Текст книги "Первый день смерти"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Следующим утром Дуня разбудила нас очень рано. За окном было еще темно.

– Собирайтесь. Нам пора уходить.

– А завтрак? – пискнул Севка.

Дуня грустно улыбнулась.

– Нет, – ответила она. – Придется обойтись без завтрака. Уйдем по-английски, не прощаясь.

– Не хочешь, чтобы в больнице знали о нашем уходе? – догадался Севка.

– Но дверь заперта! – заметила я. – Нам не избежать контакта с медсестрой и охранниками!

– Поэтому мы уйдем другим путем, – ответила Дуня.

Она подошла к окну, поманила нас. Мы с Севкой двинулись к ней как завороженные.

– Вот, – Дуня указала за окно. – Козырек видите?

Над входной дверью больницы строители соорудили что-то вроде бетонной площадки. Возможно, они замыслили его как балкон, но не достроили. Либо это и был балкон, но его частично разобрали... Неважно. Главное, что площадка была широкой, ровной, располагалась прямо под нашим окном.

– Не промахнемся, – сказала Дуня. .

– А с козырька как спустимся? – спросила я. – Там до земли метра три, не меньше!

– Прыгнешь в сугроб, – ответила Дуня. – Ничего, не разобьешься.

Мы с Севкой переглянулись. В последнее время мы с ним все чаще общались телепатическим методом.

– Дунь, зачем такие сложности? – спросил Севка. – Давай выйдем через дверь!

– Нет! – отрезала Дуня. – Я здесь никому не верю!

– Но...

Дуня не дала ему договорить. Открыла створку окна, размахнулась и швырнула вниз что-то небольшое, блестящее.

– Ключ! – ахнула я.

– Вот именно. Ключ от нашей комнаты.

Севка высунулся наружу.

– Далеко упал, – проинформировал он. – Ну, ничего. У дежурной медсестры есть запасной. – С этими словами он снял телефонную трубку.

Дуня схватила его за плечо.

– Только попробуй, – сказала она негромко. – Я тебя убью.

Севка снял ее руку с плеча. Несколько минут они стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза. Потом Севка криво усмехнулся и признал:

– Твоя взяла.

А я обхватила себя руками за плечи и обреченно подумала: «Все. Она сошла с ума». Видимо, нечто подобное подумал и Севка, потому что молча взял наши сумки, перетащил их к окну, по очереди выкинул наружу.

– Довольна? – спросил он, оборачиваясь к Дуне.

– Довольна, – ответила она. – Теперь прыгай.

Севка снял куртку, бросил ее вниз. Залез на подоконник, прищурился, прикидывая расстояние до козырька. Кто знает, какие неприятности таятся в этом прыжке? Может, бетонный козырек скользкий! Тогда Севка не удержится и свалится вниз. А это пахнет переломанными костями. Я повернулась к Дуне, чтобы поделиться с ней соображениями, но взглянула в мрачные, глубоко запавшие глаза и ничего не сказала. Бесполезно.

– Ну, пошел, – сказал Севка вполголоса. Уселся на подоконник, свесил ноги, оттолкнулся и рухнул вниз. Я торопливо высунулась наружу, прошептала:

– Ну, ты как?

Севка завозился на козырьке мутным серым пятном.

– Все нормально. Вперед, девочки!

– Пропусти, – велела Дуня.

Я посторонилась. Дуня швырнула в окно свою куртку, вылезла наружу и, не раздумывая, сиганула вниз. Я не выдержала и прикрыла глаза ладонью.

– Порядок, – объявил Севка.

Я открыла глаза и увидела, как Севка отряхивает Дунькину спину. Дуня оттолкнула Севкину руку, подняла голову и посмотрела на меня.

– Прыгай! Здесь невысоко!

Я бросила им свою куртку, села на подоконник, свесив ноги вниз. Главное, не думать. А то станет страшно.

– Ну!

Я вздрогнула от негромкого Дуниного окрика. Торопливо оттолкнулась руками от подоконника, невольно ахнула.

Полет был коротким, а приземление болезненным. Я сильно шарахнулась ступнями о твердую бетонную поверхность, не удержалась и снова ахнула.

– Тихо!

Холодная Дунькина рука схватила мое запястье.

– Молчу, молчу, – забормотала я.

– Смотрите сюда, – велела Дуня.

