Текст книги "Первый день смерти"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Обстановка палаты напоминала гостиничный номер средней руки: две кровати, журнальный столик, холодильник и небольшой телевизор на тумбочке. В палате было чисто, а окна выходили в парк.

– Блеск, – сказал Севка, осмотревшись. – По-моему, все складывается прекрасно. Я остаюсь в Ванькиной палате и охраняю его. Девочки! Вы размещаетесь здесь.

Дуня опустила на пол сумку, села на кровать, обхватила голову руками. Мне стало ее жалко.

– Все нормально, – сказала я бодро. – Условия вполне сносные. А на сколько нам разрешили остаться?

– Пока Ванька не поднимется, – ответил Севка. – Следователь созвонился с главврачом и обо всем договорился. Сказал, что мы свидетели, которые не хотят светиться. Что у нас деньгами?

Я вытащила из внутреннего кармана куртки жалкие остатки долларовой наличности.

– Вот, – сказала я. – У Ваньки денег не было. У меня было чуть-чуть. У Маруси... – Горло перехватил спазм, но я справилась и продолжала: – У Маруси были почти две тысячи, но нам пришлось расплатиться за гостиницу, за такси, за костюмы...

– Эти проклятые костюмы! – с ожесточением произнесла Дуня.

– Итого? – спросил Севка.

Я пересчитала купюры.

– Восемьсот долларов.

Севка повеселел.

– Нормально! Девочки, вы не возражаете, если мы внесем задаток? По-моему, это усилит доверие к нашим персонам.

– Не возражаю, – сказала я.

Дуня молча кивнула.

– Думаю, четырехсот долларов хватит за глаза, – продолжал Севка. – Заплатим за четырехдневное пребывание, а дальше видно будет. Может, Ванька к тому времени уже поднимется, и мы уедем.

– Куда? – спросил Дуня.

– Не знаю. Потом решим.

Я отсчитала от тощей стопки четыре купюры, протянула их Севке.

Он взял деньги, сунул их в карман.

– Ладно, я пошел на переговоры, а вы пока отдыхайте.

– Сева! – окликнула Дуня.

Тот обернулся.

– Ты узнавал, клиника закрывается на ночь?

– Конечно! – успокоил Севка. – И потом, как маньяк узнает, где мы? Сами же смотрели за дорогой: слежки не было.

Это была чистая правда. Мы с Дуней не спускали глаз с машин, следовавших за нами. Ни одна из них не доехала до больницы. Значит, мы в безопасности. Относительной безопасности.

Севка вышел из палаты. Я торопливо вскочила с кровати, подбежала к двери и дважды повернула ключ в замке.

– Уля! – позвала Дуня. – Как ты думаешь, мы выберемся?

– Конечно! – уверенно сказала я. – Разве у нас есть выбор?

Дуня хрустнула костяшками пальцев.

– Может, наглотаться снотворного и не мучиться?

Я схватила Дуню за плечи и хорошенько встряхнула:

– Ты с ума сошла! Взять и сдаться этому ублюдку?

– А Маринка...

– Маринка боролась! Она дралась до последнего! Вспомни ее руки!.. – Тут в моей памяти всплыли бледные пальцы, сведенные судорогой. Я на мгновение запнулась, но тут же взяла себя в руки: – А Ванька? Его что, тоже с собой заберешь? Чтобы не мучился?

– Прости, – сказала Дунька ломким от слез голосом. – Это была минута слабости.

Я села рядом с подругой и обняла ее плечи.

– Мы вместе, – напомнила я. – Теперь мы знаем, откуда ждать опасности. Мы продержимся, пока поймают этого ублюдка.

– Конечно, – откликнулась Дуня. Но откликнулась вяло, без особого подъема.

– Приляг, – посоветовала я. – Отдохнешь, все и пройдет. А я пойду, осмотрю окрестности. Только дверь за мной закрой.

Я шла по коридору, заглядывая в открытые палаты.

Вообще, слово «палаты» ассоциируется у меня с чем-то царственным, помпезным, хорошо обставленным. Здесь эти ассоциации были неуместны. Больница не выглядела особенно убогой, но и не производила впечатления преуспевающей клиники.

