Текст книги "Собрание сочинений. Том 6"

Автор книги: Карл Генрих Маркс

Соавторы: Фридрих Энгельс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 50 страниц)

Статья 5 декабрьской конституции: «Личная свобода гарантируется».

Статья 6. «Жилище неприкосновенно».

Статья 7. «Никто не должен быть лишен узаконенного для него суда».

Статья 24. «Каждый пруссак имеет право и т. д. свободно высказывать свои мнения».

Статья 25. «Проступки, совершенные словесно или печатно и т. д., наказуются, согласно общим уголовным законам».

Статья 26. «Если автор произведения известен и находится в пределах досягаемости судебной власти, то типограф, издатель и распространитель не подлежат наказанию».

Статья 27. «Все пруссаки имеют право мирно и без оружия собираться в закрытых помещениях».

Статья 28. «Все пруссаки имеют право объединяться в общества для таких целей, которые не противоречат уголовным законам».

Как только военачальник объявляет «на случай волнений» осадное положение, «личная свобода» уже больше не гарантируется, жилище больше не считается неприкосновенным, прекращается действие «узаконенных» судов, свободы печати, охраны типографов и права союзов, и даже «общества» филистеров – казино и балы, «цель которых не противоречит уголовным законам», – могут существовать только par гасе de M. le commandant {по милости г-на коменданта. Ред.}, но отнюдь не по «праву».

Вместе с тем статья 4 новой военно-полевой хартии гласит, что

«с объявлением осадного положения» (pur et simple {безусловного. Ред.}) «исполнительная власть переходит к военачальнику и что органы гражданского, административного и муниципального управления должны исполнять распоряжения и поручения военачальников».

Этот параграф благополучно отменяет все обычные формы муниципального и административного управления, и на волов тупоголовой и наглой бюрократии, превращенных в «лакеев для поручений», надевается ярмо суверенной военной диктатуры.

Статьи 8 и 9 определяют наказания, посредством которых энергичные Гогенцоллерны даже под охраной штыков и пушек намереваются защищать свою безопасность и порядок. Этот новый уголовный закон во всяком случае имеет перед всеми скучными соглашательскими правовыми теориями преимущество краткости.

Статья 8: «Всякий, кто в районе или округе, объявленном на осадном положении, окажется виновным в умышленном поджоге, в умышленном устройстве наводнения» (какая предусмотрительность!), «либо в нападении, либо в открытом насильственном сопротивлении с опасным оружием в руках вооруженной силе или представителям гражданских и военных властей, карается смертной казнью».

«Сопротивление вооруженной силе или представителям властей»! Всем известны действия «Моей доблестной армии», известно, как храбрые померанцы, пруссаки и верхнесилезские поляки, которыми в интересах единства так усиленно наводняют западные провинции, по высочайшему примеру обретают свое мужество лишь в зависимости от обстоятельств и после разоружения граждан, как это было в Дюссельдорфе, Бреславле, Познани, Берлине, Дрездене, завершают осадное положение убийством безоружных, женщин и детей. «Наследственным» подданным потсдамского башкирского князя предоставлена, таким образом, заслуживающая высокой признательности свобода – после объявления осадного положения либо позволить себя убить «в установленном порядке» мужественным исполнителям доброй воли отца своих подданных, либо оказать «сопротивление» и быть расстрелянными по законам военного времени.

Надо ли еще говорить о формулировках статьи 9, на основании которых распространение сведений, «вводящих в заблуждение» власти, нарушение «изданного в интересах общественной безопасности запрещения» и т. д. караются тюремным заключением до одного года, и даже самые обыкновенные полицейские и жандармские функции получают отныне усовершенствование в духе военно-полевых судов?

Надо ли еще упоминать о трусливом вероломстве, с которым гогенцоллернский отец своих подданных и его креатуры Симоне – фон дер Хейдт – Мантёйфель предписывают образование военно-полевых судов из трех «высших офицеров» и двух гражданских судей, назначаемых военачальником, чтобы сохранить в глазах безмозглых буржуа видимость «судебной» процедуры и все же, благодаря численному преобладанию военных палачей, заранее быть уверенными в осуждении?

Надо ли упоминать о различных формулировках статьи 13 о «процедуре военных судов», в которых нигде нет речи о свидетельских показаниях, но на основании которых явно можно судить в духе кровожадной собаки Виндишгреца, «по совокупности. обстоятельств»?