Мы уставилась на ее вытянутый палец.

– Сугроб прямо под нами, – объяснила Дуня. – Только не забирайте влево, там кусты. Понятно?

– Понятно, – откликнулся хмурый Севка. Я ничего не ответила.

– Я первая, – решила Дуня.

Подобралась к краю бетонного козырька, уселась на него. Немного поболтала ногами в воздухе, прицелилась и прыгнула.

Мы замерли на месте. Жива, нет?

– Все нормально, – сказала Дуня негромко. – Сугроб большой, падать не больно. Давайте быстрей, уже светает.

Через десять минут мы стояли на обочине дороги и голосовали. Машин было немного, никто не желал останавливаться.

– Черт бы вас побрал, – пробормотал Севка, размахивая руками. – Холодно...

«И есть хочется», – дополнила я мысленно, но вслух произнести не осмелилась. Вдалеке показалась машина. Севка перестал хлопать себя по плечам, замер на месте, вытянул правую руку. Машина замедлила ход, поравнялась с нами, остановилась.

– Слава богу! – сказала я.

У меня ужасно болела левая щиколотка. Похоже, я все-таки растянула связку. Севка сел вперед, мы с Дуней разместились на заднем сиденье. Водитель, молодой и жизнерадостный парень, оглянулся на нас, весело поинтересовался:

– К родным едем?

Дуня проигнорировала вопрос. Я тоже ничего не ответила, потому что была поглощена больной ногой. Разулась, закатала джинсы и принялась ощупывать щиколотку. Водитель обиделся и оставшуюся часть пути хранил ледяное молчание.

– Что с ногой? – спросила Дуня.

Я вздрогнула от неожиданности.

– Так, пустяки.

Дуня не настаивала на ответе. А я с тоской подумала, что знаю ее мысли. Она сейчас сидит и прикидывает, какие сложности может создать моя больная нога. Не стану ли я балластом. Проклятие! Что за мерзкое слово!

– Кажется, я немного растянула связки.

– Больно?

– Нет, – солгала я. Посмотрела на Дуню и поправилась: – Почти нет.

– Приехали, – сказал водитель и притормозил.

Мы прилипли к окнам.

Деревня выглядела большой и заброшенной. Старые деревянные дома чередовались с постройками из белого кирпича, впрочем, тоже довольно потрепанными на вид. Несмотря на раннее утро, во многих окнах горел свет.

– Куда вас отвезти? – спросил водитель.

– Никуда, – ответила Дуня. – Дальше мы сами справимся. Рассчитайся, Сева.

Она открыла дверцу. Я еще раз дотронулась до больной щиколотки. Вылезать не хотелось, но выбора не было, и я последовала за подругой.

После долгого сидения щиколотка разболелась еще сильней. Я не смогла сдержать стона, когда ступила левой ногой на мерзлую холодную землю. Дуня мрачно окинула меня взглядом и велела:

– Терпи.

Я не ответила. Подхватила сумку, перебросила ее через плечо. Севка взял меня под руку, шепнул на ухо:

– Растянула ногу?

– Кажется, да. Не волнуйся, ходить могу. Я пока еще не балласт.

Севка дернулся, услышав это слово. Взял под руку и потащил следом за Дуней. Небо на горизонте заметно посветлело. Нас настигал поздний зимний рассвет.

Глава 20

Несмотря на раннее утро, в деревне были заметны признаки жизни. Слышались негромкие голоса, издалека доносился собачий лай.

Мы дошли до первого дома на околице и остановились. Я не выдержала и села прямо на сумку: нога болела очень сильно. Дуня бросила на меня хмурый взгляд, а Севка – сочувствующий.

– Что дальше? – спросила Дуня.

Этот вопрос терзал меня последние полчаса, но я не осмелилась его задать. Было очень стыдно ощущать себя обузой.

– Предлагаю зайти в дом и спросить, нет ли свободной комнатки, – откликнулся Севка. – Наверняка кто-нибудь из местных с радостью сдаст. Наличные деньги в деревне редкость.

Дуня подошла к низенькому деревянному забору, за которым виднелся небольшой домик, заглянула во двор.

– Собаки не видно, – сказала она. – Пойду, поговорю с хозяевами.

Севка мягко удержал ее за локоть.

– Лучше я. Вдруг пес приучен не лаять? Ты войдешь, а он бросится.

Дуня молча отступила.

