Текст книги "Первый день смерти"

Автор книги: Карина Тихонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Как бы сделать так, чтобы все поскорей закончилось?

Открылась дверь, Одиссей с разбегу заскочил в теплый салон.

– Готово? – спросил он у Гомера.

Тот молча протянул ему лист. Одиссей пробежал глазами короткие строчки и нахмурился.

– Очень плоско.

– Делаю все, что могу, – парировал Гомер.

Он очень наделся, что его уволят к чертовой матери, поэтому вел себя вызывающе. Но и на этот раз Одиссей не дал вывести себя из равновесия.

– Поиграйте с пистолетом, – приказал он.

– То есть? – не понял Гомер.

– Я имею в виду оружие, которое они купили. Пускай Лопухину убьют из этого пистолета. По-моему, будет очень эффектно.

– Но в нем холостые патроны! – брякнул Гомер. Тут же сообразил, что сказал глупость, покраснел и поправился: – Неважно. Я понял, что вы имеете в виду.

– К утру план должен быть готов, – сказал Одиссей и, не прощаясь, выскочил наружу. Захрустел снег, темнота скрыла фигуру в черной куртке.

Гомер нехотя взялся за дело. Он прекрасно понимал, почему Одиссей торопит с окончанием проекта. Во-первых, скоро закончатся каникулы и попечители обязательно заметят пропажу «золотой пятерки». Но это не самое главное. Психолог все настойчивей предостерегал их от непредсказуемого развития событий. Психика у девочки в неустойчивом состоянии, возможны осложнения. Какие, психолог не уточнил, но это было ясно и без него. У Дунечки Лопухиной медленно, но верно сносит крышу. Единственное, чем Гомер мог ей помочь – организовать быструю и по возможности безболезненную смерть.

Он постарался составить план таким образом, чтобы Лопухина не успела понять, что происходит. Под утро вернулся Одиссей, прочитал сценарий и недовольно скривил губы. От комментариев, однако, воздержался. Только заметил, выходя из машины:

– Мне все чаще приходится делать вашу работу.

Тогда Гомер не понял, что он имеет в виду. А когда понял, было уже поздно.

Глава 22

Чья-то рука осторожно потрясла мое плечо. Я моментально проснулась и вскочила на ноги.

– Что случилось?!

Дуня приложила палец к губам. Ее лицо белым пятном выделялось в темноте комнаты.

– Почему ты не спишь? – спросила я шепотом.

– Я видела Ваньку.

Я невольно вздрогнула и всмотрелась в глаза подруги.

– Во сне?

– Нет, – ответила Дуня спокойным мертвым голосом. – Он заглянул в окно и поманил меня пальцем.

По моим рукам поползли ледяные мурашки.

– Дунечка, это был сон.

– Говорю тебе, нет! – повысила голос подруга. Я схватила ее за руку и усадила на скамью. Дуня помолчала и шепотом договорила: – Я видела его лицо совершенно отчетливо. Он смотрел в окно и звал меня.

Я погладила Дуню по голове, лихорадочно соображая, что нам теперь делать. Это, конечно, еще не сумасшествие, но что-то очень близкое к нему. Нужно уезжать из этого дома. Завтра утром посоветуюсь с Севкой.

– Ложись спать, – сказала я.

– А Ванька?

Я невольно обернулась и выглянула в окно. Пусто. Темно. Тихо.

– Он больше не придет.

– А если придет?

– Просто не смотри в окно, и все будет хорошо.

Дуня молча встала со скамьи. А я еще долго лежала без сна, глядя в темноту за окном.

Утром меня разбудил Севкин голос.

– С добрым утром!

Я подняла голову, осмотрела наше убогое пристанище.

– Привет. А где Дунька?

– Не знаю, – Севка слез с печки, набросил на себя потрепанный тулуп. – Даже боюсь предположить.

Я тяжело вздохнула и сильно растерла щеки. Господи, до чего же я устала! Скорей бы умере...

Тут я оборвала себя и запретила додумывать эту мысль. Никаких капитуляций! Я же поклялась Дуньке!