Номера, то есть палаты, я вам уже описала. Коридор со свежей масляной краской на стенах, красная ковровая дорожка, репродукции картин Левитана на стенах... Все это я видела в фильмах про старую советскую жизнь. Впрочем, какая нам разница, где прятаться? Никакой! Я подумала о другом. О том, что мы постепенно, но уверенно сдаем социальные позиции.

Из комфортабельного специнтерната, пребывание в котором стоит нашим предкам пяти тысяч баксов в месяц, мы перебрались в мой дом, неплохой, но совсем даже не роскошный. К примеру, сибарит Ванька, привыкший к бескрайним просторам маменькиного особняка, всерьез мою хибарку не воспринимал.

Из дома нам пришлось ретироваться в недорогую частную гостиницу. Оттуда нас снова вышибли обстоятельства, и мы оказались в совсем уж неказистой больнице из фильмов про трудную советскую жизнь.

Медсестра, сидевшая за стойкой, разговаривала по телефону. Увидев меня, она смутилась и перешла на шепот. Быстро буркнула собеседнику: «Пока», и бросила трубку. Интересно, почему она поторопилась закончить разговор? Что за тайны?..

Я помотала головой. Кажется, такое состояние называется «невроз». Везде мне мерещатся какие-то ужасы и заговоры. Почему я решила, что эта милая девушка говорит с «собеседником», а не с «собеседницей»? Может, она трепалась с подругой о событиях в последней серии мыльной оперы? А трубку положила потому, что ей не разрешают этого делать. И она опасается, что я накапаю начальству.

Я подошла к стойке. Медсестра уставилась на меня с вежливым интересом.

– Добрый вечер, – начала я. – Могу я поговорить с врачом, который осматривал нашего приятеля? – Я назвала фамилию.

Медсестра открыла журнал, полистала и любезно проинформировала:

– Тринадцатый кабинет.

Тринадцатый... Чертова дюжина. Не к добру это. Тут я разозлилась на себя за постоянную готовность к панике и злобно топнула ногой. Медсестра вздрогнула.

– Простите, – извинилась я. – У меня невроз.

Она ничего не ответила. Только смерила меня долгим подозрительным взглядом.

Я подошла к выходу, потянула на себя ручку.

– Заперто! – подала голос медсестра. – Хотите выйти?

– Нет, не хочу. Вы всегда держите двери на замке?

– Всегда, – подтвердила девушка. – Клиника на территории парка, мало ли кто тут прогуливается.

Ответ меня немного успокоил. Я нашла тринадцатый кабинет, выругала себя за то, что не узнала имя-отчество врача и постучала.

– Войдите, – откликнулся мужской голос.

Я оказалась в маленьком закутке, не больше кладовки. Стульев в кабинете не было. Только кушетка, накрытая пеленкой.

– Придется туда, – угадал врач мои сомнения.

– Можно, я лучше на подоконник присяду? – взмолилась я. Пеленка выглядела потертой и далеко не новой.

– Ради бога, – разрешил собеседник.

Я подошла к окну. Повозилась, устроилась поудобней и отчего-то снова вспомнила Марусю. Она всегда садилась на подоконник. Сидела и ногами болтала. Я прикусила нижнюю губу почти до крови.

– Слушаю вас, – произнес врач.

– Я хотела узнать о состоянии Ивана Андреевича Сизова. Мы его только что к вам привезли.

– А вас как зовут? – полюбопытствовал врач.

– Уля, – ответила я. – Ульяна. А вас, простите, как?

– Дмитрий Сергеевич.

– Очень приятно. Так что там с Ванькой?

Врач усмехнулся.

– С Ванькой порядок, – ответил он. – Парню нужно отлежаться, только и всего. Думаю, двух суток будет более чем достаточно. Только учтите, ему нельзя волноваться. Иначе припадок можно повториться.

Я снова закусила губу. Прости, Ваня, обеспечить тебе комфортные душевные условия нет возможности.

– У вас какие-то неприятности? – поинтересовался врач.

Я спрыгнула с подоконника и спросила, не глядя ему в глаза:

– Вы можете сделать мне укол успокоительного? Нужно хорошо отоспаться, а я все время дергаюсь.

– Почему же нельзя? Можно. Закатайте рукав.

Я высоко подвернула рукав свитера. Врач начал рыться в шкафчике, рассматривал названия на ампулах.

– Мы заплатим! – поторопилась я с уточнением.

Врач усмехнулся.