Севка открыл щеколду, сделал несколько осторожных шагов по хрустящему снегу, замер. Нет, собаку в этом доме не держат. Севка весело оглянулся на нас, махнул рукой.

– Далеко не уходите, – сказал он. – Я быстро.

Я вытянула ногу и не смогла сдержать стона.

– Сильно болит? – спросила Дуня с беспокойством.

– Нет, – ответила я, не глядя на подругу. – Не сильно.

И соврала. Потому что нога болела очень сильно. Так сильно, что стоять я уже не могла. Я украдкой приподняла штанину на левой ноге. Так и есть, щиколотка опухла. Черт, какая досада! Одним шансом на выживание у меня стало меньше!

– Занятно, да? – спросила Дуня.

Я быстро опустила штанину и посмотрела на нее.

– Что занятно?

– Теория Дарвина на практике, – ответила Дуня, не отрывая взгляда от светлеющего горизонта. – У меня такое ощущение, словно на нас решили проверить правильность этой теории.

– А чего ее проверять? – удивилась я. – Давно проверено!

– В животном мире, – уточнила Дуня.

– А человек не животное?

Дуня молча качнула головой.

– Нет, – ответила она после короткого молчания. – Человек гораздо хуже.

Я не стала спорить с подругой. Может, и грубо сказано, но в чем-то она права.

Севка вернулся назад веселый. В одной руке он держал объемный пакет, в другой – ключи.

– Люблю деревню, – сказал он, закрывая калитку на щеколду. – Только здесь еще сохранились чистые душой русские люди.

Я втянула носом воздух. Пахло колбасой и пирожками.

– Да, да! – подтвердил Севка, уловивший мое движение. – Все правильно! В пакете запас провианта, годный для роскошного завтрака на лоне природы! Между прочим, есть домашняя ветчина...

– Ты сначала о деле скажи, – оборвала его Дуня. – Где жить будем?

Севка поднял правую руку и побренчал ключами.

– Нам сдали целый дом, – объявил он. – Мамаша хозяйки в больнице, ее дом пустует.

– А что будет, когда она вернется? – спросила я. – Снова выметаться придется?

– Когда мамашу выпишут, хозяйка заберет ее к себе, – успокоил меня Севка. – Они даже подумывают, не продать ли домик. В общем, в ближайшее время крыша над головой нам обеспечена. Вставай, Ульяна.

Я завозилась, пытаясь приподняться. Севка подошел ближе, протянул руку и помог мне. Затем взял мою сумку, закинул на плечо, шепнул: «Держись!» Я кивнула. К счастью, идти пришлось недолго, нужный домик стоял неподалеку. Мы еще раз прочитали адрес на заборе, сверились с бумажкой, которую держал в руке Севка.

– Пришли, – сказал он коротко.

А Дуня с отчаянием спросила:

– Неужели мы будем здесь жить?!

Дом, который нам сдали за пятьдесят долларов в месяц, мог служить съемочной площадкой фильма ужасов. Это была ветхая деревянная хибарка с заколоченными окнами и покосившимся крыльцом. Несколько минут мы стояли неподвижно, осматривая новое жилье.

– Зато дешево, – сказал Севка, нарушая напряженное молчание.

– И даже хорошо, что окна заколочены, – пришла я ему на помощь. – Дополнительная мера безопасности.

– Да, – мрачно подтвердила Дуня. – Ясное дело, отрывать доски он не станет. Плеснет керосинчиком, зажжет спичку, и все. Дело сделано.

Севка пожал плечами.

– Я не настаиваю, – сказал он. – Можешь искать жилье сама.

– Давайте войдем! – взмолилась я. – Пожалуйста!

Севка открыл калитку, пошел к шатким деревянным ступенькам. Осторожно попробовал одну ногой, наступил. Ступенька издала противный скрип.

– Ничего, выдержит, – прокомментировал Севка. Поднялся на крыльцо, распахнул хлипкую дверь, заглянул внутрь. – Здесь можно снимать фильмы про крепостную жизнь, – проинформировал он виноватым тоном.

Дуня снова вздохнула. Я схватила ее за руку и попросила:

– Пожалуйста. Хотя бы передохнем!

Дуня взглянула на мое лицо, перекошенное от боли, и сжалилась.

– Ладно, пошли.

