Текст книги "Время Надежды (СИ)"
Автор книги: Катерина Ректор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
32
Он приводит нас к парадным воротам. На площади возле них для маляров устроен помост. Мы увидим торжества с лучшего места. Королевская процессия войдет в Серый замок по парящему над пропастью Кружевному мосту, рукотворному чуду, возвышающемуся над ущельем. Не представляю, кто мог построить эти росчерки арок. Уверена, не обошлось без чудодейства. В древности за колдовство никого не сжигали.
Йерген хмыкает каким-то своим мыслям.
– А? – Невольно отзываюсь я.
– Подумал, что это очень наглядно. Сейчас мы с тобой поднимаемся наверх, прямо с самого дна. Во всех смыслах, согласна?
Я только вздыхаю. У меня кончились силы поддерживать разговор. И правда, дорога все время поднимается вверх. Я уже ее ненавижу. Думаю, что скоро попросту рухну. Испачкаю себе новое платье…
– Ты как? – Вдруг спрашивает эльф, окинув меня внимательным взглядом.
Я слишком устала, чтобы смущаться. Выдавливаю жалкое:
– Радуюсь, что второй раз мы это все сюда не попрем.
Для имущества гильдии маляров отведен склад. Вот только туда еще нужно добраться.
– Если невмоготу, дай мне что-нибудь понести.
Поразительно. Хозяин предлагает помощь рабыне!
Я чувствую, как щеки мои розовеют. Краска предательски приливает к щекам. Отворачиваюсь, прячу лицо, делая вид, что рассматриваю резные гербы:
– Ну уж нет. Только не в вашем нынешнем состоянии. Вам еще рисовать.
Наконец, мы выходим на площадь, ровную и необыкновенно просторную. Точно не меньше городской рыночной. По ней с озабоченным видом снуют слуги, чинно прохаживаются люди в черно-красных роскошных одеждах…
Меня все это мало волнует. Я успела заметить возвышающиеся сбоку леса, достаточно крепкие, чтобы на них разместились десятки маляров с рабами и подмастерьями. Зеленые боги! – как любит говорить Йерген, – мне сейчас туда лезть!
– Дошли, наконец. – Эльф дергает за лямку котомки. Он больше меня рад видеть место работы. Забраться наверх ему не доставит труда.
Нам отвели лучшие места на втором из пяти ярусов. Это прекрасно! Не представляю, что бы чувствовала, если бы пришлось карабкаться выше.
Я с детства боюсь высоты. На хлипкой приставной лестнице у меня кружится голова, и все внутри холодеет. В приливе слабости я путаюсь в юбке, ужасный ящик за спиной тянет вниз, пытается меня уронить. Наступаю себе на подол, и едва не скатываяюсь, пересчитывая ступени. Хорошо, получилось ухватиться руками. Поэтому, наплевав на приличия, зажимаю низ платья зубами.
Маляры надо мной потешаются. Сквозь гул в голове слышу шуточки. Думаю, я их заслужила. Кто-то дергает за нижнюю юбку, пытаясь разглядеть ноги в чулках. Не думая о последствиях, едва не лягаю в лицо свободного человека. На мое счастье, тот только смеется.
Оказавшись первым на ярусе, Йерген сует свой ярлык под нос ближайшему маляру.
– Давай, дружище, посторонись. Тут лучшие мастера подошли.
Пожилой маляр несколько мгновений вглядывается в ярлык. Видимо, не может переварить, что его обскакал нелюдь без племени. Потом с кислым видом отодвигается. Так мы с хозяином оказываемся в первом ряду, отделенные от пустоты одной лишь хлипкой дощечкой. То ли поручнем, то ли загородкой, которая от падения не удержит. Можно выскользнуть снизу, можно через верх перегнуться. Жуть!
У меня все еще кружится голова. Позади нет опоры, там тоже обрыв, огороженный единственной жалкой доской. Я спиной чувствую эту кошмарную пропасть! Ноги вконец ослабели. Опускаюсь на колени, трясущимися руками помогаю Йергену устроиться. Места достаточно, чтобы я переползла на складной стульчик подле хозяина. Посередке между передним и задним обрывами…
Бррр. Не могу прогнать мысли о том, что рано или поздно придется отсюда спускаться.