– Уколем всех, – пообещал он. – Выспитесь, упокоитесь, наберетесь сил. Все будет нормально.

– Всех не надо, – запротестовала я. – Севка пускай так останется... Без укола.

– Дежурный по лагерю? – догадался врач. Подошел ко мне, коснулся предплечья ваткой, смоченной в спирте. По коже пробежали мурашки, в нос ударил запах аптеки.

– Дежурный, – согласилась я и отвернулась, чтобы не видеть, как игла проткнет кожу. Ненавижу колющие и режущие предметы.

– Все, – сказал врач, и я опустила рукав. – Подругу сейчас приведете или позже?

– Сейчас, – ответила я. – А что вы мне ввели?

Врач махнул рукой.

– Ерунда, – сказал он. – Легкое успокоительное. Расслабитесь, нормально поспите. Не волнуйтесь, никаких побочных эффектов.

– Скоро подействует?

– А как давно вы ели? – в свою очередь спросил врач.

Я проглотила слюну:

– Давно. Очень давно.

– Тогда вам лучше пойти и лечь в постель, – посоветовал врач. – Через пять минут глаза начнут закрываться.

– Спасибо, – пробормотала я и пошла к двери. У самого выхода спохватилась, остановилась и спросила: – Простите, сколько я вам должна?

– Потом разберемся, – ответил врач. Он смотрел на меня с любопытством и сочувствием.

Я взялась за ручку и вышла в коридор. У меня хватило сил дойти до нашей двери. Хватило сил стукнуть, дождаться, когда Дуня откроет.

Я даже успела увидеть чашки с горячим чаем и пирожки на тарелке. Севка поднялся мне навстречу, что-то спросил, а вот что? Этого уже не помню. Больше ничего не помню...

За кадром

Гомер листал досье, собранное на Ивана Сизова. Информация к размышлению: мама парня относится к категории «бизнес-вумен», об отце сведений собрать не удалось. История, в общем-то, обычная: девчонка «залетела» на третьем курсе института, долго тянула с абортом, потом обнаружила, что избавляться от ребенка поздно. Родила мальчика, передала его на руки бабушке, всеми правдами-неправдами окончила институт. И начала выгрызать у жизни недоданный кусочек счастья. Как правило, несостоявшаяся личная жизнь – мощный стимул для удачной карьеры. К тридцати годам мать Ивана стала состоятельной дамой, специализировалась на поставке консервов и морепродуктов, открыла пять собственных магазинов в Москве и области. Женщина сильная, азартная, лишенная сантиментов. Наверное, поэтому с сыном виделась редко, ребенком занималась бабушка. Конечно, мальчик имел все самое лучшее: игрушки, одежду, частных учителей, поездки на хорошие курорты... В общем, материнское равнодушие оплачивалось по самому высокому тарифу.

Бабка во внуке души не чаяла, баловала, как могла. Тем больнее ударила мальчика ее смерть. Ване тогда было уже тринадцать, переломный сложный возраст, с которым он остался один на один... Может, корни его припадков уходят в события того времени? Или это связано с появлением в доме отчима, старше пасынка на восемь лет? Вряд ли. Ваня даже толком познакомиться с ним не успел, мама выперла мальчишку в интернат сразу после замужества.

Гомер отложил лист на соседнее сиденье. Диагнозы пускай ставит врач, как сказал бы Одиссей. Его дело придумать парню достойную смерть. Здесь они с Одиссеем вступали в противоречие: Гомеру хотелось сделать так, чтобы парень поменьше мучился, Одиссей требовал, чтобы все было красиво и зрелищно.

Какая, к черту, зрелищность, если «гладиатор» не способен самостоятельно передвигаться?! Гомер сдержанно ругнулся себе под нос.

Хорошо, что парня удалось положить в клинику. Одиссей, конечно, нашел лазейку и пропихнул идею, подсказанную Гомером. Оглаской главврачу грозить не стал, поступил умней и тоньше: задействовал Геракла. Тот снова выступил в роли следователя, объяснил эскулапу, что детишки – ценные свидетели, которые никому не должны попасться на глаза. В общем, наплел что-то о программе по защите свидетелей. Смех! Самое удивительное, что главврач купился на сказочку. Правильней сказать, что купился он не только на сказочку, но и на хорошие деньги, предложенные Гераклом от лица отечественного правосудия. Все прошло как по маслу, и детишки переехали в частную клинику, расположенную посреди старого московского парка.

