и не нужно. Потом поболтаем. Вы только далеко не убегайте. Держитесь так, чтобы мы вас найти сумели, хорошо?
– Да идите вы в… – четко и ровно выговорила Сатор, разворачиваясь на каблуках.
Одурь вместе со страхом словно ветром унесло, прихватив с собой усталость, которой, наверное, тоже следовало быть. Но понимание: Нелдера спасть надо и не сидя у его постели, а что-то по-настоящему делая, заслонило все остальное.
Историй про то, как полиция хватает первого попавшегося под руку и что с ними потом делается, Анет слышала предостаточно. И допустить, чтобы такое с Кайреном случилось, Сатор не могла. Вот не могла – и все!
* * *
Дом профессора Лангера был не то чтобы запущенным, но как-то по-холостяцки неуютным, необжитым. Собственно, это никого, включая хозяина, не удивляло: женщин, даже и случайных, тут отродясь не водилось, о чем профессор не раз и не без гордости заявлял, а сам старый врач свое жилище не слишком жаловал, предпочитая большую часть свободного времени проводить в особнячке Саторов, где, по его же утверждению, «жизнь цвела». А себя Лангер не без юмора, правда, и не без горечи тоже величал «старой девой приживалкой».
А вот Ани дядюшкин дом с детства нравился. Было в нем что-то от чердаков, старых сараев и кладовок – в общем, от тех восхитительных мест, к которым детей магнитом тянет. Анет выросла, но лангеровское жилище своей прелести не утратило. На нее и сейчас снизошло несколько нервозное, но все же спокойствие – стоило только сесть напротив профессора в старое, рассохшееся, а оттого натужно поскрипывающее кресло-качалку. Проблему она сумела выложить довольно связно и толково. По крайней мере, Сатор так показалось.
А вот решать эту проблему, давать дельные советы, да и просто отвечать Лангер не спешил. Сидел себе, покачивая домашней туфлей, повисшей на кончиках пальцев, прихлебывал кофеек и вид имел совершенно безмятежный. Даже пижама, не слишком надежно прикрытая совсем не авантажным халатом, его не смущала. Хотя, конечно, чего смущаться, если племянница по собственной воле его ни свет ни заря из постели вытащила? Это ей краснеть впору.
– Если ты не хочешь мне помочь, то так и скажи, никаких обид с моей стороны не будет, – поторопила профессора уставшая от тишины Анет. – Я все понимаю.
– Ну это утверждение выглядит как минимум сомнительным, – насмешливо покачал нечесаной, а оттого еще более пышной седой гривой Лангер. – По-моему, ты ничего не понимаешь.
– Просвети меня, – фыркнула непочтительная племянница.
– Охотно, – отозвался Лангер, ставя на стол пустую чашку. – Если ты пойдешь и согреешь кипятка, я бы, пожалуй, еще чаю выпил.
– С места не сдвинусь, – заверила Сатор.
– Нахалка, – довольно равнодушно констатировал профессор. – Да еще и неблагодарная. Ну, хорошо, давай расставим приоритеты. Прежде всего ты хочешь, чтобы я использовал свои связи и обеспечил твоему Нелдеру… Что я ему должен обеспечить?
– Дядя!
– Ладно, не кипятись. У тебя есть причины не доверять хирургу, который его оперировал?
– Да он просто хам!
– Причина на самом деле достойная, – кивнул Лангер. – Наверное, ты бы на его месте немедленно воспылала любовью к человеку, размахивающему именами и должностями родственников, всюду сующему свой нос, поучающему, требующему невесть чего и поминутно бегающему к начальству?
– Ничего подобного я не делала и делать не собиралась!
– Конечно, всего лишь намекнула, что у тебя связи имеются, – усмехнулся профессор.
– Да! Но иначе…
– Иначе что? Врачи палец о палец не ударят, загубят несчастного Нелдера, проморгают все, что только можно, а то и специально уморят, потому как нет им другого дела, дай только кого-нибудь уморить? У них там круговая порука, все они взяточники с кривыми руками и, вообще, убийцы? Что молчишь?
Ани, по-прежнему ни слова не говоря, гордо отвернулась, глядя на заросшие кусты сирени, темнеющие за серыми от старости перилами веранды.