Надо ли упоминать о тех статьях, согласно которым приговоры военно-полевых судов не подлежат обжалованию, а смертные приговоры утверждаются исключительно «военачальником» и приводятся в исполнение в течение 24 часов; и, наконец, даже после отмены осадного положения «обычные суды» могут в случае, если приговоры военно-полевых судов не приведены в исполнение, только заменять наказание военно-полевого суда наказанием по закону, но самую «виновность должны считать доказанной» и не могут обсуждать правильность или неправильность обвинения?

Надо ли нам, наконец, останавливаться на последней, самой замечательной статье этой повой, опирающейся на поддержку казаков конституции, согласно которой «и помимо осадного положения», следовательно, «не на случай волнений», статьи 5, 6, 24–28 декабрьского завоевания – «личная свобода», «неприкосновенность жилища», «свобода печати» и «право союзов» – могут отменяться в отдельных округах?

После всех этих прелестей нам незачем приносить сердечные поздравления всем благомыслящим пруссакам по случаю новых, единственно правдивых обещаний, по случаю наконец-то искреннего – вследствие близости казаков – излияния отеческого благоволения. Признаться, мы рады этому кровавому наказанию для жаждущих порядка буржуа и жалких остолопов, мечтающих о почве законности.

Но народ скоро почувствует, что это новое «завоевание» переполнило чашу его терпения, он отомстит этому лживому, трусливому отродью мучителей страны, и Рейнская провинция уж во всяком случае не упустит долгожданного часа, когда мы воскликнем: Са ira!^[345].

К нам рыцарей жалкая рать

Свой обратит затылок,

Мы ж на прощанье их угостим

Из длинных железных бутылок!^[346]

Написано 15–16 мая 1849 г.

Печатается по тексту газеты

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» №№ 299 и 300; 16 и 17 мая 1849 г.

Перевод с немецкого

ЭЛЬБЕРФЕЛЬД

Кёльн, 16 мая. «Neue Rheinische Zeitung» также была представлена на эльберфельдских баррикадах.

Чтобы опровергнуть разного рода ложные слухи, мы должны предложить вниманию наших читателей краткое сообщение по этому вопросу.

10 мая Фридрих Энгельс, редактор «Neue Rheinische Zeitung», отправился из Кёльна в Эльберфельд. В Золингене он взял с собой два ящика с патронами, захваченные золингенскими рабочими при штурме цейхгауза в Грефрате. Прибыв в Эльберфельд, Энгельс сделал Комитету безопасности доклад о положении вещей в Кёльне и предоставил себя в распоряжение Комитета. Тотчас же военная комиссия возложила на него руководство работами по возведению укреплений, снабдив его следующими полномочиями:

«Военная комиссия при Комитете безопасности настоящим уполномочивает г-на Фридриха Энгельса произвести осмотр всех баррикад города и достроить укрепления. Настоящим просят все посты на баррикадах оказывать названному лицу содействие во всех случаях, когда это окажется необходимым.

Эльберфельд, 11 мая 1849 г.

(подписи) Хюнербейн. Трост»

На следующий день в распоряжение Энгельса была отдана и артиллерия:

«Настоящим гражданин Ф. Энгельс уполномочивается установить орудия по своему усмотрению, а также потребовать необходимых для этого мастеровых. Связанные с этим расходы оплачивает Комитет безопасности.

Эльберфельд, 12 мая 1849 г.

Комитет безопасности

За комитет (подписи) Потмап. Хюнербейн. Трост»

В первый же день своего пребывания в Эльберфельде Энгельс организовал саперную роту и достроил баррикады у некоторых выходов из города. Энгельс присутствовал на всех заседаниях военной комиссии и предложил ей пригласить в качестве главного коменданта г-на Мирбаха, что и было принято единогласно. В следующие дни Энгельс продолжал свою деятельность: перестроил многие баррикады, наметил план расположения новых баррикад и усилил саперные роты. С момента прибытия Мирбаха Энгельс предоставил себя в его распоряжение, принимая также участие в созывавшихся главным комендантом военных советах.

За все время своего пребывания в Эльберфельде Энгельс пользовался безусловным доверием как вооруженных бергских и маркских рабочих, так и добровольческого отряда.