Сижу на этом проклятом стульчике, будто приклеенная. Кажется, сейчас ножки подломятся, и я попросту рухну с него, скачусь с лесов и тяжело шмякнусь на землю.
Видимо, судьба мне подкинула испытание. Чтобы не расслаблялась, пока Габи страдает.
Но кое-что меня радует: многие из тех, кто выделывался перед Йергеном, оказываются на верхних ярусах или, напротив, под нами, где встречающих толком не видно, потому что ты вровень с толпой. Закусываю торжествующую ухмылку.
А потом сникаю: что делать?
Сидеть на этом кошмарном насесте и глазеть, как площадь заполняется нарядной толпой? Здесь собрались напыщенные индюки, ничего не знающие о жизни… А где-то там Черный дом, и в нем моя Габи. Так близко, и по-прежнему так далеко. Я теряю драгоценное время. Мне хочется сбежать отсюда, и как следует все осмотреть. Шмыгнув носом, зябко кутаюсь в принесенное из мастерской одеяло.
– Зачем впустую сидеть? Можешь тоже что-нибудь набросать, – вдруг предлагает мне Йерген, оторвавшись от зарисовок лиц из толпы. Протягивает запасную дощечку, потом дорогой лист пергамента, и последним сует мне в руки обернутый в лоскут черный мел.
– Эй, полоухий, ты че!?
– Бабы же не рисуют!
Раздается откуда-то сзади и сбоку. Не отрываясь от наброска, Йерген лишь плечом дергает.
– Отвяньте, Рокус, Бим. Я эльф, и поступаю как нам эльфам привычно. Моя рабыня рисует. Ваши могут не рисовать. Хотя, о чем это я… У вас вообще нет рабынь. Потому что вы все жалованье спускаете на петушиных боях.
– Чтоб у тя уши отпали. – Выплевывает Рокус, но тему не развивает.
Бим отмалчивается. Его изможденный, в обносках пожилой раб с завистью посматривает на меня.
Рада, что художники погрузились в молчание. Слышен лишь скрип черного мела. Каждый хочет успеть набросать как можно больше портретов и сцен. Лучшие оживут в красках и будут проданы за хорошие деньги.
Я слишком растеряна, чтобы сосредоточиться на вверенной мне дощечке. Чувствую, как подпитываюсь общим волнением. Тревожное ожидание поднимается над толпой, словно невидимый пар, который всех обволакивает.
Смотрю на господ, о которых слышала множество сплетен.
33
Вон тот сухощавый мужчина, должно быть, мастер Ватабэ, о решениях которого судачат на улицах. Наместника Келебана Анэстея, равно ненавидимого и любимого, еще нет. Иначе бы все перед ним пресмыкались. Из пары его сыновей маляры узнали старшего. На рынке о нем и думать забыли, а, нате вам, прибыл из Герры, в Турнире участвует, сватается к старшей дочери короля… Здоровяк, нацепил позолоченный церемонный доспех. Выглядит в нем металлической глыбой. Расселся на огромном коне, тешит свое самолюбие. С задранным забралом на расстоянии не видно лица.
От кого защищается этот Гордиан Анэстей? За цену надетой на него груды железа можно несколько лет кормить большую деревню.
Я чувствую отвращение, смешанное с брезгливостью. Словно во мне две разных девушки, вроде сестер-близнецов. Одна обожает сплетни торговок, истории о любви и разглядывать платья. А другая… В душе другой пылает черным пламенем ненависть.
Ненависть к кроммам и к продавшейся им знати. Ко всем этим напудренным подлецам. Из-за их жадности мы потеряли свободу. Они лишили души Восьмигорье, когда изгнали с нашей земли чудодейство. Когда в страхе разъехались эльфы, флопсики, карлы и веды…
Эти вот, из Серого замка, отобрали у меня всех и все! Родителей, Габи, свободу.
Сейчас они деньги гребут. А простой люд скован рабскими цепями и задушен поборами.