В сенях пахло сыростью и мышами. Единственная комната встретила нас угрюмым сумраком. Севка нашел на стене выключатель, и тусклая лампочка, висевшая под низким потолком, озарила убогую обстановку. Я огляделась, усилием воли подавила тяжелый вздох. Дуня негромко произнесла:

– Да уж...

Я прохромала к столу, села на деревянную скамью и уложила левую ногу на длинную лавку. Дуня спросила:

– Где кровать?

– Не видишь? – удивился Севка. – Прямо перед тобой! – И он похлопал по боку огромной печки, занимавшей почти всю стену.

– Это кровать?! – ужаснулась Дуня.

– Это печь, – полез наверх Севка. – Но наверху есть уютное местечко, где обычно спят. Класс! Тут даже тулупчик остался от прежней хозяйки!

– С домашними насекомыми, – я нервно хихикнула.

Дуню передернуло.

– Я здесь не останусь, – сказала она.

– А куда денешься?

– Найду другой дом! Приличней этого!

Севка подошел к подруге, сочувственно положил руку ей на плечо.

– Во всей деревне удобства на улице, – сказал он.

– Что-о-о?!

Дуня обвела помещение затравленным взглядом, словно только что вспомнила о помещении под названием «санузел».

– Туалет на улице? – потрясенно повторила она.

– Хочешь жить – выдержишь, – процитировала я ее собственную фразу. – Нам придется привыкать к таким условиям.

– А для начала давайте позавтракаем, – предложил Севка и стал выгружать содержимое из пакета. – Девочки! Вы только посмотрите, какая прелесть!

Из пакета появилась литровая бутыль молока. Поверху плавал толстый слой сливок. Затем на свет появились кулек с пирожками, каравай хлеба, здоровенный кус розовой ветчины, банка с солеными помидорчиками, несколько вареных яиц, пачка соли, пластмассовый контейнер с творогом и большая банка сметаны.

– Видали! – Севка хвастливо указал на свои трофеи.

Я схватила пирожок, затолкала его в рот целиком. Еще теплый!

– У-у-у, – застонала я от удовольствия.

– С чем? – деловито поинтересовался Севка.

Я с трудом проглотила почти не разжеванную массу и пробормотала:

– С рисом и печенкой.

Дуня подошла поближе, осмотрела припасы.

– Хоть бы газету догадался попросить, – сказала она брезгливо. – Полная антисанитария...

– Представь себе, я догадался, – ответил Севка.

Достал из пакета несколько старых газет и расстелил их на столе.

– И не только газеты, – продолжал Севка.

На стол были водружены прозрачные одноразовые стаканчики. А за ними появились пластмассовые столовые приборы, упакованные в небольшой целлофановый пакет.

– Тарелок не было, – отчитался Севка. – Придется купить.

Дуня вздохнула, смиряясь с неизбежным. Перешагнула через узкую скамью, села рядом со мной. С сомнением осмотрела свои руки, снова вздохнула. Достала из кармана носовой платок, вытерла пальцы.

– Ладно, – сказала она. – Давайте позавтракаем, что ли.

– Вот это мудро! – одобрил Севка.

Сел напротив нас, принялся нарезать ветчину маленьким пластмассовым ножом. Ножик ходил ходуном, гнулся в разные стороны, но свою задачу выполнил: кусок ветчины оказался разделанным на большие неровные ломти.

Дуня схватила аппетитный ломоть и жадно откусила половину.

– Боже мой! – сказала она с набитым ртом. – Что это?

– Это, сударыня, натуральный продукт, – объяснил Севка. – Дуня, возьми хлеб. Уля, ешь, ешь!

Дуня вдруг прекратила жевать. Поглядела на Севку испуганными глазами, спросила:

– Сколько ты заплатил?

– Угадай!

Дуня обвела продуктовое изобилие все тем же испуганным взглядом.

– Двести долларов, – предположила она неуверенно.

– Шалишь.

– Триста!

– Пятьсот, – раскололся Севка.

Дуня растерялась самым жалким образом.

– Пятьсот долларов за завтрак? Ты с ума сошел!

– Рублей, рублей, – пояснил Севка.

Дуня снова осмотрела стол.

– Все это за пятьсот рублей?!

– Так точно.

Дуня молча покачала головой. Немного подумала и снова с жадностью набросилась на еду.

После завтрака наше настроение немного поднялось. Мы разлили молоко по стаканчикам и принялись смаковать удивительный вкус «натурального продукта».