Конечно, главврач понятия не имел, на что он подписывается и что происходит на самом деле. Если бы имел, то слупил бы с них вдесятеро против обещанной суммы! А может, отказался бы? Гомер покачал головой. Нет. Ни за что бы не отказался. Этот человек, несмотря на солидный возраст, сумел приспособиться к рыночным реалиям.

Гомер выглянул в окошко, затянутое морозными узорами. «Газель» сменила место стоянки и дежурила у входа в парк. Клинику отсюда не видно, да это и не нужно. Все равно комнаты детишек оборудованы микрофонами и камерами, так что каждый их шаг находится под контролем... Гнусно все это!

Гомер в сердцах отшвырнул ручку, парень в наушниках поднял на него изумленный взгляд.

– Голова болит! – раздраженно объяснил Гомер.

Парень ничего не ответил. Наверное, подумал, что у старого хрыча постоянно что-то болит, то голова, то сердце... Больше всего у Гомера болела совесть, но парень этого не знал.

Гомер... Вот ведь дали прозвище! Вначале Гомеру псевдоним польстил, потом он понял; поиздевался над ним Одиссей, не иначе! Какой он, к черту, Гомер? Тот сочинял мудрые истории о богах и героях, а его современный тезка выдумывает страшные небылицы, способные напугать даже психически здорового человека! Хотя гениальному греку в свое время тоже пришлось несладко. Странствующий поэт постоянно менял акценты в своих сагах – то его симпатии были на стороне ахейцев, то на стороне троянцев, в зависимости от настроения публики. А как же? Иначе классик мировой литературы рисковал остаться без ужина! Выходит, в те времена тоже существовал рыночный спрос и гении под него прогибались?

«Ладно, проехали, – сказал себе Гомер. – Нужно справиться со своими эмоциями и работать. Одиссей потребует план уже сегодня вечером».

Гомер сосредоточился на поставленной задаче. Кто-то из команды должен пробраться в клинику, чтобы обставить смерть Вани Сизова достойным образом. Мозг Гомера, дисциплинированный долгими годами работы, выдал идею: использовать Адониса! Адонис в роли засланного казачка будет просто идеален!

Наверняка в клинике есть медсестра, обделенная мужским вниманием... Пускай даже не обделенная! Какая женщина устоит против такого красавца?! Гомер схватил ручку, подвинул чистый лист и быстро застрочил, торопясь заключить идею в слова до того, как она ускользнет.

Одиссей явился, как обычно, ночью. Гомер стал находить в его ночных появлениях какой-то мистический сакральный оттенок: визиты вампира. Выглядел Одиссей прекрасно: румянец во всю щеку, сверкающие азартом глаза... Похоже, со смертью очередной лабораторной мышки он обретает все большую силу, как и положено носферату.

– Ну как? – выпалил Одиссей, захлопнув за собой дверцу. – Есть план?

Гомер молча протянул ему исписанный лист. Одиссей быстро пробежал глазами неровные строчки, о чем-то задумался, глядя в темное окно.

У Гомера упало сердце. Сценарий был построен таким образом, чтобы больной мальчишка даже понять ничего не успел, просто вырубился. Неужели Одиссей сочтет это недостаточно эффектным и потребует перекроить планы? Но Одиссей вздохнул и вдруг спросил Гомера:

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – отозвался Гомер. Не хватало еще расписывать свои болячки упырю!

Одиссей минуту смотрел на него, не отрываясь. Под этим взглядом Гомер запаниковал.

– Вам не нравится план?

– Удовлетворительно, – отозвался Одиссей. – Но раньше вы проявляли больше выдумки.

Гомер промолчал. Раньше... Тогда в его сердце еще не закралась предательская жалость.

– Ладно, – сказал Одиссей, и Гомер не смог сдержать вздох облегчения. – Хотите вывести пациента безболезненно, пускай так и будет. Но учтите, для остальных я потребую образцово-показательной казни!

– Да-да, я постараюсь! – бодро пообещал Гомер. И тут же добавил, стремясь закрепить инициативу: – Придется посвятить главврача в наши планы. Вы же понимаете, после того, как парня... выведут... врачи должны будут его осмотреть...