– Давай-ка одеваться, – предложила я. – По-моему, поспать нам все равно не удастся.

Севка подхватил мятые джинсы, валявшиеся на полу, и запрыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину. Я поймала себя на том, что пялюсь ему в спину. Покраснела, спохватилась и быстро отвернулась.

Не время сейчас! Совсем не время!

Мы быстро собрались, накинули куртки и отправились на улицу. Раннее зимнее утро встретило нас сильным снегопадом. Я задрала голову, поймала несколько крупных снежинок и сказала:

– Странно, что с черного неба падает белый снег.

Севка затравленно посмотрел на меня, и я быстро отряхнула руки. Не хватало, чтобы парень решил, будто у меня сносит крышу. Ему и с Дуней забот хватает. Я сошла со скрипучего крыльца, подошла к кривой двери туалета, постучала и громко позвала.

– Дуня!

Никакого ответа.

Мы с Севкой переглянулись. В последнее время я часто ловила себя на том, что для общения нам достаточно одного взгляда. Никогда и ни с кем у меня не было такого взаимопонимания. Даже с дедом.

– Мне это не нравится, – сказал Севка. – Куда она делась? Пропала?

А я рассердилась и велела:

– Не каркай!

Севка суеверно сплюнул через плечо.

Я присела, рассмотрела свежий снег, заметавший следы Дунькиных сапог.

– Смотри, – позвала я Севку. – Она вышла со двора!

– С ума сошла, – пробормотал Севка.

– Не говори, – поддержала я. – Куда она могла намылиться с утра пораньше?

Севка подхватил меня под руку и молча поволок к калитке. Я не сопротивлялась. Сердце вдруг начало выбивать тревожную барабанную дробь, как в цирке перед смертельным номером.

Мы с Севкой выскочили на улицу. Здесь Дунькины следы были видны не так отчетливо, как во дворе: их уже довольно сильно припорошил снегопад.

– Она пошла к лесу, – определил Севка.

– Зачем? – спросила я.

Мы остановились и уставились друг на друга. Севка снова подхватил меня под руку, и мы рванули к околице деревни, за которой начинался темный лесной массив.

«Черт! – подумала я в смятении. – Она с ума сошла! Без всяких аллегорий! Тронулась, как мартовский заяц! Что же нам теперь делать?»

Тут я вспомнила про волков и боязливо спросила Севку:

– Как ты думаешь, это опасно?

– Ты про хищников? – уточнил Севка. – Вряд ли волки подойдут близко к человеческому жилью. Хотя кто их знает... Если оголодают...

Я на секунду остановилась, потому что у меня перехватило дыхание. Потом схватила Севку за руку и понеслась так быстро, словно боялась опоздать на последний поезд.

– Уль, не волнуйся, – уговаривал меня Севка на бегу. – Дунька немного не в себе, но это ерунда. Ей нужно отдохнуть, все и образуется. А в лесу совсем не страшно. Вряд ли она зашла далеко. И потом, Дунька совсем не беззащитная овечка. Наверняка она прихватила пистолет...

Тут со стороны леса до нас донесся приглушенный хлопок, и мы оба замерли, как вкопанные.

– Видишь? – сказал Севка. – Тренируется, глупая!

Но у меня отчего-то болезненно сжалось сердце.

– Дуня! – закричала я протяжно.

Мне никто не ответил.

– Дуня! – повторил Севка мой призыв.

Тишина.

Я села на снег, не отводя взгляда от темной опушки.

– Уль, ты чего? – испугался Севка.

– Дуньку убили. Я это точно знаю.

Севка схватил меня за шиворот и поднял на ноги сильным рывком. Никогда бы не подумала, что у моего приятеля такая железная хватка.

– Прекрати! Только твоей истерики мне сейчас и не хватало! Пошли! Дунька стреляет по банкам! Ты в этом сама сейчас убедишься!

– Я не пойду, – ответила я. Ноги подкашивались, так и норовили предать хозяйку и сложиться пополам. – Дуньку убили! Я не хочу это видеть!

Севка отпустил мою куртку и стиснул зубы так, что по щекам заходили твердые желваки.