– Как вы думаете, аптека здесь есть?

– Точно! – спохватился Севка. – О главном забыли! Ульяна, ты как? Совсем обезножела?

Я подняла штанину. Щиколотка не только опухла. Она налилась неприятным багровым цветом.

– Думаю, мне лучше полежать, – сказала я.

Севка перебрался на нашу сторону, осторожно дотронулся до опухоли.

– Больно?

Я невольно всхлипнула и вытерла нос.

– Я не от боли плачу. Мне неудобно быть... балластом.

– Прекрати, – велела Дуня. – Никогда больше не произноси этого слова! Слышишь? – Она вдруг обняла меня за шею и шепнула: – Прости. Это же я заставила тебя прыгнуть.

– Ты хотела, как лучше, – возразила я.

– Значит, не сердишься?

У меня словно камень с души свалился. Я боялась, что Дуня злится на меня за идиотскую неловкость!

– Все будет хорошо, – пообещал Севка вполголоса.

Я кивнула. Конечно, хорошо. Когда-нибудь. Где-нибудь. Где нас нет.

Глава 21

Три дня пролетели незаметно.

Мы, как могли, навели порядок в нашей избушке: собрали все имевшиеся кастрюли-сковородки, отчистили от вековой копоти. Севка с Дуней проводили генеральную уборку, я, лежа на лавке, руководила процессом.

Спать на лавке оказалось не так-то просто: вроде на жердочке, но в первую ночь я дважды шлепнулась на пол. И мне ужасно не хватало матраса. Не пойму, на что жаловалась принцесса на горошине, имея под собой гору пуховиков. Лично мне хватило бы одной, самой тоненькой подстилки. Но, увы! Единственный имеющийся в избе тулуп пришлось постелить на печь. Иначе там невозможно было спать.

Но с неудобствами мы свыклись. А когда затопили печку, наша холодная каморка неожиданно стала вполне уютной. Огорчало только одно: уличный туалет и отсутствие водопровода.

– Мы что, так ни разу и не помоемся? – ворчала Дунька.

– Придется ехать в городскую баню, – отвечал Севка.

– Когда?

– Когда Улька поправится.

Мне стало стыдно из-за того, что я создаю Дуне столько неудобств. И я пообещала:

– Я быстро! Оглянуться не успеешь!

Как оказалось, не соврала. Моя нога потихоньку начинала приобретать нормальный вид. Простейшие аптечные средства дали незамедлительный эффект: боль отступила, краснота сошла, а опухоль начала потихоньку спадать.

Три дня мне пришлось пролежать на лавке почти без движения, зато на четвертый я поднялась, и мы втроем совершили небольшую ознакомительную прогулку по окрестностям. Больше всего обрадовал Дуню лес.

– Можно пострелять, – сказала она, кивая на гущу деревьев.

– Услышат, – возразил Севка.

– Ну и что? Зато научимся с оружием обращаться!

– Патронов мало, – напомнил Севка.

– Купим!

– Как хочешь, – сдался Севка.

А я спросила:

– Интересно, волки здесь есть?

Дунька не ответила, но разговоров об учебной стрельбе больше не заводила. Однако пистолет не выбросила.

Пистолет стал ее любимой забавой. Каждый день Дуня начинала с того, что аккуратно чистила оружие, заряжала его, взвешивала на руке, целилась в стену напротив. Она была одержима, как азартный игрок одержим рулеткой.

– Будь осторожна, – предупредил Севка. – Опасно держать дома заряженное оружие! Знаешь, как говорят в театре: если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем оно должно выстрелить!

– Здесь не театр, – ответила Дуня, прицеливаясь в стену. – У нас все гораздо серьезней.

– Рад, что ты это понимаешь.

Дуня опустила пистолет, обернулась и подозрительно прищурилась.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что сказал, – ответил Севка. – Ты не умеешь обращаться с оружием. Лучше от него избавиться.

Дуня аккуратно положила пистолет на стол и развернулась лицом к Севке.

– Ты что, не понимаешь, что это гарантия нашей безопасности?

– Нет, – возразил Севка. – Оружие в неумелых руках не гарантия безопасности, а дополнительный риск.

Дуня закусила губу, не отрывая от Севки мрачного взгляда. Потом повернулась ко мне, спросила:

– Что скажешь?