– Об этом я уже подумал. Врачей беру на себя. Вызывайте Адониса, пускай работает. Нам нужно, чтобы медсестра пустила его в больницу, значит, пускай обрабатывает дежурную на первом этаже. Как познакомиться, придумает сам, опыта у него предостаточно. Завтра, максимум послезавтра, дело должно быть сделано.

С этими словами Одиссей открыл дверцу «Газели» и исчез, словно растворился в темноте. «Ну, точно вампир!» – поежился Гомер. Взял мобильник и набрал номер Адониса.

Глава 13

Дунька спала. Во сне ее лицо наконец стало спокойным, и я порадовалась за подругу. Пускай хоть ненадолго забудет про все ужасы, которые нам пришлось пережить. Я достала из сумки косметический набор и отправилась в ванную. Встала перед зеркалом, покрутила головой влево и вправо.

Черт знает, на кого похожа. Не женщина, не девушка, не юноша, не мальчик... Какое-то бесполое существо с испуганным глазами и лохматой головой. И в кого я такая уродилась? Отец очень красивый мужчина, мама была не красавица, но вполне привлекательная женщина. К тому же она, в отличие от меня, за собой следила. Надо что-то делать со своей внешностью, нельзя превращаться в огородное пугало.

«Ничего, – пообещала я себе. – Выберемся из этой передряги – схожу в косметический кабинет и к хорошему визажисту. Интересно, можно разрисовать мою физиономию таким образом, чтобы она показалась привлекательной?»

Я торопливо пригладила взлохмаченные волосы, тронула скулы кисточкой для румян. Одна щека получилась ярче. Криворукая! Ничего не умею делать! Даже самых простых вещей, которые интуитивно осваивает любая женщина! Я смыла с лица неумелый грим, насухо вытерлась полотенцем. Черт с ней, с косметикой! Я такая, какая есть. Не нравится, не ешьте!

С этой спасительной мыслью я вышла из комнаты и дважды повернула ключ в замке. Подергала ручку, убедилась, что дверь не поддается, и отправилась в гости.

– Почему не запираешься? – спросила я шепотом Севку, переступая порог палаты мальчиков.

Севка поднялся мне навстречу.

– Тебя ждал.

Я подошла к Ванькиной постели:

– Все еще спит?

– Ага, – ответил Севка. – Ему еще один укол сделали.

Я поправила Ванькино одеяло, огляделась вокруг. Куда бы сесть?

– Придется на кровать, – сказал Севка, угадав мои мысли. – Больше некуда.

Я немного поколебалась и села рядом с Севкой. Интересно, почему я так по-дурацки себя чувствую? Может, потому, что он смотрит на меня, не отрываясь?

– Ну? – спросила я. – Чего уставился?

– Нравишься.

У меня запылали уши. В комнате сгущались ранние зимние сумерки, и я понадеялась, что Севка не заметит признаков моей трусости.

– Ты мне тоже нравишься, – сказала я и лицемерно уточнила: – Как человек.

– Да ну?

Показалось мне или в Севином голосе мелькнула ирония? Я покосилась на приятеля. Он быстро перевел взгляд на стенку.

– Ну, да! – переставила я слова местами. – И не только мне. Всем нам.

Севка взял мою руку, поднес к губам и поцеловал. Странно поцеловал, по взрослому. Я запаниковала и выдернула ладонь.

– Если бы ты знала, как мне надоело притворяться! – неожиданно произнес Севка.

Я поразилась.

– А ты притворяешься?

– Конечно! – ответил Севка. – А ты никогда это не делаешь?

– Нет, ну почему, иногда бывает...

Севка взглянул на меня мерцающими кошачьими глазами. Я подумала, что нужно включить лампу, благо она стоит рядом на тумбочке – только руку протяни, – но отчего-то не включила. Полумрак вызывал приятное возбуждение человека, неожиданно выигравшего в лотерею и еще не поверившего в свою удачу. Севка наклонился, взял в ладони мои щеки, и я перестала соображать. Сидела и ждала, чем все это закончится. Теплые губы мягко дотронулись до моих, и это прикосновение меня отрезвило:

– Нет... – сказала я.

– Прости, – сказал Севка. – Я сделал глупость. Я обиделась:

– Выходит, поцеловать меня – это глупость?

