Текст книги "Первый день смерти"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Карина Тихонова
Первый день смерти

Что наша жизнь? Игра!

Ариозо Германа

из оперы «Пиковая дама»

Пролог

Комната была освещена неярким светом узкого оранжевого торшера. Дальние углы тонули в полумраке, и только пространство перед камином выделялось ярким световым пятном. Трещали сухие дрова, высокое пламя облизывало кирпичную кладку. Перед камином на диване сидели двое мужчин и вполголоса вели неспешную беседу.

– Значит, остановимся на этой пятерке?

– Да, я думаю, что это оптимальный вариант.

Первый собеседник взял с журнального столика запотевший бокал с кубиками льда, подлил виски и снова откинулся на спинку дивана.

– А вас не смущает, что у детишек богатые родители?

Второй собеседник пожал плечами и тоже потянулся за бокалом.

– Знаете, не смущает, – ответил он, рассматривая янтарный напиток на свет пламени. – Даже забавно, как они выкручиваться будут. Я про детишек.

– Но все-таки...

– Родителей беру на себя. Им по большому счету на отпрысков наплевать.

Его визави слегка пожал плечами, уступая инициативу.

– Ну, если вы уверены... Значит, договорились.

Они замолчали, обдумывая предстоящее дело. В доме царила тишина, за окном танцевали неправдоподобно крупные, изящно вырезанные снежинки.

– Красиво, – сказал один из собеседников.

– Что? – не понял другой. Повернул голову, взглянул на окно, кокетливо затененное полукруглой атласной шторой. – А-а-а... Да, красиво, – согласился он с равнодушием человека, привыкшего жить в атмосфере комфорта и роскоши. – Вот сделаете все как надо, прикупите домик по соседству.

Второй собеседник тихо засмеялся.

– Ну, столько я на этом проекте не заработаю.

– Кто знает, мой дорогой, кто знает, – первый поставил бокал, так и не сделав ни глотка.

Второй тут же вернул на столик нетронутую выпивку. Словно решил в точности копировать действия своего визави.

– Значит, убираем четверых, оставляем одного...

– Или одну, – поправил его собеседник.

– Да, или одну, – терпеливо согласился первый. – Вы уже знаете, кто из пятерки останется в живых?

Второй отрицательно мотнул головой.

– Понятия не имею! Знаю, что обязательно умрет нищий выскочка, которому не место среди благополучных деток приличных родителей.

В голосе говорившего прозвучала едва заметная ирония. Собеседник бросил на него короткий испытующий взгляд.

– По какому принципу вы будете убирать участников? – спросил он после небольшого неловкого молчания.

Второй насмешливо хмыкнул и пожал плечами.

– По принципу орла нашего, сэра Чарльза!

– Какого еще сэра Чарльза? – не понял первый.

– Дарвина! – объяснил первый. – Помните главный принцип эволюции? Выживает сильнейший!

– Вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что все будет честно, – перебил его второй собеседник. – Никакого протекционизма! Никакого социального статуса! Кто сильней, тот и выживет, остальных – в расход. Но отправить их со сцены мы должны красиво. Я бы сказал – эффектно. В этом вся соль, иначе нет смысла затеваться, – завершил второй собеседник. Поднялся с дивана, слегка поклонился. – Разрешите быть свободным?

Первый досадливо поморщился.

– Господи, ну что за армейские выражения!

– А это и есть армия, – ответил первый. – Мы на войне, мой генерал.

– Вы имеете в виду нашу затею?

– Я имею в виду нашу жизнь, – ответил второй совершенно серьезно.

Первый собеседник тоже поднялся с дивана.

– Может быть, останетесь на ночь? Время позднее, да и дорогу, наверное, изрядно занесло. Я попрошу вашу маменьку, она приготовит комнату.

– Благодарю, – отказался гость. – Привык спать на собственном продавленном диване.

– Не пора ли отвыкать?

– Время покажет, мой генерал, время покажет.

Хозяин дома не стал настаивать. Молча протянул руку, гость так же молча ее пожал. Неторопливо повернулся и бесшумно исчез в сумраке огромного зала.