В первый же день по прибытии Энгельса г-н Риотте, член Комитета безопасности, осведомился о его намерениях. Энгельс заявил, что приехал, во-первых, потому, что был послан сюда из Кёльна; во-вторых, так как полагал, что, быть может, он будет полезен в военном отношении; в-третьих, потому, что, будучи сам родом из Бергского округа, он считал делом своей чести быть на посту при первом вооруженном восстании народа в этом округе. Он желал бы заняться исключительно военными делами и не иметь совершенно никакого касательства к политической стороне движения, ибо совершенно ясно, что в настоящее время здесь возможно лишь движение под черно-красно-золотым знаменем и поэтому нужно избегать всякого выступления против имперской конституции.

Г-н Риотте был совершенно согласен с этим объяснением.

Утром 14-го к Энгельсу, сопровождавшему главного коменданта Мирбаха на общий сбор в Энгельнберг, подошел г-н Хёхстер, также член Комитета безопасности, и заявил следующее: хотя против поведения Энгельса решительно ничего возразить нельзя, но все же эльберфельдские буржуа в высшей степени встревожены его пребыванием; они все время боятся, как бы он не провозгласил красную республику, и единодушно желают, чтобы он удалился.

Энгельс заявил, что не намерен навязывать своих услуг, но и не хочет малодушно покинуть свой пост, а потому, ни к чему себя не обязывая, требует, чтобы указанное пожелание было предъявлено ему в письменной форме, черным по белому, за подписями всех членов Комитета безопасности.

Г-н Хёхстер поставил вопрос в Комитете безопасности, и в тот же самый день было принято следующее решение:

«Полностью отдавая должное деятельности, проявленной до сих пор в здешнем городе гражданином Фридрихом Энгельсом из Бармена, проживавшем в последнее время в Кёльне, просим его, однако, сегодня же оставить пределы здешней городской общины, так как его пребывание может дать повод к недоразумениям относительно характера движения».

Еще до принятия этого постановления Энгельс заявил, что он исполнит требование Комитета безопасности только тогда, когда ему прикажет это Мирбах. Мирбах прибыл сюда по его предложению, и он не может поэтому уйти прежде, чем Мирбах его не отпустит.

После многочисленных настояний со стороны Комитета безопасности Мирбах подписал, наконец, 15-го утром соответствующий приказ, который был обнародован потом в виде плаката.

Вооруженные рабочие и добровольческий отряд были крайне возмущены постановлением Комитета безопасности. Они потребовали, чтобы Энгельс остался, обещая «защищать его ценою своей жизни». Энгельс лично отправился к ним и успокоил их, сославшись при этом на Мирбаха и заявив, что он не станет первым отказывать в повиновении коменданту, приглашенному по его же, Энгельса, предложению и пользующемуся к тому же его безусловным доверием.

Энгельс произвел затем еще рекогносцировку в окрестностях и, передав пост своему адъютанту, удалился из Эльберфельда.

Пусть бергские и маркские рабочие, проявившие по отношению к члену нашей редакции такое поразительное расположение и такую привязанность, поймут, что теперешнее движение – только пролог другого, в тысячу раз более серьезного движения, в котором дело будет идти об их, рабочих, кровных интересах. Это новое революционное движение явится результатом нынешнего движения, и как только оно начнется, Энгельс – в этом рабочие могут быть уверены! – подобно всем другим редакторам «Neue Rheinische Zeitung», окажется на своем посту, и никакие силы в мире не вынудят его тогда оставить этот пост.

Написана Ф. Энвельсом 16 мая 1849 г.

Напечатано во втором выпуске «Neue Rheinische Zeitung» № 300, 17 мая 1849 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

ПОЛИЦЕЙСКОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ «NEUE RHEINISCHE ZEITUNG»

Кёльн, 18 мая. Некоторое время тому назад из Берлина потребовали от местных властей снова объявить в Кёльне осадное положение. Намеревались по законам военного времени устранить «Neue Rheinische Zeitung», но натолкнулись на неожиданное сопротивление. После этого кёльнское окружное управление обратилось к здешней прокуратуре, чтобы добиться той же цели при помощи произвольных арестов. Эта попытка потерпела крах из-за юридических сомнений прокуратуры, подобно тому как уже дважды она терпела крах, благодаря здравому смыслу рейнских присяжных^[347]. Не оставалось ничего другого, как прибегнуть к полицейским уловкам; в данный момент они достигли своей цели. «Neue Rheinische Zeitung» временно перестает выходить. 16 мая ее главному редактору Карлу Марксу было сообщено следующее нелепое правительственное распоряжение:

«В своих последних номерах (!) «Neue Rheinische Zeitung» выступает все более решительно, возбуждая презрение к существующему правительству, призывая к насильственному перевороту и установлению социальной республики. Поэтому ее главный редактор, доктор Карл Маркс, должен быть лишен права гостеприимства (!), столь оскорбительно им нарушенного, а так как им не получено разрешение на дальнейшее пребывание в землях прусского государства, ему должно быть предписано покинуть таковое в течение 24 часов. В случае, если он добровольно не подчинится предъявленному ему требованию, он подлежит принудительному препровождению за границу».