– Ну а раз не так, то вмешиваться я не буду и тебе не советую. Оставь в покое врачей, медсестер, санитарок и всех остальных. Сама знаешь, с такими ранениями лучше хирурга, работающего в экстренной, никто не справится. Потому что они эдаких пырнутых каждый день пачками приходуют. С этим разобрались. Что у нас дальше на повестке дня?
– Следователь, – процедила Анет, пристыженная, но не сломленная.
– Ах да, милейший простачок Май Эйнер, – профессор улыбнулся довольно, сложив руки на животе. – Знавал, знавал я этого господина. Еще будучи заведующим, сталкиваться приходилось. Очень непростой мужик, крепкий профессионал и умнейший человек.
– Не заметила.
– Не удивительно, – не без здоровой порции яда парировал добрый дядюшка. – Так вот, дорогая моя, когда я еще в клинике работал, Эйнер уже не последнее место в своем управлении занимал. И что-то мне подсказывает, что с тех времен он только выше поднялся. Понимаешь?
– Не очень, – буркнула Ани.
– Н-да, – хмыкнул Лангер, – будем считать это последствием шока. – Девочка моя, он, думаю, уже лет десять, как уличной поножовщиной, а тем более кражами колечек и кошельков не занимается. Это первое. Второе, раз он про историю с перстнем знает, значит, о тебе справки навел. Конечно, твой отец не министр и не фабрикант, но в определенные круги вхож и связываться с ним по такому незначительному поводу будет как минимум не слишком умно. Третье. Если ты правильно передала его слова, а мне кажется, что так оно и есть, то с господином следователем лихорадка приключилась, не иначе. Потому что все это откровеннейший бред. У меня есть четвертое, пятое и шестое. Озвучивать?
– Не стоит, – отказалась Ани, нервно заправляя волосы за уши. – Только я не понимаю, зачем тогда нужно было это… этот… Я даже не знаю, как назвать!
– Понятия не имею, – легкомысленно откликнулся дядюшка. – Но мнится мне, что ответ здесь надо искать не в юридическо-криминальной плоскости, а в простых человеческих взаимоотношениях.
– А если попроще? – поморщилась Сатор.
– Попроще никак не получится, – покаянно развел руками профессор.
– Кошмар какой-то, – пробормотала Ани, резко вставая. Оттолкнула качающееся кресло, подошла к рассохшимся, покрытым паутиной трещин перилам. – Правда, это настоящий кошмар. Я совсем не понимаю, что происходит. А, главное, не знаю, что делать. В последнее время… У меня ничего не получается! Ни-че-го! Все вкривь и вкось, все неладно. Теперь вот это! Ну вот скажи, почему?
Анет обернулась к дяде, обеими руками опираясь на перила за своей спиной.
– Ты действительно дозрела до того, чтобы выслушать мой совет? – приподнял мохнатые брови Лангер. – Или это просто истерика растревоженной барышни?
– Растревоженной? Ты это называешь «растревоженной»? Он там! А я…
Ани прикусила губу, старательно глядя в сторону – лишь бы на самом деле не сорваться на истеричный крик.
– Так стоп! – скомандовал Лангер, подавшись вперед, опершись локтями о собственные колени. – Начала ты неплохо, а вот продолжение подкачало. Что ты и что он там?
– Ты просто не понимаешь!
– Девочка моя, смею надеяться, что я понимаю многое. Хотя бы в силу возраста и опыта. Не забывай, я ведь был не только врачом, но и преподавал. Знаешь, сколько подобных метаний видывал?
– Так расскажи, – едва не с ненавистью выдавила Анет.
– Охотно, – дядюшка взял со стола чашку, заглянул в нее и со вздохом поставил обратно. – Ты придумала идеальные модели: модель карьеры и модель отношений. Карьеру срисовала с доктора Кассел, я помню, ты еще студенткой от нее в восторге была. Ну а образчиком семьи стали твои родители. Но, дорогая моя, ты-то не Кассел и слава всем троим Близнецам за это. Я ее выпестовал, я знаю. И на свою мать совсем не похожа. А том, что эдакая вторая Дира с подобием моей сестры сочетаются плоховато, совсем умолчу, пожалуй.
– И опять же: а если попроще?