Севка тихо засмеялся. Я тоже улыбнулась. Таковы женщины. Мягко скажем; непоследовательны в желаниях и обидах.

– Я имел в виду другое, – сказал Севка. – Глупо расслабляться в такую минуту. Я не удержался, потому что ты мне нравишься.

Я спросила чужим, треснувшим голосом:

– Давно?

– Очень давно, – подтвердил Севка. – С самого начала. Помнишь тот день, когда я приехал в колледж? Димка Миронов спросил, кто у меня папаша.

– А ты сказал, что папаши у тебя нет. И что твоя мать – не миллионерша.

– И тогда Димка спросил, что я тут забыл, – Севка негромко фыркнул.

Я оторвалась от лицезрения пола и испуганно посмотрела на него.

– Брось! Миронов просто мелкий жлоб!

– По-моему, именно это ты тогда и сказала. – Севка произнес вполголоса, неуловимо копируя мою интонацию: – «Миронов, ты мелкий жлоб!»

Мы стукнулись лбами и одновременно тихо захихикали.

– Правду говорить легко и приятно, – заметила я.

– Вот именно тогда я тебя и запомнил. Ты совершенно не похожа на сытых избалованных детишек.

– Не обижайся на них! – попросила я. – Ты в миллион раз умней придурка Миронова, и вообще... Ты умней всех, кто учится в этой дурацкой богадельне!

– Я знаю. Просто странно: отчего жизнь так несправедливо устроена?

Я не ответила. Самой интересно, отчего?..

Севка нашел в темноте мою руку, накрыл ее своей ладонью, и я не стала вырываться. Было приятно ощущать, что я не одна. Что темнота, накрывшая нас черным плащом, не угроза, а спасение.

– Я понимаю, что не имею права за тобой ухаживать, – сказал Севка.

Я поразилась.

– Почему?!

– Ну, как... – В голосе Севки прорезались неуверенные нотки. – Разные мы люди...

– Ты хочешь сказать, у нас разный социальный статус, – догадалась я. Севка промолчал, и я добавила: – Дурак! – Освободила руку, притянула к себе Севкину голову и поцеловала в губы. Как у меня это получилось? Сама не знаю!

– Улька! – прошептал Севка, когда я отпустила его.

– Не надо, – сказала я поспешно. Щеки и уши у меня горели, но темнота спрятала постыдные знаки слабости. – Давай помолчим.

Севка меня не послушался. Несколько минут мы целовались и, скажу честно, мне это очень нравилось!

– Бесстыдники, – вдруг произнес слабый голос, и мы быстро шарахнулись друг от друга. Мне показалось, это был голос моей нечистой совести.

Севка сориентировался первым. Нашел выключатель, и лампа осветила улыбающееся Ванькино лицо.

– Бесстыдники! – повторил он укоризненно. – Ну, знаешь, Улька!.. От тебя я такого не ожидал!

Я вскочила с кровати, бросилась к Ваньке, обняла его.

– Ванька! Наконец-то!

Положила голову на Ванькину грудь и услышала, как слабо и неровно бьется его сердце. Ванька с трудом вытащил руку из-под одеяла и погладил мои волосы.

– Привет, – сказал он.

Я выпрямилась и радостно ответила:

– Привет! Как ты?

Ванька облизал сухие губы.

– Нормально, – сказал он, но как-то не очень уверенно. Обвел нас с Севкой внимательным взглядом: – Где Евдокия?

– Рядом, – ответила я. – Спит в соседней комнате.

– Одна?! Ты оставила Дуньку одну?!

Ванька попытался приподняться на кровати, но Севка мягко уложил его обратно.

– Не волнуйся, – сказала я. – Комната заперта на ключ. Ключ у меня в кармане.

Ванька немного успокоился:

– Мы в больнице?

– А ты ничего не помнишь? – осторожно поинтересовался Севка.

– Смутно помню, как мне делали укол. – Ванька поморщился и добавил: – Скажи, чтобы уменьшили дозу. Какое-то лошадиное снотворное. Дрыхнешь, а по тебе табун скачет. Неприятно.

– Скажу, – пообещал Севка. – Хотя снотворное больше не понадобится. Завтра ты встанешь.

Ванька с сомнением поджал губы.

– Думаешь, смогу? А что говорят врачи?

– Они говорят то же самое, – вклинилась я в беседу. – Ты почти здоров, нужно только отлежаться. Отлежался?