Кёльн, 11 мая 1849 г.

Королевское окружное управление

Мёллер

Королевскому полицейдиректору г-ну Гейгеру, здесь.

К чему эти глупые фразы, эта официальная ложь!

Последние номера «Neue Rheinische Zeitung» по своей тенденции и тону ни на йоту не отличаются от ее первого «пробного номера». В этом «первом номере», между прочим, говорилось:

«Замысел г-на Хюзера» (в Майнце) «– это лишь часть обширного плана берлинской реакции, которая стремится… предать нас безоружными в руки… армии»^[348]. Eh bien, Messieurs, qu'en dites-vous maintenant? {Что вы скажете теперь на это, господа? Ред.}

Что касается нашей тенденции, то разве она была не известна правительству? Разве мы не заявили перед судом присяжных, что в настоящий момент «задача прессы – подорвать все основы существующего строя»? Что касается, в частности, гогенцоллернского вассального князя, то прочтите номер от 19 октября 1848 г., где сказано:

«Король последователен. Он был бы всегда последователен, если бы, к сожалению, мартовские дни не поставили между его величеством и народом этот роковой клочок бумаги. В данный момент его величество, по-видимому, снова верит, как и перед мартовскими днями, в «железную пяту» славянства, и народ в Вене окажется, быть может, тем волшебником, который превратит железо в глину»^[349]. Est-ce clair, Messieurs? {Ясно, господа? Ред.}

А «социальная республика»? Разве мы провозгласили ее только в «последних номерах» «Neue Rheinische Zeitung»?

А для тех тупоголовых, которые не заметили, что через все наши суждения и сообщения о европейском движении проходит «красная» нить, – разве мы не говорили для них откровенным и ясным языком?

«Допустим», – читаем мы в номере «Neue Rheinische Zeitung» от 7 ноября, – «допустим, что контрреволюция оживет во всей Европе с помощью оружия, – умрет же она во всей Европе с помощью денег. Рок, который мог бы свести на нет ее победу, – это европейское банкротство, государственное банкротство. При столкновении с острыми «экономическими» вопросами острия штыков гнутся, как мягкий трут. Но ход развития не будет ждать срока уплаты по тому векселю, который европейские государства перевели на европейское общество.

В Париже июньская революция нанесет сокрушительный контрудар. С победой «красной» республики в Париже армии из глубины стран будут брошены к границам и через границы, и ясно обнаружится действительная сила борющихся партий. Тогда мы вспомним июнь и октябрь и тоже воскликнем:

Vae victis! {Горе побежденным! Ред.}

Безрезультатная резня после июньских и октябрьских дней, бесконечные жертвоприношения после февраля и марта, – уж один этот каннибализм контрреволюции убедит народы в том, что существует лишь одно средство сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества, только одно средство – революционный терроризм»^[350].

Est-ce clair, Messieurs?

Мы с самого начала считали излишним скрывать наши взгляды. Полемизируя однажды с местной прокуратурой, мы заявили во всеуслышание:

«Настоящая оппозиция «Neue Rheinische Zeitung» начнется только при трехцветной республике»^[351].

А ведь мы разговаривали тогда с прокуратурой! Мы подвели итог старому, 1848 году в следующих словах (см. номер от 31 декабря 1848 г.):

«История прусской, как и вообще немецкой буржуазии с марта по декабрь доказывает, что в Германии невозможна чисто буржуазная революция и установление буржуазной власти в форме конституционной монархии, что возможна либо феодально-абсолютистская контрреволюция, либо социально-республиканская революция».

Итак, только ли в «последних номерах» «Neue Rheinische Zeitung» мы сочли необходимым явно выступить в социально-республиканском духе? Разве вы не читали наших статей об июньской революции и разве душа июньской революции не была душой нашей газеты?