А хозяин снова уселся на диван, закинул ногу на ногу и взял со стола нетронутый бокал виски. Дождался, когда во дворе сипло чихнул автомобильный двигатель, и только после этого поднес к губам напиток, в котором звякнули почти растворившиеся льдинки.

– А он опасный сукин сын, – пробормотал мужчина после первого глотка и тут же испуганно оглянулся: не слышит ли кто? Комната была пустой и молчаливой. Хозяин успокоился, откинулся на удобную диванную спинку и сделал второй глоток. – Но может далеко пойти, – завершил он шепотом.

В камине коротко треснуло сухое полено, плюнуло веселыми злыми искрами. Хозяин подошел к окну, отодвинул штору.

На подоконнике медленно оседали крупные снежинки, похожие на холодные зимние звезды. Хозяин зевнул, задернул штору и направился к двери. В камине догорало последнее полено.

Глава 1

– Тема нашего занятия – «Портретное искусство Испании семнадцатого века».

– Ираида Игнатьевна, это записывать? – Борька наивно округлил глаза.

– Записывайте, Сирин, только вряд ли вам это поможет, – насмешливо ответила наша нелюбимая училка.

Ираида Игнатьевна по кличке Птеродактиль преподает в нашем колледже эстетику и историю искусств. Под эстетикой понимается изучение общих правил поведения в обществе. Ну конечно, как же без этого! Их просто обязаны знать детишки таких родителей, как наши! То есть способных выкладывать пять тысяч баксов ежемесячно за пребывание чада в комфортной колонии для малолетних преступников.

Не пугайтесь, я шучу. Наш колледж – обыкновенный интернат. В каком-то смысле он даже лучше обыкновенного интерната. В обыкновенном интернате не бывает одноместных комнат, обставленных хорошей итальянской мебелью, и санузлов, оснащенных итальянской сантехникой. Там нет столовой, похожей на ресторан с индивидуальным меню питания, нет двадцатиметрового бассейна с тремя дорожками, нет финской сауны, где пахнет цельным древесным массивом... В общем, простые интернаты не такие шикарные.

Еще у нас преподают сплошь профессора и доктора различных наук. Не знаю, для чего попечители понабрали такой крупнокалиберный штат, работать большинству из нас в этой и следующей жизни вряд ли придется. Скорее всего, тяжелые грозди знаменитых имен и трехэтажных званий предназначаются для ублажения наших богатеньких предков. Они по наивности считают, что их дефективные детки учатся в «сверхуглубленном» колледже. Бывают школы с углубленным изучением английского или математические спецшколы... А в нашем колледже все предметы «углубленные». Начиная с химии и заканчивая физкультурой.

То есть это предки так считают.

На самом деле наши педагоги предпочитают не обременять ни себя, ни нас. Мы давно выработали правила мирного сосуществования по принципу: «не трогай меня, я не трону тебя». Доктора и профессора, глядя в окно, монотонно отбарабанивают учебный материал. А мы стараемся не разговаривать в это время слишком громко и не мажем учительский стул суперклеем.

Хотя есть исключения. Например, мой хороший приятель Севка. Севка не относится к кругу «золотой молодежи». Его мать работает у какого-то богатенького придурка, возомнившего себя меценатом. Он и отправил Севку учиться за свой собственный счет. Спросите, какого хрена? Да он и сам не знает!

Ну, раскошелился бы на Сорбонну или Гарвард, раз уж Севка у нас такой умный! Нет, благодетеля жаба задушила. Вот и прибыл Севка в нашу спец-колонию для раскормленных придурков, которым, в отличие от него, не приходится думать о хлебе насущном. Каково ему приходится в нашей компании? Не знаю, не спрашивала, но догадываюсь.

Большинству моих одногруппников на Севкины чувства наплевать: это человек не их формата, считают они. И совершенно правильно считают, кстати. Севка в тысячу раз умнее, усидчивей, работоспособней и ответственней. Все эти качества для избалованных детишек особой ценности не представляют, чего не скажешь о профессорах и докторах. Севка – единственный человек в нашей группе, к которому преподаватели обращаются на лекциях. Так сказать, «луч света в темном царстве». Он единственный человек, разговаривая с которым они не морщатся, словно под носом у них оказалось тухлое яйцо.