Я пожала плечами.

– Прости, Евдокия, но я согласна с Севой. Никто из нас не умеет толком обращаться с оружием. И потом, в деревне мы в относительной безопасности. Вряд ли этот ублюдок тут нас найдет.

– Ты уверена? – спросила Дуня. Я взглянула в ее сверкающие глаза и не смогла ответить. – Вспомните! Он нашел нас в больнице буквально через день! Почему он не может найти нас тут?

– Вполне возможно, что в прошлый раз его кто-то проинформировал, – напомнил Севка.

– Проинформировали раз, могут проинформировать дважды! – не сдавалась Дуня.

– На этот раз никто не знает, где мы находимся, – возразила я. – Ты же сама нас в окно прыгать заставила!

Дуня вздохнула и погладила холодную оружейную сталь.

– Не знаю, – сказала она. – Можете назвать меня психопаткой, но мне кажется, что он нас найдет. И очень скоро.

Мы с Севкой переглянулись.

Но, несмотря на временные трудности и редкие разногласия, жили мы в деревне так хорошо и спокойно, что потихоньку начали расслабляться.

О питании я даже не говорю. За небольшие, буквально символические деньги здесь можно было поесть так вкусно, что не хотелось думать об отъезде.

– Куплю домик в деревне, – говорила Дуня каждое утро, отпивая из стакана глоток свежего молока. – А что? Разве плохо?

– Ты, кажется, в Калифорнию собиралась, – напомнила я.

Дуня поставила стакан на стол и посмотрела на меня.

– Собиралась, – подтвердила она. – Только туда Ванька хотел. Гораздо больше, чем я.

Настала короткая мучительная пауза.

– Прости меня, – сказала я.

Дуня молча кивнула и допила молоко. Севка торопливо разрядил напряжение:

– Девочки, пойдем погуляем?

– Пойдем! – подхватила я.

Дуня отставила пустой стакан и первой поднялась из-за стола.

Ходить мне было уже не больно. Прогулки не затягивались только с профилактической целью.

– На тебе все подживает, как на собаке, – сделал вывод Севка вечером, осматривая мою ногу. – Выходит, ты цепко держишься за жизнь.

Я пожала плечами.

– Не я. Организм.

Севка перемотал мою щиколотку эластичным бинтом, поднялся на ноги и щелкнул меня по голове.

– Дурочка! Разве это не одно и то же?

Я промолчала. По-моему, не одно.

Севка забрался на печку, повозился, устроился поудобней. Следом за ним отправилась Дуня.

– Все! – объявила она. – Завтра едем в баню! Хочу помыться! И потом, я соскучилась по благам цивилизации. Хочу нормально одеться, нормально накраситься. Телевизор хочу посмотреть. Мы тут совсем заплесневели! Последних новостей не знаем! Может, эту тварь уже поймали.

Я приподнялась на локте, спросила, обращаясь в темноту.

– А как нам это узнать?

– Придется звонить следователю, – ответил Севка, не раздумывая.

– Ну да! – скептически отозвалась я. – Еще чего!

– Улька права, – подержала меня Дуня. – Я милиции не доверяю. Смотрите, что вышло в прошлый раз: не успели сообщить, куда переехали, как...

Дунька запнулась и замолчала. Я вспомнила бледное Ванькино лицо, багровые пятна на его шее и содрогнулась.

– Я не это имел в виду, – сказал Севка после неловкого молчания. – Сообщать, где мы находимся, конечно, глупо. Но можно же просто позвонить и спросить!

– Что спросить? – насмешливо перебила я. – Поймали маньяка или нет? Сев, если следователь делится с ним информацией, то нам он может ответить все, что угодно. Например, что его поймали и мы можем расслабиться. Мы расслабимся, и все.

Минуту царила напряженная тишина. Потом Севка спросил:

– Но в город-то мы поедем или нет? Хотя бы для того, чтобы помыться!

– Поедем, – ответила Дуня. – Дальше так жить невозможно. Полная антисанитария.

– Договорились, – побормотал Севка. И добавил сонным голосом:

– Все, девочки, давайте спать.

Я заснула не сразу. Лежала на лавке с открытыми глазами и думала о том, что Новый год мы так не отметили. И Рождество прошло незамеченным, а до конца каникул осталось чуть меньше недели. Интересно, что будет, когда каникулы кончатся и в колледже обнаружится нехватка подопечных? Вот суматоха поднимется! Если, конечно, уже не поднялась.