К чему же тогда ваши лицемерные фразы, цепляющиеся за нелепые предлоги?

Мы беспощадны и не просим никакой пощады у вас. Когда придет наш черед, мы не будем прикрывать терроризм лицемерными фразами. Но монархические террористы, террористы милостью бога и закона, на практике жестоки, презренны и подлы, в теории трусливы, скрытны и двуличны, в обоих отношениях бесчестны.

Распоряжение прусского правительства столь нелепо, что говорит о «праве гостеприимства, оскорбительно нарушенном» главным редактором «Neue Rheinische Zeitung» Карлом Марксом.

Право гостеприимства, которое наглые захватчики Vorder-Russen (боруссы)^{72}, октроировали нам, жителям Рейнской провинции, на нашей собственной земле, – это право гостеприимства действительно «оскорбительно» нарушено «Neue Rheinische Zeitung». Мы думаем, что заслужили этим благодарность Рейнской провинции. Мы спасли революционную честь нашей родины. Отныне одна только «Neue Preusische Zeitung» будет пользоваться полным правом гражданства в Рейнской провинции.

На прощание напоминаем нашим читателям слова нашего новогоднего номера: «Революционное восстание французского рабочего класса, мировая война – таковы перспективы 1849 года».

И вот на Востоке революционная армия, образованная из борцов всех национальностей, уже стоит против объединенной старой Европы, представленной русской армией, а из Парижа уже грозит «красная республика»!

Написано К. Марксом 18 мая 1849 г.

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 301, 19 мая 1849 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

ВЕНГРИЯ

Кёльн, 18 мая. В тот самый момент, когда с действительным вторжением русских венгерская война становится войной европейской, мы вынуждены прекратить наши сообщения о дальнейшем ее ходе. Нам лишь остается в кратком обзоре еще раз представить нашим читателям ход этой величественной восточноевропейской революционной войны.

Вспомним, что еще перед февральской революцией, осенью 1847 г. руководимый Кошутом Пресбургский сейм вынес ряд революционных постановлений: о праве продажи земельной собственности, о свободе передвижения крестьян, о выкупе феодальных повинностей, об эмансипации евреев, о равномерном налоговом обложении всех классов. Он разрешил жителям Хорватии и Славонии официально пользоваться во внутренних делах своим родным языком. Наконец, потребовав отдельного ответственного министерства для Венгрии, сейм сделал первый шаг к отделению Венгрии – в тот самый день, когда в Париже началась февральская революция (22 февраля).

Февральская революция разразилась. И в результате было сломлено сопротивление венского правительства требованиям венгров. На следующий день после венской революции, 16 марта, дано было согласие на образование самостоятельного венгерского министерства, и тем самым связь между Венгрией и Австрией была сведена к личной унии.

ВЕНГРИЯ в 1843–1849 ГОДАХ

Сделавшись самостоятельной, венгерская революция стала теперь быстро развиваться. Были уничтожены все политические привилегии, введено всеобщее избирательное право, отменены безвозмездно, при компенсации со стороны государства, все феодальные повинности, барщина и десятина, заключен союз с Трансильванией. Добились назначения Кошута министром финансов и смещения мятежного бана Елачича.

Между тем австрийское правительство вновь стало оправляться. В то время как мнимо-ответственное министерство в Вене оставалось бессильным, камарилья инсбрукского двора все более укреплялась, опираясь на императорскую армию в Италии, на национальные притязания чехов, хорватов и сербов, на закоснелую ограниченность русинских крестьян.

17 июня началось сербское восстание в Банате и Бачке, поднятое с помощью денег и эмиссаров двора. 20 июня Елачич имел аудиенцию у императора в Инсбруке и был вновь назначен баном. Возвратившись в Хорватию, он отказался подчиняться венгерскому правительству и 25 августа объявил ему войну.

Предательство габсбургской камарильи было совершенно очевидно. Венгры попытались еще раз вернуть императора на конституционный путь. Они послали в Вену депутацию из 200 членов сейма; император ответил уклончиво. Возбуждение росло. Народ требовал гарантий и добивался перемены министерства. Предатели, сидевшие также и в пештском министерстве, были удалены, и 20 сентября Кошут был назначен министром-президентом. Но уже четыре дня спустя наместник императора, палатин эрцгерцог Стефан бежал в Вену, а 26-го император опубликовал известный манифест к венграм, в котором, смещая министерство как мятежное, назначил мадьярофоба Елачича правителем Венгрии и посягнул на важнейшие революционные завоевания Венгрии.