Тухлые яйца – это мы. Хотя некоторые из нас, по словам педагогов, не окончательно потеряны для общества.

– Егорова, ведь вы могли бы хорошо учиться! – горестно заметил как-то наш историк. – Почему вы занимаетесь только теми предметами, которые вам нравятся? Почему не работаете над собой?

Я пожала плечами и честно ответила:

– Потому, что скучно!

Историк сник и пробормотал что-то про пресыщенность и падение Рима, я не разобрала. Но, в общем, он прав. Я занимаюсь только тем, что мне нравится, остальное игнорирую. К примеру, химию. Наша педагогичка поставила мне тройку за полугодие. Я так сильно удивилась, что пришла к ней и спросила: «За что такая оценка?» Не подумайте, что я претендую на что-то большее! Совсем наоборот! Мои знания по химии сводятся к одной-единствен-ной формуле Н2О. А что означает слово «валентность», я до сих пор не понимаю.

– Вы недовольны? – осведомилась химичка.

– Наоборот, – ответила я честно. – Не поняла, чем заслужила такой высокий балл!

Химичка вздохнула:

– Результат сложился из оценок двух семестров, – объяснила она. – В первой четверти я поставила вам двойку, во второй – единицу. В результате получилась тройка за полугодие.

– Понятно, – ответила я и поинтересовалась: – А нельзя мне во второй четверти поставить двойку? Чтобы в полугодие вышла четверка?

– Нельзя, – хладнокровно отрезала химичка. – Двойку вы пока не заработали.

– Понятно.

– Рада, что вам хоть что-то понятно, – съязвила Таисия Петровна.

В общем, преподавательница вышла сухой из воды.

Я-то понимаю, что тройка – это тот самый проходной балл, который обеспечивают пять тысяч долларов в месяц. Ну и ладно! Великая важность, тройка по химии! Можно подумать, химия мне в этой жизни пригодится! Короче говоря, мой полугодовой аттестат выглядит вполне прилично: одна пятерка, четыре четверки и куча троек.

Пятерка у меня по истории, и я этой оценки немного стесняюсь. Учиться на «отлично» в нашем избранном обществе как-то не принято, и две мои подружки уже не раз и не два подкололи меня по этому поводу. Я неловко отбивалась, типа того, что результат сложился из тройки в первой четверти и двойки во второй, но это не помогло. Шило в мешке не утаишь: история мне нравится. За прошлое полугодие я перелопатила не только учебники, но и кучу внеклассной литературы. Что делать? Говорят, слабости были даже у великих людей, чего уж на меня-то кивать!

– Егорова, повторите, что я сейчас сказала...

Я очнулась и ответила, не вставая со стула:

– Вы говорили про портреты.

Ираида подняла выщипанные брови:

– Про какие портреты?

– Про испанские. То ли семнадцатого, то ли пятнадцатого века... Точно не помню.

Ираида фыркнула:

– Ну, да, – сказала она, обращаясь в пространство. – Семнадцатый или пятнадцатый век... Разница-то небольшая, верно, Егорова?

Я пожала плечами:

– В масштабах вечности небольшая.

Ираида скривила тонкие губы:

– Вы думаете, у вас в запасе вечность?

– Я рассчитываю лет на пятьдесят – шестьдесят.

Ираида не нашла, что возразить, и вернулась к скучной бубнежке.

Иногда мне бывает интересно: почему она обращается к нам на «вы»? Она же всех нас терпеть не может! Впрочем, как и мы ее.

Хотя почти все преподы обращаются к нам на «вы». Но они «выкают» потому, что хорошо воспитаны, а Ираида словно издевается, как бы подчеркивая наше ничтожество. Может, конечно, мы действительно ничтожества, но судить об этом явно не Ираиде. А кому? Не знаю. Господу богу. На меньшее я не согласна.

Ираида бубнила что-то про великого испанского живописца Диего Веласкеса, а я, подперев рукой щеку, разглядывала нашу группу. Все мы очень разные, но попали в этот интернат по одной общей причине: мешали жить нашим родителям.