– Ну давай попроще, – Лангер снова откинулся на спинку скрипнувшего кресла. – Только уж извини, придется в интимности забраться, без этого никак. Ты любого понравившегося мужчину, ответившего тебе взаимностью, воспринимаешь готовым супругом. И ведешь себя как твоя мать с твоим отцом. Потом же удивляешься, почему не получается, как у родителей. А теперь ответь: сильно твой Нелдер на отца похож? А тот спортсмен?
– Ты в своем уме?
– Вот именно, о том и я толкую. Так вот совет, которого ты так и не просила. Воспринимай случившееся как передышку, подумай, наконец, что тебе самой нужно и чего хочешь.
– Ты точно сошел с ума! Какая передышка, когда он…
– Ну вот опять! Или то, что он по собственной дури ножом под ребра получил, делает его самим воплощением Лорда, а тебя привязывает цепями? Интересно, что он по этому поводу скажет?
– Он вообще сейчас ничего сказать не может!
– Девочка моя, иногда для того чтобы собственную жизнь не изуродовать, надо побыть и эгоистичной, и циничной, и не думать, как там люди посмотрят.
– Теперь понятно, почему ты так и не женился, – прошипела Сатор, сдергивая со спинки кресла свой грязный и изрядно мятый плащ.
– Да нет, не женился я потому, что как раз этого не понимал, – тихо ответил профессор.
Вот только сказал он это уже в спину племяннице и вряд ли она Лангера услышала. Впрочем, старик, наверное, не слишком-то и хотел, чтобы Ани слышала.
****
Хорошо дяде рассуждать, мол, надо думать о себе без оглядки на то, что люди скажут. Только как же тут на чужое мнение наплевать, если смотрят, оглядываются и наверняка за спиной перешептываются, будто она не на работу пришла, а что-то неприличное сделала? Даже старший подошел, поинтересовался удивленно, чего это она тут делает. А потом о здоровье Кайрена справился, но не просто так, а с эдаким намеком. Ну вроде того, что нормальной женщине сейчас бы стоило у постели больного бдеть, а не по вызовам скакать.
Но ведь каждому не объяснишь, что Лангер в этом-то уж точно прав: нечего ей у этой самой постели делать, да и не пускают к одру. А в коридоре бесцельно сидеть – людей нервировать. Только вот положено и хоть ты убейся. Общественное мнение оно такое, незыблемое, скидок ни на ситуацию, ни на здравый смысл не делающее.
Лишь сейчас Сатор и осознала, что в детали их с Нелдером романа не только подстанция просвещенна, но и все приемные отделения, ну а уж в больнице экстренной помощи о нем даже тараканы слышали и, конечно, имели по этому поводу собственную точку зрения.
Открытие, что ее, мягко говоря, осуждают, стало для Анет если не шоком, то ба-альшой неожиданностью. И критикуют-то не только за теперешнее «неправильное» поведение, а за роман вообще. «Захотела сикилявка мужика захороводить, вот и получила!» – это было еще не самое жесткое, что до ее ушей долетело. А понижать голос старались совсем немногие.
Оставалось лишь одно: подбородок повыше задрать, плечи расправить и принять вид, будто ее глухота поразила. Ну и делать свое дело. Хотя, конечно, это было совсем непросто. Время от времени Сатор едва сдерживалась, чтобы не начать рявкать и швырять все, что под руку попадется. Например, вынести нервозное елозанье, тяжкие вздохи и взгляды исподтишка собственного водителя оказалось тяжеловато.
– Вы мне хотите что-то сказать, господин Ретер? – в конце концов, не выдержала Сатор.
Лысый с рысиными ушами от неожиданности так амулет управления дернул, что ящер обиженно взревел.
– Действительно, я это… хотел, – смущенно заперхал в кулак водитель. – Того… Ты, дочка, как в следующий раз, когда к приемному-то покою подъедем, сбегай в хирургию, я обожду, а то и прикрою, если надобность будет.
– Зачем? – холодно поинтересовалась у бокового стекла Анет – на Ретера она принципиально не смотрела.
– Так чтоб узнать, как он там и чего, – еще больше смутился лысый.
– Зачем? – упрямо повторила Сатор.
– Да что ты мне тут строишь? – ни с того ни с сего возмутился водитель. – Я что, не понимаю, что ли? Или не человек вовсе? Сама то, чай, вся заходишься. А как по-другому? Вон Кот-то о тебе как пекся.
– Кот?