Манифест, не контрассигнованный ни одним венгерским министром, был объявлен Кошутом недействительным.

Между тем Елачич, которому благоприятствовали дезорганизация и предательство, господствовавшие в офицерском корпусе и генеральном штабе – формально венгерских, а по существу староимператорских, – продвинулся до Штульвейсенбурга {Венгерское название: Секешфехервар. Ред.}. Здесь венгерская армия, несмотря на предательство своего командного состава, разбила Елачича и погнала его на австрийскую территорию, вплоть до самых стен Вены. Император и старый предатель Латур решили послать Елачичу подкрепление и при помощи немецких и славянских войск вновь завоевать Венгрию. Но 6 октября разразилась венская революция, которая на время положила конец императорско-королевским планам.

Кошут тотчас же отправился с венгерским корпусом на помощь венцам. Но у Ленты его удержали от немедленного продвижения как нерешительность венского рейхстага и предательство его собственных офицеров, так и плохая организация его войска, состоявшего большей частью из ополчения. В конце концов он был вынужден арестовать сотню-другую офицеров, отправить их в Пешт и нескольких из них расстрелять. Лишь после этого он решился перейти в наступление. Но было уже поздно: Вена пала, и венгерские недисциплинированные ополченцы были при Швехате отброшены регулярными австрийскими войсками.

В течение шести недель не было военных действий между императорскими и венгерскими войсками. В то время как обе армии всячески укрепляли свои силы, ольмюцская камарилья осуществила давно подготовлявшийся переворот. Идиота Фердинанда, скомпрометировавшего себя уступками революции и ставшего уже непригодным, она заставила отречься и возвела на трон свое орудие – юношу Франца-Иосифа, сына Софии. Ссылаясь на венгерскую конституцию, пештский сейм не признал этой перемены на троне.

Наконец, в середине декабря начались военные действия. Императорская армия к этому времени почти окружила Венгрию. Наступление велось со всех сторон.

Из Австрии были двинуты южнее Дуная три корпуса под личным верховным командованием фельдмаршала Виндишгреца, численностью, по меньшей мере, в 90000 человек. Из Штирии по левому берегу Дравы шел Нугент приблизительно с 20000 человек, из Хорватии по правому берегу Дравы на Банат шел Дален с 10000 человек. В самом Банате сражалось несколько пограничных полков, гарнизон Темешвара {Румынское название: Тимишоара. Ред.}, сербское ополчение и сербский вспомогательный корпус Кничанина, всего 30000—40000 человек под командованием Теодоровича и Рукавина. В Трансильвании стоял Пухнер с 20000—25000 человек и вторгшийся из Буковины Малковский с 10000– 15000 человек. Наконец, из Галиции по направлению к верховьям Тиссы наступал Шлик с армией в 20000—25000 человек.

Таким образом, императорская армия насчитывала в совокупности, по меньшей мере, 200000 человек регулярных войск, большей частью уже побывавших под огнем, не считая славянских, румынских и саксонских ополченцев и национальных гвардейцев, принимавших участие в боях на юге и в Трансильвании.

Этим колоссальным боевым силам Венгрия могла противопоставить армию, состоявшую, быть может, всего из 80000– 90000 человек обученных войск, в том числе 24000 человек, служивших ранее в императорской армии и, кроме того, 50000 – 60000 человек весьма неорганизованных гонведов и ополченцев – армию, командный состав которой состоял большей частью из таких же предателей, как и офицеры, арестованные Кошутом на Лейте.

Но если из Австрии, подавляемой при помощи насилия, пока нельзя было взять ни одним рекрутом больше, если в финансовом отношении Австрия была разорена и почти не имела денег, то венгры еще могли располагать богатыми ресурсами. Энтузиазм венгров в борьбе за свободу, еще более усиливаемый национальной гордостью, рос с каждым днем, предоставляя в распоряжение Кошута количество добровольцев, неслыханное для маленького народа в 5 миллионов человек. Венгерский печатный станок предоставил к услугам Кошута неисчерпаемый денежный источник, и каждый венгр принимал эти национальные ассигнации как звонкую серебряную монету. Оружейные и пушечные заводы работали полным ходом. Армии не хватало только оружия, опыта и хороших командиров, и все это надо было создать в течение нескольких месяцев. Следовательно, дело заключалось только в том, чтобы выиграть время, завлечь императорскую армию в глубь страны, где она была бы изнурена беспрестанной партизанской войной и ослаблена, вследствие необходимости оставлять в своем тылу сильные гарнизоны и другие войсковые отряды.