Подлецы. Живут себе жирно и даже не знают, как страдают внизу. Каково это, спать в выстуженном за зиму доме, каково не знать, чем накормить малышей, каково трудиться с рассвета и многим, многим после заката. Не владеть ни телом, ни жизнью. Ничем…
Ждут своего короля-кромма, нарядные и напомаженные. Как тот крашеный щеголь, что крутится вокруг сына наместника. Прислуга шныряет в толпе, разносит горячие напитки, закуски. Вдруг замерзнут, бедняжки.
Мой пустой желудок сжимается. Я чувствую себя еще более озябшей и злой.
– Это все сырость. – Йерген будто мысли читает. – Возьми, там для тебя краюха в ларе. Я не голоден.
Кусок вчерашнего хлеба – чистое наслаждение. Откусываю крохотные кусочки и медленно жую, глазея на наряды придворных. Столько роскоши в жизни не видела… Должно быть, платья скроены по альбомам с последней кроммовой модой. Много бархата, лоснящихся мехов, золота и серебра. Я выискиваю знакомое лицо – леди Ровенну. Она в шатре-беседке, в обществе других знатных дам. Неузнаваемо строгая без рыжего парика. Ее черное платье на удивление скромное, лишь по краям отделано норковыми полосочками.
У меня дощечка и мел, надо начинать рисовать. Пробую набросать портрет леди Ровенны, но получается совсем не похоже. Потом мое внимание перетягивает огромный остолоп на коне. Гордиан Анэстей переговаривается с мастером Ватабэ. Смотрящий выглядит озабоченным, крутится, отсылает с приказами слуг. Я злорадно думаю: что-то у них происходит не так.
Думаю нарисовать Гордиана Анэстея, но его доспех очень сложный. У меня получается некто ракообразный, вроде лобстера. Его конь едва краше детских каракулей.
Вспоминаю, как Габи стянула у Йергена палитру и клок пергамента. Намалевала на нем что-то расплывчато-розовое, вылезла краской на стол. Остатки красок на палитре она безнадежно испортила, намешала из них бурую массу.
Меня всегда это изумляло – столько разных цветов, каждый прекрасен по-своему. Но собираешь их вместе, и получается нечто противное. Точь-в-точь содержимое выгребной ямы. Почему так?
Глядя на счастливую Габи, я решила, что Йерген не станет ворчать, если увидит, что малышка потратила краски не зря. Ведь она изобразила что-то симпатичное и узнаваемое. Осталось только выжать из ее клякс нечто понятное. Поэтому, я предложила:
– Ну давай, контур хоть нарисуй. Хозяин должен узнать, что ты нарисовала. Да и я – тоже.
Габи смотрит на меня блестящими глазками:
– Кирстен, ну почему ты ничего не понимаешь? Я ведь рисую влюбленность!
Я улыбнулась, не найдя, что сказать.
Гордиан 7
Мне хочется вцепиться брату в горло. Сшибиться конями, наброситься на него, уронить, и рухнуть сверху, придавив усиленным доспехами весом. Как куклу трясти и стучать о землю башкой. Сволочь! Гнида! Это он! Он сделал!
Но отчего не довел до конца? Рука дрогнула?!
Неспокойная жизнь в Герре научила подобию самообладания. Цежу сквозь зубы:
– Что. С ним. Стряслось?
Филипп начинает частить:
– Я не знаю! Правда не знаю! Искал везде, еле нашел наверху. Просто не думал, что он может там быть. Лежал один перед книжной комнатой, вот зачем его туда понесло? Отец сейчас очень плох. При мне слуги спустили его вниз, на ложе в гобеленовые покои.
– Вы же вызвали лекаря?! – Почти всхлипывает мастер Ватабэ.
– Ну, разумеется. Сразу послал за всеми. К счастью, во дворце были мастер Локаре и мастер Корвус. Оба пришли очень быстро. Я присутствовал, пока они осматривали отца
Слишком много слов. Мое терпение не выдерживает:
– И!?
– Они сказали, что все очень плохо! – Почти выкрикивает Филипп. – Отец умирает.
– От чего умирает? Ему как-то можно помочь?