– На веки вечные! – отозвался Ванька. – Глаза бы мои эту кровать не видели! Что у нас нового?

Мы с Севкой молча переглянулись.

– Только не врите! – сразу предупредил Ванька. – Говорите все как есть!

– Лучше завтра, – ушел от ответа Севка. – Проснемся, позавтракаем все вместе, тогда и поговорим. Да, Улька?

– Конечно, – ответила я с фальшивым оптимизмом. – Какие сейчас могут быть серьезные разговоры? Не время...

Ванька отчего-то встревожился, приподнялся на локте, спросил срывающимся голосом:

– Что случилось? Вы от меня что-то скрываете? Что-то с Дуней, да? Говорите!

Я толкнула его в грудь, и Ванька повалился обратно на подушку.

– Не каркай, дурак! – ответила я сердито. – Еще чего не хватало! В порядке твоя Дунька, в порядке! Спит! Если хочешь, мы тебя дотащим до соседней комнаты, сам увидишь!

– А почему она спит в такое время?

– Потому что вымоталась, как собака, – ответила я. – И ты давай спи! А то врача позову!

– Ладно, ладно, – испугался Ванька. – Не надо врача, я сам засну.

Я наклонилась и поцеловала Ваньку в лоб.

– Спокойной ночи.

– Пока, – ответил Ванька.

Я повернулась к Севке. Смотреть на него было отчего-то совершенно невозможно, и я договорила, глядя в сторону:

– Завтра увидимся.

– Я провожу... – начал Севка, но я перебила:

– Ни в коем случае! Чего меня провожать: комната рядом!

Севка послушно замер на месте.

– Дуньку за меня поцелуй, – попросил Ванька. – Скажи, что я соскучился.

– Скажу. Да ты ей сам завтра все скажешь!

Ванька кивнул и закрыл глаза. Мне показалось, что он все еще очень слаб. Я вышла из палаты в коридор и бесшумно прикрыла за собой дверь.

За кадром

– Все готово, – доложил Гомер по-военному четко.

– Вольно, – насмешливо отозвался Одиссей. – Скажите Адонису, что я доволен. Обаял медсестру в два счета, чувствуется профессиональная легкость. – И перешел на деловой тон: – Значит, так: я позвоню, как только Сизов останется в палате один. Пускай Адонис делает свое дело. Главврач оповещен, заместитель тоже. Остальные не в курсе происходящего, поэтому возможны осложнения. Бабья истерика и тому подобные глупости. Как только умолкнет визг, выпускайте Геракла, ясно?

Гомер кивнул.

– Поехали дальше, – продолжал Одиссей. – Что у нас по плану?

Гомер перебрал бумажные листы.

– Дальше по сценарию деревенские каникулы.

– Парное молоко и свежие яйца, – пробормотал Одиссей. Рассмеялся и спросил: – Как вы думаете, детишкам понравится деревенская жизнь?

Гомер собрался с духом.

– Если бы вы разрешили выбрать дом поприличней...

– Нет! – отрезал Одиссей. – Они слишком долго жили в приличных условиях, пускай попробуют для разнообразия пожить, как простые люди! – Он с любопытством осмотрел Гомера и напомнил: – Между прочим, это была ваша идея! Помню, с какой радостью вы ее предлагали! Что с вами происходит? Жалко их стало?

Гомер ничего не ответил. Риторический вопрос. Одиссей подождал несколько минут и велел:

– Думайте, кто следующий на очереди.

– А вы как считаете? – спросил Гомер.

Одиссей пожал плечами.

– Мне все равно. Главное, чтобы сценарий был эффектным. Помните, я вам говорил, что у меня есть на примете двойник Вани Сизова?

Гомер уставился на Одиссея испуганным взглядом.

– Вы предлагаете...

Он не договорил. Одиссей утвердительно кивнул.

– Еще как предлагаю! Нельзя упускать такой случай! Представляете, явление убитого при свете луны!.. – Он рассмеялся и радостно потер ладони.

– А вы не боитесь, что они сойдут с ума? – спросил Гомер.

Одиссей нахмурился.

– Не сойдут. Но на всякий случай посоветуемся с психологом. Покажите ему наши записи, пускай выскажет свое мнение. Все, до завтра.

– До завтра, – прошептал Гомер.