– Ну… эта… – опять закашлялся водитель, – Кайрен который, в смысле, Нелдер. Его в госпитале Котом кликали, потому как… В общем, Кот да Кот.
– И как же он пекся?
Ани не просто посмотрела, а развернулась к водителю.
– Да так, было дело, – уклончиво покашлял Ретер.
– И давно вы его знаете?
– А то как же! Со времен того же госпиталя, чтоб его хаосовы твари сожрали. Он тогда… Ну, подлечил в общем. Потом-то уж встретились, когда меня вчистую списали. Запил я сильно, дочка, – шепотом, интимно так, поделился водитель. – Ну а чего? С молодости при ящерах, да в армии – ничего другого не умею, семьи не нажил. Ну а на гражданке никому не нужен оказался. Кот меня на СЭП-то и пристроил. Тоже брать не хотели, только под его слово и приняли. Доктор – он доктор и есть. Другой-то вроде и при халате и ученый, что твоя обезьяна, а медяка не стоит. Вот так-то. Ну а Кот-то – он настоящий.
– И вы ему, значит, благодарны? – спросила Сатор, снова уставившись в окно.
– А что я, не человек, что ли?
– Поэтому взялись за мной присматривать по его просьбе?
– Ну чего сразу присматривать! Так, просто…
– Вы нужный дом проехали, – ровно заметила Анет. – Нам в пятнадцатый.
Ржавая пила в груди, которая, было, притихла, снова завозилась, с ленцой и без энтузиазма, но безнадежно-упорно перепиливая нервы. Это было почти не больно и совсем не раздражало. Просто выть хотелось от этого пиления. А еще бежать – все равно куда, лишь бы хоть немного смахивало на осмысленные действия, на, как это не банально, помощь.
Вот только ничего осмысленнее бега, а еще метания, в голову не приходило.
* * *
В таких квартирах Сатор приходилось бывать нечасто. Обстановка тут не то чтобы богатой была, но мебель основательная, серьезная, похожая на ту, что в доме аниных родителей стояла. Натертый паркет поблескивал медово, немного таинственно. А пахло тут мастикой, бумажной пылью и немного, едва уловимо кофе. Больше всего Анет рисунки поразили. Даже не рисунки, а наброски угольным карандашом, но уж больно их много оказалось, даже в прихожей висели. А изображения не очень-то друг от друга отличались, кругом жанровые сценки. Вот только изображены на них были не люди, а гоблины: гоблин-пастух, старая гоблинка за вязанием, купающиеся гоблинята и так далее, и так далее.
– Слава Лорду, вы, наконец, приехали, – трагично-озабоченно всплеснула руками довольно молодая, но какая-то умудоханная женщина. – У него опять температура поднялась!
– Разберемся, – кивнула Сатор и плечами невольно передернула.
Ее вдруг накрыло ощущение «уже было», вот только с чем оно связано, Ани так и не сообразила.
– Понимаете, – частила женщина, руки заламывая. – Нам никто ничего сказать не может. Он из больниц уже полгода не вылезает. Полгода, представляете? Лечат-лечат, а ему все хуже и хуже. Вот домой выписали, ничего не сказали, конечно, только я же понимаю зачем! Ну сделайте что-нибудь! У него опять температура!
– Больной где? – напомнила о цели своего визита Сатор, рассматривая рисунок с танцующей гоблинкой.
– Да, сюда, пожалуйста. Вы поймите, он же не просто какой-нибудь… Саши ученый! Специалистов, подобных ему, просто нет больше! Его нельзя вот так… бросать.
– Перестань, Лила, – попросил кто-то с эдаким легким раздражением, а еще смущением в голосе. – Вы ее простите, доктор. Сестра у меня такая… гиперзаботливая.
Голос-то Ани услышала, а вот человека заметила не сразу. Только когда он зашевелился, неловко приподнимаясь на локтях, увидела, да и не мудрено. Уж больно мужчина на скелет походил. Своеобразный такой скелет, желтый. Сатор даже от дверей разглядела: и глаза у него, вернее, склеры, грязновато-песочные.
– Вы уж простите ее и меня заодно, только зря вас дернули, – «желтый» улыбнулся, жутковато растянув бледные губы. – Чувствуя я себя нормально, то есть, привычно: температура субфебрильная[2], тяжесть в правом подреберье, после принятия пищи дискомфорт с правой стороны живота. Лекарство принимаю регулярно.