К примеру, Левка Дрегуш – внебрачный сын эстрадного динозавра. Его мать умерла три года назад. Левка остался один. Взять его к себе папаша не пожелал, откупился от нечистой совести щедрым содержанием. Левка никогда не ездит на каникулах к отцу; официальная семья не приглашает. Зато он исколесил полмира на папины деньги и искупался в трех океанах из четырех существующих. Такой статус-кво его вполне устраивает.

– Дрегуш, вы меня слышите? – спросила Ираида.

– Слышу.

– Чем вы занимаетесь?

– Рисую, – честно ответил Левка.

У него ярко выраженный художественный дар, который явно нуждается в «углубленных занятиях». К несчастью, в нашем колледже такой предмет, как рисование, отсутствует. Зато присутствует черчение, которое Левка ненавидит еще больше меня.

– Если вы не прекратите заниматься посторонними вещами на моей лекции, то ваше эпическое путешествие из Петербурга в Москву повторится в обратном направлении. Вы меня поняли?

– Понял, – ответил Левка, не отрываясь от рисунка.

Отправят его назад, в Питер, как же! Так наши попечители и отдадут пять тысяч баксов в месяц! Все эти разговоры – профилактика в чистом виде, в которую не верим ни мы, ни педагоги.

Я усмехнулась и подперла рукой другую щеку.

А вот моя подружка Маринка, для своих – Маруська, сидит, бедолага, ковыряет в носу, задумчиво глядит в окно. Не иначе, замышляет какую-то подлость. Ее папашу еще в советские времена послали куда-то далеко и конкретно: то ли в Люксембург, то ли в Лихтенштейн, вечно путаю. Послали не просто так, а представлять нашу великую страну на дипломатической арене. Папаше работа нравится, Люксембург или Лихтенштейн нравится еще больше, и уезжать оттуда ему не хочется. А Маринка, честно говоря, та еще оторва. Может создать у обитателей цивилизованного мира превратное впечатление о духовности русской девушки. Вот папаша и решил задачку простым и надежным способом: сплавил дочку в интернат. В гости к папаше Маринка не ездит, зато они вместе проводят папашин отпуск... подальше от Люксембурга или Лихтенштейна. В этот месяц Маринка запугивает папашу до такой степени, что тот готов платить любые деньги, лишь бы не видеть дочь еще одиннадцать месяцев. Девушка – экстремалка по натуре, что тут поделаешь? Я это понимаю, ее папаша – нет.

– Егорова, что с вами? – резко спросила Ираида. Я вздрогнула, отняла руку от щеки и ответила:

– Ничего. Просто задумалась.

Ираида сняла очки и посмотрела на меня злыми выпуклыми глазами.

– Что? – переспросила она, как бы не веря своим ушам.

Я вздохнула. Остроты нашего птеродактиля так предсказуемы! Тем не менее я не стала ломаться и послушно повторила:

– Я задумалась.

Ираида нарочито озабоченно всплеснула руками.

– То-то я смотрю, вас просто перекосило от напряжения! Будьте осторожны, деточка, задумываться опасно. Особенно для вашего неокрепшего ума. Может отказать окончательно.

– Новый купим, – парировала я. – Японского производства. У них все безотказное.

Севка незаметно пнул меня в бок, а я наступила ему на ногу.

Ираида минуту посверлила меня пристальным взглядом, но так и не нашла достойного ответа. Ее остроты обычно носят характер домашних заготовок. Знаете, эдакие полуфабрикатики, которые разогреваются и подаются по случаю прихода гостей.

Ираида презрительно фыркнула, протерла стекла очков и собралась продолжить свое занудное повествование. Но тут, к нашему общему облегчению, прозвенел звонок.

– Свободны, – поспешно уронила Ираида.

Не знаю, кто больше обрадовался свободе: она или мы. Потому что это был последний урок в четверти.

Впереди каникулы. И Новый год.

Глава 2

– Ну ты и клизма, – сказал мне Севка.

– Не зуди, – огрызнулась я. – И так голова болит.

– Идете? – спросила Маринка, возникая у нашего стола.

– Вообще-то я не голодная...

– А я голодная, – сказала Маринка и решительно подхватила меня под локоть. – Давай, давай, шевели коленками! Вообще жопу таскать разучилась!