Попечителям есть за что сражаться. Пять тысяч баксов в месяц – солидная мотивация для беспокойства. Ради того, чтобы вернуть свои деньги, руководство колледжа не остановится ни перед какими действиями. Другое дело наши родители.

Ванькина мамаша и Маринкин папаша уже, конечно, в курсе, что нежеланное чадо больше никогда не создаст им трудностей. Интересно, что они чувствуют? Облегчение? Стыд? Угрызения совести?..

Еще мне хотелось узнать, что случилось с новоявленной мамашкой. Не то чтобы меня так беспокоил мой потенциальный братец, но все-таки как-то не по себе. Позвонить, что ли?.. Я тихо поднялась со скамьи.

– Ты куда? – спросил Севка.

– В туалет, – ответила я смущенно.

– Я провожу.

Севка спрыгнул вниз.

Несколько минут ушло на одевание. Раньше мне казалось, что привыкнуть к такому кошмару, как уличный туалет, я не смогу никогда. Ничего, привыкла.

Я накинула на себя куртку, незаметно нащупала мобильник. Все нормально, лежит в кармане, помалкивает... Только сейчас я сообразила, что за все это время мне никто не позвонил. Никто! Даже отец!

На глаза навернулись слезы. Я стиснула зубы и потрясла головой. Может, не стоит никому звонить? Никто ведь за меня не волнуется? Но совесть энергично вмешалась и напомнила: «Ты звонишь не потому, что за тебя волнуются. Ты звонишь потому, что сама волнуешься». – «За мамашку, что ли?» – огрызнулась я раздраженно. «И за ребенка!» – «Очень мне нужно, – попыталась отвертеться я. Но совесть оборвала мои жалкие отговорки на полуслове: «Кого ты пытаешься обмануть?!»

И я не нашлась, что возразить.

Мы вышли во двор. Севка протянул мне спички, деликатно сказал:

– Я на крыльце постою.

Я захватила коробок и отправилась в деревянную будку под названием «удобства». Достала мобильник, раскрыла тонкую крышку, и табло расцветилось яркими огнями. Негромко проиграла мелодичная трель. Не разрядился, надо же!

Я немного подумала и набрала номер Анны Никитичны. Разговаривать с родственниками мне совершенно не хочется. Они не горят желанием со мной общаться.

Анна Никитична ответила не сразу. Наверное, опять забросила мобильник в дальний угол. Она его постоянно забывает то в кармане пальто, то в хозяйственной сумке.

Наконец гудки прекратились, и запыхавшаяся домоправительница неуверенно спросила:

– Уля? – Мне показалось, что в голосе Анны Никитичны послышались нотки облегчения. – Ну, слава богу! А то я уже не знала, что делать! Ты где?

– Мы с ребятами отдыхаем, – ответила я уклончиво.

– Где?

Я помолчала, прикидывая, говорить или не говорить? Решилась:

– Мы сняли дом в Окулове.

– В деревне? – растерялась Анна Никитична. – Что вы там забыли?

– Экологический туризм, – объяснила я. – Пьем парное молоко, едим парную телятину. В общем, наслаждаемся жизнью. Дома все в порядке?

– Все более или менее.

Я сделала над собой усилие и выдавила:

– Как... Ира?

– Все хорошо, – ответила Анна Никитична. – Обошлось, слава богу. Ира уже дома.

Я ощутила невольное облегчение.

– А... отец?

– Тоже дома. Уже третий день.

Я прикусила губу. Он дома три дня и ни разу за это время не позвонил своей дочери? На глаза навернулись слезы. Я не сдержалась и сказала дрогнувшим голосом:

– Ну, ладно. Не буду вас задерживать.

Домоправительница немного помолчала и попросила:

– Приезжай домой.

– Нет, – отрезала я.

– Если боишься, что отец будет тебя ругать, то зря! – начала Анна Никитична, неверно истолковав мой отказ. – Ира ему ничего не рассказала про тот случай....

– А мне плевать, что Ира ему рассказала! – перебила я яростным полушепотом. – Я перед ней ни в чем не виновата! Не делала я этого, ясно?!

– Ясно, ясно! – поспешила успокоить меня домоправительница. – Тогда тем более приезжай...

– Нет! – отрезала я и отключила аппарат.