34
Я вижу, как по толпе за Филиппом и мастером Ватабэ расползаются шепотки пересудов. Сначала тихие, они стремительно становятся громче. И вот уже слышны выкрики «Умер!», «Умирает!», «Убит!», «Какой кошмар!», «Только не сейчас!».
Брат растерянно качает головой:
– Непонятно… Может, сердце не выдержало?
– Или яд.
Мы с мастером Ватабэ переглядываемся. Он вздыхает:
– Гордиан, мы не имеем права задерживаться. На сантименты времени нет. Вам положено вместо отца встречать двор короля.
– Как, к свинячьим хвостам, вы это себе представляете?! – Вырывается у меня.
– Скорее всего, теперь вы все будете делать без отца. Как-нибудь приноровитесь.
«Люди хитрые бестии. Ко всему привыкают», – ввернул бы сейчас мастер Семиуст.
Филипп продолжает лопотать этим своим девичьим голосом:
– Его Высочество должен помочь! Он спасет отца, я уверен! Кроммы и не такое умеют. Медлить больше нельзя.
«Медлить больше нельзя», – отзывается в моей голове. То ли голосом мастера Семиуста, то ли моим собственным, уже не поймешь. Я тупо смотрю в черно-красную толпу придворных, и ни одного лица не узнаю. Меня оглушило внезапное осознание: ответственность перешла на мои плечи. В отсутствие отца я должен сделать невозможное, чтобы прежние связи и договоренности не прервались, и династия Анэстэей осталась при власти. Должен вложиться и как политик, и как боец на Турнире.
Хотя. Возможно, отец уже мертв.
Если наследование удастся сохранить, мне в скором времени предстоит занять пост наместника. Первое лицо Арглтона не может участвовать в Турнире, слишком высок риск погибнуть. Да и проводить Турнир кто-то ведь должен…
О боги! Я мысленно похоронил еще живого отца. Как это низко…
Низко! Даже несмотря на то, что Келебан Анэстей всегда держался со мной подчеркнуто сухо. Я не знаю ни родительской ласки, ни поддержки, ни близости. При первой возможности отец отослал меня на противоположную часть континента. Мы чужие друг другу. Я плод его семени, ничего больше.
Тогда отчего чувствую эту проклятую кровную связь? Ту же, что связывает с неприятным мне братом. Больно при мысли о том, что отец умирает.
«Дружище, да ладно! Ты так мечтал, чтобы развалилась Арена. Ходил каждый день, возню строителей проверял, доставал богов своим трусливым желанием избежать Турнира. Обрушившиеся навесы, передумавший посещать вас король… Что там было еще, я запамятовал? Видишь ли, достаточно убрать с доски одну-единственную мешающую фигуру, и все твои мечты становятся достижимыми. Я вроде учил тебя стратегически мыслить?» – Заметил бы мастер Семиуст.
И был бы прав. Как обычно.
Мне не пришло в голову готовить покушение на отца. Но если так вышло, желаю ли я занять место наместника? Прислушиваюсь к себе: пожалуй, желаю. Даже готов за него побороться. Просто потому, что ненавижу проигрывать.
А Филипп… Недавно брат хотел умереть на Турнире вместо меня. Хорошо помню, как обиженно он выкрикивал, что должен быть на моем месте. Будто готовился к этому всю свою жизнь. Интересно, если я предложу ему собственное место участника, как быстро он передумает?
Легко смеяться над мелкокостным Филиппом, когда самого мутит от чувства тревоги. Я не готов к предстоящим переговорам, приемам и дрязгам. Интригам, тайным и явным. Мне страшно сделать что-то не то.
«А ты как хотел?!» – Засмеялся бы сейчас мастер Семиуст. «Но все с чего-то начинают, дружище. И даже Великие иногда ошибаются»
Дожили…. Я веду разговор с воображаемым другом.
Стыдно признаться, но мне не хватает поддержки. Как говорят, «чувства локтя». Сам не знаю, почему смотрю на леса для художников, ищу девушку с глазами колдуньи. Разочаровываюсь, – она занята рисованием. Я вижу только склоненную головку в платке. Зато этот, рядом, смазливый со шрамом, легко перехватывает мой взгляд. Мы словно лучники с натянутыми тетивами, хмуро всматриваемся друг в друга. Художник глаз не отводит, смотрит так, словно все лучше меня знает.