Севка подхватил меня с другой стороны, и мы побрели в столовую. На обед.

– Объясни мне, чего ты выпендриваешься? – спросил Севка.

– Ты о чем?

– О том! О портретах то ли пятнадцатого, то ли семнадцатого века! Кто нам на прошлой неделе вещал об эпохе великих географических открытий? Кто нам разложил историю Испании семнадцатого века в лицах и подробностях?

– Да ладно, – сказала я примирительно. – Мне хотелось дать птеродактилю повод пошутить.

– Не пойму, о чем речь, – заинтересовалась Маринка нашим разговором.

– Тэйкет изи, – ответила я.

– Чего-чего?

Я засмеялась:

– Англичане советуют. Типа, не бери в голову.

– Интеллектуалка, блин, – проворчала Маринка. – Сразу не могла сказать?

– По-английски короче. И звучит приятно.

– Девки, прекратите придуриваться, – оборвал нас Севка.

Мы засмеялись и прекратили.

Маринка говорит по-аглицки гораздо лучше, чем я по-русски. Она довольно долго жила то ли в Люксембурге, то ли в Лихтенштейне, где помимо английского языка освоила немецкий и французский. Все это было давно, еще до того, как дипломатический папаша объявил дочку персоной нон грата. Языки Маринка не забыла, но очень любит прикинуться эдаким валенком: типа, не бей лежачего. Наша англичанка ставит ей тройки, в полной уверенности, что делает большое одолжение попечителям. Не знаю, почему, но Маринку это прикалывает. Как гласит одна немецкая поговорка, «у каждой зверюшки свои игрушки».

– Девки, вы же умные, – попрекнул нас Севка. – Чего вы этого стесняетесь, понять не могу? Маринка, у тебя три языка в загашнике! Улька, ты книжки запоем читаешь!..

– Остынь, пришли уже! – огрызнулась я и шепотом добавила: – Не дай бог, другие услышат.

Наша столовая представляет собой овальный зал, стены которого окрашены в приятный глазу цвет слоновой кости. Белые двери отделаны золотым орнаментом, шторы, обивка стульев и ковровое покрытие светло-оливковые. Все выглядит скромно и достойно. Во всяком случае, наши предки так считают. А то, что хорошо для них, должно быть хорошо и для нас.

– Где они? – спросила Маринка, окидывая взглядом просторный зал.

– Вон, – ответил Севка и указал подбородком в противоположный конец зала: – Протри свой глаз с катарактой! Во-он, слева, возле стены!

– Сто раз им говорила, чтоб в углу не садились! – завелась Маринка, но мы не стали слушать.

Подхватили ее под руки и поволокли к столику, занятому нашими друзьями.

Дунька и Ванька приветствовали нас поднятыми руками.

– Вы чего, блин, совсем тупые?.. – начала Маринка раздраженно. – Просила же: в угол не забивайтесь! Как тут впятером сядешь?

– Ничего, ты стройная, поместишься, – ответила Дунька миролюбиво. – Не хочу светиться в центре.

Мы расселись вокруг стола. Маринка немного поерзала на стуле и растолкала локтями соседей.

– Подвиньтесь! У меня клаустрофобия!

– Заткнись! – оборвал ее Ванька. – И так тошно!

Маринка открыла рот, чтобы достойно ответить, но тут же его закрыла. К нам приближалась училка по русскому языку. В руках у нее были талончики заказов, на которых мы пишем, что хотим есть на завтрак, обед и ужин.

– Стаковская!

Маринка подняла на училку угрюмый взгляд.

– Как пишется слово «солянка»?

– С, а, л, я...

– Стоп! – Училка мученически вздохнула. – Найдите проверочное слово! – велела она.

– Сало, – не раздумывая, ответила Маринка.

Дунька сдавленно прыснула.

Училка снова вздохнула:

– Вы безграмотная, наглая, самоуверенная... – Она поискала существительное, но видимо, не нашла ничего цензурного и сухо объяснила: – Солянка пишется через «о». От слова «соль». Понимаете?

– Нет, – ответила Маринка.