Достала из кармана спичечный коробок, зачем-то чиркнула спичкой. Постояла несколько секунд, глядя на колеблющийся язычок огня, потом бросила спичку под ноги и вышла наружу.

– Порядок? – спросил меня Севка с крыльца.

Я не ответила.

Мы вернулись в дом, разделись и улеглись. Я долго лежала с открытыми глазами, обдумывая разговор.

Значит, Ира не стала ябедничать папаше. Интересно, почему? По-моему, она спит и видит, как меня лишают дочерних прав!

Я пожала плечами и, уже засыпая, вспомнила темную фигуру во дворе нашего дома, роющуюся в снегу под крыльцом. Вспомнила надпись на стене, сделанную кровавой краской, вспомнила скандал, из-за которого мы были вынуждены уехать. Кто же все это организовал?

Но ничего больше подумать не успела. Сон накрыл меня удушливым ватным одеялом.

За кадром

Гомер листал досье очередного участника марафонского забега «Первый день смерти». Евдокия Лопухина. Знаменитое имя, была такая дворянская ветвь. Кажется, в одну из представительниц этого рода был влюблен юный Лермонтов.

Гомер отложил листы, содержание которых уже успел выучить наизусть. Лопухина – единственный человек в компании, которого родители не сдали в интернат за ненадобностью. Хотя, если бы они остались живы, кто знает... Но это если бы да кабы. Реальность не допускает сослагательного наклонения.

А реальное положение дел выглядело следующим образом. Отец Дуни Лопухиной в начале девяностых занимался модным бизнесом – организацией финансовой пирамиды. Пирамида выросла на славу, чуть не переплюнув знаменитую «МММ». Когда количество вкладчиков перевалило за три миллиона, бойкий предприниматель попал в поле зрения криминала. То есть в поле их зрения он попал гораздо раньше и исправно платил «крыше» положенный процент. Но в этот раз на него наехали крутые уголовники с непомерными аппетитами. Неизвестно, что произошло между двумя бандитскими группировками, но машину Павла Лопухина обстреляли из автоматов: тогда это тоже было модно. Погибли все, находившиеся в машине: Лопухин, его жена и водитель. Выжила только семилетняя Дуня. Девочке повезло: Лопухин успел перевести капиталы за границу и вложить часть денег в хорошую недвижимость. Все это Дуня должна унаследовать по достижении совершеннолетия. Богатая наследница, идеал провинциальных Золушек и разорившихся принцев.

В сердце снова вгрызлась зубастая боль. Гомеру казалось, что рядом работает старая советская бормашина, и сердце вибрирует в такт сверлящему звуку.

«Валокордин перестает помогать, – отметил Гомер, забрасывая в рот таблетку. – Нужно переходить на сильнодействующие средства».

Его беспокоило, что сердце в последнее время болит все чаще. Ничего удивительного в этом нет, если учитывать, в какое дерьмо он умудрился вляпаться на старости лет. Неужели всего месяц назад, когда ему предложили участие в «спецпроекте», Гомер был на десятом небе от злой радости? Неужели он так сильно ненавидел этих несчастных, затравленных, никому не нужных детей? Как многое можно понять за какой-то неполный месяц!

Гомер мысленно сравнил «лабораторных мышек» со своей внучкой. Несложно понять, почему «золотая молодежь» беспрерывно демонстрирует миру голую задницу: их папы и мамы занимались чем угодно, только не своими чадами. Делали карьеру, зарабатывали деньги, устраивали личную жизнь, позировали для журнальных обложек, а дети... Дети росли, как саксаул в пустыне. Но Аня!.. У нее с детства было все, что может пожелать избалованная душа: любящий дед, хорошая мать, отец... недолго, но тоже был. Почему же она избрала образцом для подражания ровесников, обделенных самым главным – любовью и заботой?!

«Аня просто не знает всей подноготной, – подумал Гомер. – И, к сожалению, не узнает».

Он нахмурился и вернулся к текущим делам. Нужно составлять план смерти Дуни Лопухиной, а у него рука не поднимается это сделать. И сердце, все время болит сердце... Прав Одиссей: нельзя реагировать на все так остро. В конце концов, это не его дети! Головой Гомер это прекрасно понимал. Беда в том, что помимо желания он представлял на месте «лабораторных мышек» свою внучку. Господи, спаси и сохрани!..