Надо навести про этих двоих справки…
35
– Трогаем. – Взвизгивает Филипп. В этом он весь. Даже в мелочах пытается отжать себе первенство.
Впрочем, нет. Никакая это не мелочь. Это символ. Распоряжение, напрямую касающееся самого важного действа. Поэтому я реву, голосом, которому позавидовал бы корабельный боцман, случайно раздавивший свисток:
– Трогай!
Возможно, школа Герры пригодится здесь больше, чем я думал вначале. Встревоженно переговаривающая толпа на мгновение замолкает. Собирается с силами, чтобы поддержать меня ликуюшими возгласами, – каждый вкладывает в голос надежду. Нас провожают громкими выкриками и аплодисментами. Из-за перчаток и варежек звук получается глухим, точно обвал в далеком ущелье.
– Умоляйте короля спасти отца. – Слова мастера Ватабэ почти тонут в этом гуле и в стуке копыт.
Рвано киваю, пустив коня тяжелой рысью. Только в конце Кружевного моста нагоняю вырвавшегося вперед брата.
– Эй! Эй! Потише! – Осаживаю его, подхватив легконогого скакуна Филиппа под уздцы. И тотчас жалею, – слишком сильно перегнулся и наклонился рывком. Едва не вывалился из седла в неудобных доспехах. Латы весят, словно их точили из камня.
Хорош бы был сыночек наместника. В лучшем случае я бы копошился сейчас в подножной грязи. Еще и собственный кортеж бы по мне проскакал. Красота!
Зло рявкаю:
– Умерь свой пыл.
– Он умирает, пока мы с тобой делим место! – Огрызается Филипп.
– Не верю, будто ты этому не рад. – Цежу я, но поводья все-таки выпускаю.
Мне искренне хочется убедиться, что Филипп не при чем. Тогда бы в нашей семье осталось подобие чего-то нормального…
Чуть замешкавшись, мы выстраиваемся как положено по регламенту. Вначале я, Филипп на полкорпуса позади. За нами мастер Ватабэ, следом все остальные.
Серый Замок за нашими спинами заходится в приветственном реве труб и грохоте барабанов. В ответ им со стороны прибывающих стонут легендарные кроммовы горны, и редко, точно сердца умирающих, бьют барабаны. Каждый удар эхом во мне отзывается.
Уже видна черная масса королевской процессии. Огромное уродливое пятно, расползшееся по припорошенной снегом равнине. В сизом свете ощетинились копья, под порывами ветра трепещут черные языки флагов. Остроконечные шлемы, сотни и сотни голов… Словно галька вокруг Дома Драконов.
Отцу докладывали об их количестве. Мы думали, будто готовы. Но одно дело воображать, а другое – видеть воочию. Король привел за собой целое войско! Будто задумал осаду. Как мы всех их прокормим?
Скоро сравняемся. Я уже могу рассмотреть кроммовых неутомимых солдат, закованных в черненые доспехи и кожу. На миг что-то внутри стыдно радуется: хорошо, что они не враги. Кроммы наши хозяева.
В Герре мне пришлось воевать, – должно быть, поэтому сейчас чувствую трепет. В отличие от Филиппа и здешних сеньоров, я знаю, как это бывает. Я участвовал в сухопутной резне и стычках на палубах, где крови было не меньше. Признаться, ни один противник не вызывал такого животного трепета.
Строй конных воинов-кроммов расступается, открыв нашим взорам королевскую повозку. Она похожа на огромную черную тыкву, змеящуюся щупальцами-усами. В нее впряжена восьмерка непонятных животных, то ли украшенных рогами и накладной чешуей коней-переростков, то ли неизвестных в Восьмигорье существ.
Процессия останавливается. Музыканты стихают. В Сером замке жалко всхлипывает одинокая труба, и замолкает.
36
В гнетущей тишине мы подавлены мощью своего повелителя. Стоим, будто кучка провинившихся мальчишек. Кошусь на Филиппа – он ссутулился с лицом цвета известки. Под глазами расцвели темные пятна. Кажется, его сейчас вывернет. Или брат попросту свалится в обморок.