Севка наступил ей на ногу. Но Маринку это не остановило:

– А как быть с рассольником? Два блюда с одним проверочным словом? Вообще никакой фантазии...

– Вам, Стаковская, нужно недельку-другую поработать на разгрузке вагонов... – оборвала ее училка. Обвела нас неприязненным взглядом и завершила: – Отправить бы вас на лесопилку, чтобы поменьше острили. Всех, кроме Севы. Понять не могу, что он делает в вашей компании?

– Мы можем приступить к трапезе? – осведомилась Маринка дипломатичным тоном.

Училка окинула ее взглядом с головы до ног, брезгливо поджала губы и отошла. Севка покачал головой, но от комментария воздержался.

К нам подкатили столик, уставленный тарелками. Раньше в столовой царило демократичное самообслуживание, но золотая молодежь так резвилась на раздаче блюд, что кое-кто обварился горячим супом. Эксперимент не увенчался успехом, и попечители ввели ресторанный сервис.

– Приятного аппетита, – пожелала новенькая девчонка-официантка. Она была примерно нашего возраста, лет семнадцать-восемнадцать, не больше.

– Спасибо, – ответил вежливый Севка.

Девушка неуверенно улыбнулась и покатила столик дальше.

– Вань, ты чего такой мрачный? – спросила я. – Предвкушаешь каникулы?

История Ваньки – зеркальная копия моей. Его мать, преуспевающая деловая женщина, пять лет назад скоропостижно вышла замуж за студента коммерческой академии. Студент продулся со счетом тринадцать-ноль, то есть Ванькина мамаша старше его новоявленного папаши ровнехонько на тринадцать лет. После свадьбы взрослый сын стал раздражать ее орлиный взор, и Ванька отправился в нашу шикарную спецколонию. Правда, ему дали право появляться дома два раза в год: на зимних и летних каникулах. Зимние каникулы Ванька не любит особенно яростно, – в это время вся благородная фамилия собирается у домашнего очага и Ваньке приходится вкушать семейное благополучие в больших количествах. От этого у него случаются припадки типа эпилепсии, которые заботливые родители считают симуляцией. Летом все гораздо проще, потому что Ванька остается дома один: родители путешествуют по свету в поисках приключений.

– Тэйкет изи, – сказала Маринка с безукоризненным произношением, но Ванька не развеселился.

– Хочешь, поехали ко мне? – предложила я. Ванька хмуро покосился на меня и буркнул:

– Можно подумать, у тебя другая программа.

Четыре года назад мой овдовевший папаша женился на девице двадцати лет от роду. Годик мы с новоявленной мамашкой выясняли, кто в доме хозяин, а когда выяснили, я оказалась в интернате.

– Братва, кончай ныть! – раздраженно приказала Дунька. – Слушать тошно!

– Тебе хорошо говорить... – начала Маринка и тут же прикусила язык. Может, она и циничная, но не настолько.

Маринка озвучила наши тайные мысли. Мы отчаянно завидуем Дуньке. Можно сказать, она единственный нормальный человек в нашей компании.

Десять лет назад машину, в которой Дунька с родителями возвращалась с дачи, обстреляли из трех автоматов. Выжила только семилетняя Дунька, хотя и провалялась в больнице больше года. Других родственников у нее не осталось, зато остались большой наличный капитал и нехилая недвижимость за бугром. Все это Дунька унаследует меньше чем через год, после чего собирается завершить свое образование, бросить спецколонию и отбыть в солнечную Калифорнию. Впрочем, я завидую совсем не этому. Я завидую, что Дунькины родители не сплавили ненужную дочку в интернат. Подозреваю, остальные завидуют тому же. Хотя кто знает? Может, не сплавили, потому что не успели?

– Нам осталось продержаться меньше семи месяцев, – рассудительно произнесла Дунька.

– А потом? – поинтересовался Ванька.

– А потом, мой драгоценный, мы с тобой поженимся и переедем из этой долбаной страны туда, где есть море и много-много солнца.

– На свадьбу позовете? – спросила Маринка, наворачивая солянку.

– И не только. Усыновлю всех и увезу с собой.

– Не дадут, – пожалел Ванька. – При живых родителях... – Он вдруг оживился. – Слушайте, братва, а давайте их поубиваем на фиг?