Этим объясняется план венгров: медленно отступать в глубь страны, в постоянных стычках обучать рекрутов и, в крайнем случае, проложить между собой и неприятелем линию Тиссы с ее непроходимыми болотами, этими естественными преградами, охватывающими ядро венгерской земли.

По всем расчетам венгры должны были в течение двух-трех месяцев продержаться в районе между Пресбургом {Словацкое название: Братислава. Ред.} и Пештом, даже против превосходящих сил австрийцев. Но тут наступили сильные морозы, которые на много месяцев сковали все реки и болота ледяным покровом, способным выдержать продвижение даже тяжелых орудий. Тем самым были устранены все благоприятные для обороны условия местности; все возведенные венграми укрепления сделались бесполезными и подверглись опасности обхода. Так случилось, что не прошло и двадцати дней, как венгерская армия была отброшена от Эденбурга {Венгерское название: Шопрон. Ред.} и Пресбурга к Раабу {Венгерское название: Дьёр. Ред.}, от Рааба к Мору, от Мора к Пешту, вынуждена была очистить даже Пешт и фактически уже в самом начале кампании отступить за Тиссу.

Остальные корпуса постигла та же судьба, что и главную армию. На юге Нугент и Дален все дальше развивали свое наступление против занятого венграми Эссега {Сербское название: Осиек. Ред.}, а сербы все более приближались к линии реки Марош. В Трансильвании Пухнер соединился при Марошвашархель {Румынское название: Тыргу-Муреш. Ред.} с Малковским. На севере Шлик продвинулся от Карпат до Тиссы и через Мишкольц установил связь с Виндишгрецем.

Австрийцы, казалось, почти покончили с венгерской революцией. Две трети Венгрии и три четверти Трансильвании были у них в тылу, и венграм одновременно были нанесены удары с фронта, с флангов и с тыла. Еще несколько миль дальнейшего продвижения, и все императорские корпуса сомкнулись бы во все более суживающийся круг, в котором Венгрия задохнулась бы, словно в кольце удава.

Задача состояла теперь в том, чтобы – пока с фронта Тисса представляла собой на некоторое время непреодолимую для врага преграду – с какой-нибудь стороны облегчить себе положение.

Это сделано было с двух сторон: в Трансильвании – Бемом, в Словакии – Гёргеем. Оба осуществили маневры, в которых показали себя талантливейшими полководцами современности.

Бем прибыл 29 декабря в Клаузенбург {Румынское вазвание: Клуш. Ред.}, единственный пункт Трансильвании, находившийся еще в руках венгров. Быстро сосредоточив здесь приведенные с собой подкрепления, остатки разбитых венгерских и секлерских^[352] войск, он выступил по направлению к Марошвашархель, разбил австрийцев и погнал Малковского сперва через Карпаты в Буковину, а отсюда в Галицию, где он дошел до Станислава. Затем, быстро повернув обратно в Трансильванию, Бем стал преследовать Пухнера, остановившегося в своем отступлении лишь в нескольких милях от Германштадта. Несколько стычек, несколько быстрых переходов в разных направлениях – и в руках Бема оказалась вся Трансильвания, кроме двух городов – Германштадта и Кронштадта {Румынские названия: Сибиу и Брашов. Ред.}. Последние были бы тоже взяты, если бы в страну не были призваны русские. Перевес, который получился в результате прибытия 10000 человек русских вспомогательных войск, заставил Бема отступить на территорию секлеров. Там он стал организовывать восстание секлеров, и когда это ему удалось, он оставил продвинувшегося до Шесбурга {Румынское название: Сигишоара. Ред.} Пухнера возиться с секлерским ополчением, сам же обошел позиции Пухнера, двинулся прямо на Германштадт, выбил оттуда русских, разбил шедшего следом Пухпера, двинулся на Кронштадт и занял последний без единого выстрела.

Тем самым Трансильвания была завоевана и тыл венгерской армии освобожден. Естественная линия укреплений, образуемая Тиссой, нашла теперь свое продолжение и дополнение в Карпатском горном хребте и Трансильванских Альпах от Ципса до границ Баната.