Надеюсь, я выгляжу лучше. Ведь мне предстоит говорить.
Предатель язык успел разбухнуть и к небу прилипнуть. Хочется пить. Я не смогу выдавить даже подобия речи.
В следующее мгновение едва верю глазам. С величавой медлительностью над королевской повозкой поднимается силуэт человека с черепом вместо лица. Парит в воздухе над равниной, точно во сне. Король разводит руки, то ли благословляя нас, то ли проклиная. Возле его ладоней начинает клубиться тьма, густеть, рваться черными кляксами.
Я чувствую, как незримая сила вдавливает в седло.
«Вниз вали», – думаю я голосом мастера Семиуста. Мысль выдергивает из оцепенения. Нечеловеческим напряжением тела и воли я приподнимаюсь на стременах и перетаскиваю через седло ногу. Мне кажется, стеганые штаны и латы весят больше меня. Не представляю, как буду возвращаться в седло.
Наконец, я на мерзлой земле. Кое-как делаю несколько тяжелых шагов, и заваливаюсь на колено. Стягиваю с головы шлем. Моему примеру следуют Филипп и остальные встречающие. Некоторые падают с лошадей, позади кто-то начинает стонать. Мы представляем собой на редкость печальное зрелище.
Потом мне в лицо бросается тьма. Спустя мгновение нас окутывает черный туман. Становится темно, будто ночью. Тьма клубится, щупает, лижет незащищенную кожу, заползает к каждому под доспех, под одежду. От этого холодно и как-то противно. Мысли путаются, тяжелеют, в голову лезет только дурное. О боги! Я жалкий неудачник. Никому не нужный и не любимый. Я лишь недостойная тень собственного отца. Анэстей-неудачник. Ни с чем вовсе не справлюсь…
«Э, нет, дружище! Это не твои мысли. Их тебе внушает вон тот расфуфыренный малый. Че прислушиваешься к черной пурге? Лучше приглядись: у него из-под платья подштанники вылезли». – Насмешливый голос мастера Семиуста прогоняет наваждение. Даже дышать становится легче.
Туман возвращается обратно под плащ Повелителя. Мы стоим коленопреклоненные перед господином нашим королем Ампелиусом Виэктрисом Гобнэте Первым. Не сильно ушли от рабов… Король по воздуху приближается к нам, и останавливается за десяток шагов. Его стопы не касаются земли, словно Его Величество брезгует почвой спящих полей Арклтона.
У меня есть возможность рассмотреть государя. Издали его лицо походило на череп из-за овальных черных очков. Смоляные стекла смотрелись провалами. Вблизи он выглядит как подобает монаршьей особе. Наш король статен, высок, с великолепной осанкой и надменными чертами гладко выбритого лица. Словно с парадного портрета сошел.
Рядом с Повелителем мы будто выковырянные из земли картофелины. Даже мастер Ватабэ выглядит как коряга. Пышность одежд только подчеркивает убогость.
– Где наш почтенный слуга Келебан Анэстей?! – Рокочет король. Его голос раскатывается по долине. И одновременно звучит, словно король говорит прямо в ухо.
Невольно вспоминаю Владычицу, ее чудовищный Дом Драконов. Это плоть от плоти темное кроммово искусство.
В ответ я каркаю, каким-то неузнаваемым голосом. От усилия горло болит.
– Ваше Величество, он отравлен. И сейчас умирает. В мучениях. Мы молим Вас снизойти до помощи. – Все-таки, захожусь в кашле. Как невовремя!
Меня выручает мастер Ватабэ:
– Ваши ничтожные вассалы от лица всего плененного города Арглтон умоляют Вас. – Добавляет, не поднимая головы.
Странно, что Филипп молчит. Я смаргиваю слезы и кошусь на него. Брат сидит на заднице на земле, колени разъехались как у ребенка, а голова запрокинулась. Глаза закатились, по подбородку стекает нитка слюны. Лишился чувств при виде такого величия. Еще раз убеждаюсь: несмотря на громкие заверения, на Турнире Филипп был бы никчемным бойцом.
– Печальную весть вы нам принесли. – От голоса короля хочется сжаться.