– А что? – подхватила Маринка. – Это идея! Поубиваем! Знаете как? Обменяемся родителями! Ты, к примеру, убиваешь моего папашку, а я твоего.

– Зачем? – не понял Ванька.

– Затем! Чтоб нас не вычислили! Будут искать того, кто имеет мотив, а у тебя к моему папаше претензий никаких! И у меня к твоему! Понял, да?

– Толково! – восхитился Ванька. – Сама придумала?

– В кино видела, – беспечно ответила Маринка. – Триллер этого, как его... Хичкока.

– Заткнись! – не выдержал Севка. Бросил ложку и свернул салфетку, разложенную на коленях. – Слушать противно, – добавил он потише. – Сидят избалованные раскормленные идиоты и развлекаются. Блин, мне бы ваши проблемы!

– Давай меняться! – воинственно предложил Ванька, в свою очередь бросая ложку. – Забирай себе моего папашу, который старше тебя на восемь лет! Я посмотрю, как ты запоешь через месяц-другой!

– Зато у тебя нет никаких других проблем!

– Зато у тебя есть нормальная мать!

– Хватит! – крикнула Маринка.

В столовой воцарилась тишина. Все умолкли и обернулись на нас. Маринка подняла руки, словно собралась сдаваться.

– Я пошутила, – объяснила она.

Я не поняла, для кого она это сказала: для нас или для всех остальных.

Мы вернулись к своим тарелкам. В столовой восстановился ровный гул голосов, изредка прерываемый громким хохотом.

Ванька понуро взял ложку.

– Так, какие у нас планы? – спросила я. – Маринка едет ко мне, кто еще? Приглашаю всех!

– А тебе папочка разрешит нас пригласить? – недоверчиво поинтересовался Ванька.

– А кто его спрашивать будет? – ответила я вопросом на вопрос. – Поставлю перед фактом! Не выгонит же он на улицу родную дочь с друзьями!

– Не знаю, как твой папашка, а мой точно выгонит, – печально произнес Ванька. – А как отреагирует твоя новая мамашка?

– Наверное, забьется на полу в судорогах... Да кого это интересует? Кто она такая, чтобы я на нее реагировала? Приживалка дешевая! Нашла спонсора! И папахен хорош! Лох! Развели, как пацана!..

Я раздраженно насупилась. Минуту за столом царило напряженное молчание. У всех по шкафам запрятаны свои скелеты.

– Вообще-то, это идея, – осторожно сказала Дунька. – Вместе каникулы проще пережить.

– А если твои предки нас выгонят? – настаивал Ванька.

Я пожала плечами.

– Вернемся в интернат! Отсюда точно не выгонят! За такие-то деньги!

Маринка промокнула салфеткой губы и бросила ее на стол.

– Мне идея нравится, – объявила она. – С одной поправкой: если твой папашка нас выставит, сюда мы не вернемся.

– А куда денемся? – поразился Ванька.

– Неважно! Куда угодно! Мир большой, были бы деньги! – Маринка что-то озабоченно прикинула в уме и объявила:

– У меня почти две тысячи зеленых!

Ванька порылся в карманах.

– У меня почти ничего, но если мамуля узнает, что я не приеду на каникулы, она на радостях меня озолотит!

– У меня денег нет, – торопливо бросил Севка.

– И не надо, – ответила я. – У тебя другие достоинства. Пусть за бюджет отвечают новые русские.

– Ладно, плачу за всех, – решила Дунька. – У меня на кредитке почти десять тысяч!

Мы радостно зааплодировали. Дунька царственно склонила голову.

– Мне уже хочется, чтоб твой папочка выставил нас из дома! – призналась она.

– Мне тоже, – подхватил Ванька.

– И мне, – не остался в стороне Севка.

– И мне, – встряла Маринка.

Я вспомнила ангельское личико новоявленной мамочки и вздохнула:

– Мне тоже.

– Слава богу, нашли консенсус, – подвела итог Дунька.

– Выбирай слова! – посоветовал Ванька. – Если остальная братва услышит, как ты выражаешься, тебе устроят темную!

– Не устроят, – ответила Дунька. – Братва таких слов не знает. Подумают, что я выругалась.

Идея притащить домой свою ораву пришла ко мне внезапно, прямо за обеденным столом. Каникулы для всех нас хреновое удовольствие. Дунька правильно заметила: вместе легче их пережить.

За кадром

Звонок телефона оторвал мужчин от обеда. Пожилой вытащил из кармана мобильник, взглянул на определитель:

– Весь внимание.

Телефонный собеседник говорил долго. Пожилой мужчина достал ручку, чиркнул что-то на бумажной салфетке и коротко ответил:

– Я подумаю.

Бросил мобильник на стол и проинформировал приятеля:

– Планы меняются. Детишки собираются отдыхать всем скопом на даче.

– Как это? – озадачился его сотрапезник, выглядевший значительно моложе. – И что нам теперь делать?

– Перестраиваться. Помнишь такое слово, не к столу будет сказано? Придется придумать, как выкрутиться.

Молодой отодвинул тарелку, взял салфетку, прочитал записанный на ней адрес.

– Асаково? Это дом бывшего партийца?

– Точно, – подтвердил пожилой. – Детишки собираются в гости к Ульяне Егоровой.

– Может, провернем дело на новом месте?

– Нив коем случае! – отрезал пожилой. – Гадить в родительских домах – все равно что плевать против ветра! Детишек они, может, и не любят, а себя очень даже! Ладно, будем перестраиваться по ходу дела. Для начала внедрим тебя на работу в благородное семейство.

– Кем?

– Штатным любовником, – усмехнулся пожилой. – Заодно оправдаешь псевдоним... Адонис.

Названный именем греческого красавца мгновенно вспыхнул:

– Не остри, Гомер! Она не в моем вкусе!

– Ты про дочку или про мачеху? – поинтересовался пожилой и тут же успокоил: – Не мельтеши, тебя предупреждали, что интим исключен. Посмотришь, послушаешь, последишь за детишками. А я пока придумаю, что делать дальше.

– Каким образом ты меня туда пристроишь?

– Не твоего ума дело. – Гомер сосредоточенно сверлил взглядом точку на замерзшем оконном стекле. – Машину водишь? Отлично. Значит, станешь водителем.

Адонис скривился:

– В такой холод? Пускай платят за вредность!

Гомер оторвался от созерцания заледеневшего окна и перевел взгляд на молодого нахала. Тот ответил независимым взглядом. Молчаливая дуэль длилась не больше нескольких секунд, первым сдался Гомер. Что-то буркнул под нос, как старый уличный пес, и опустил глаза. Адонис ухмыльнулся. То-то. Многолетний тест-драйв на выживание, пройденный в столице, учит самозащите лучше любых восточных единоборств!

Бедный амбициозный провинциальный парень явился в столицу с одним козырем: неотразимой внешностью. Не бог весть какая карта, но все же шанс... Скучающие богатенькие дамочки иногда обновляют коллекцию игрушек.

Адонис встал на дорожку, пройденную до него тысячей приезжих: сначала, как водится, честно искал работу. Был распространителем лечебной косметики, сидел на процентах, стоптал не одну пару подошв, бегая по поручениям, плавился на жаре и замерзал в зиму. Еле-еле сводил концы с концами, отказывая себе во всем, кроме самого необходимого, пока не понял: работа – кидалово. Выбросил осточертевшую лечебную косметику в ближайший мусорный бак и пристроился продавцом-консультантом в магазин оргтехники. Платили стабильно, иногда даже баловали премиальными, но инфляция съедала прибавку еще до того, как она попадала в руки.

Он жил в съемной однокомнатной конуре на окраине города вместе с тремя такими же озлобленными и амбициозными мальчиками родом из Зажопинска. В свободное время носился по всевозможным модельным агентствам, пытаясь продать единственное достояние: внешность. Парень он был фотогеничный, ничего не скажешь, но не оказалось в нем главного – изюминки, которая отличает одно красивое лицо от другого, делает запоминающимся. Разные фотографы, поработав с ним разок, повторные приглашения не присылали. Таких мальчиков в Москве было очень-очень много, «ведро на рубль», как выразился один художник с пьяной откровенностью.