– Уля, у тебя истерика, – сказал он, стараясь не повышать голос. – Ты сама это понимаешь?

Он схватил меня за щеки, рывком подтянул к себе и вдруг яростно поцеловал в губы. Я вырвалась, хватая воздух ртом, как утопающий.

– Идем, – приказал Севка и пошел вперед. Я двинулась за ним, как лунатик, спотыкаясь и падая.

Так мы дошли до самой опушки. Севка остановился, окинул окрестности внимательным взглядом. Пусто.

– Дуня! – крикнула я.

Голос улетел вперед, запутался в чаще и не вернулся обратно.

– Стой здесь, – велел Севка. – Я пойду посмотрю.

– Нет, – сказала я. – Мы пойдем вдвоем. Я не сойду с ума. Я ко всему готова.

Севка двинулся вперед. Я пошла следом, стараясь ступать след в след. Рядом с нашими следами виднелись другие: почти занесенные снегом. Следов было две пары: большие и маленькие. Маленькие принадлежали Дуньке, а вот кому принадлежали большие?..

Я шла следом за Севкой и гнала от себя любые мысли. Мозг объявил осадное положение и забаррикадировал себя от любых внешних раздражителей. Я уже понимала, что нас ждет, и собирала силы, чтобы не потерять рассудок.

Севка остановился. Я приблизилась вплотную и уткнулась лицом в его спину. Мне не хотелось выглядывать из-за его плеча. Мне хотелось только одного: проснуться.

– Уля, – произнес Севка незнакомым треснувшим голосом.

– Нет, – торопливо откликнулась я и обхватила Севку двумя руками. – Ничего не говори. Подожди минутку.

– Она может быть еще жива. Отпусти меня, – попросил Севка.

– Она не может быть жива, – отозвалась я. – Ты же прекрасно знаешь: по условиям задачи она должна умереть.

– Уля!

Я нехотя опустила руки, и Севка сделал шаг вперед. Я закрыла глаза и для большей уверенности уткнулась лицом в ладони. Если я ничего не увижу, то ничего не узнаю.

Послышался хруст снега и удаляющиеся шаги. Вот Севка остановился. Интересно, что он делает? Нет, не интересно... Я ничего не хочу знать. Снег снова хрустнул. Значит, Севка возвращается ко мне. Или это не Севка? Чьи-то руки дотронулись до моих ладоней.

– Сделай это быстро, – сказала я ровным голосом. – Я ничего не хочу видеть. Просто убей меня, и все.

– Уля! – позвал Севкин голос.

Чужие руки сделали попытку оторвать мои ладони от лица. Я молча сопротивлялась, отчаянно и яростно.

– Не трогай меня! – закричала я и упала на колени, по-прежнему плотно закрывая лицо.

– Нужно вызвать милицию, – сказал бесконечно усталый Севкин голос.

Я осмелилась открыть лицо, наклонилась и выглянула из-за Севкиных ног. В трех шагах от нас находился огромный заснеженный куст, а рядом с кустом лежала Дунька. Ее руки были подняты над головой, словно подруга просила пощады или собиралась сдаваться. Глаза открыты, волосы разметались по снегу. На куртке с левой стороны груди расплылось красное пятно. А рядом – пистолет, который Дунька купила на рынке. Тот самый «Макаров», который должен был спасти нам жизнь.

Я посмотрела на Севку.

– Нет, – ответил он на мой беззвучный вопрос. – Она не дышит.

Я глубоко вздохнула и легла ничком. Не потеряла сознание, не забилась в истерике, просто лежала на земле, закрыв глаза, и думала: «Как приятно прижиматься горячей щекой к холодному снегу! Как хорошо, что не нужно никуда торопиться! Как хорошо, что все наконец кончилось!»

Севка опустился на колени и лег рядом со мной. Минуту мы молчали, потом я с усилием оторвала себя от ледяной подушки. На себя мне было наплевать, но Севка!..

– Встань, – велела я.

Севка не ответил.

Я поднялась на ноги, наклонилась, схватила его за плечи и встряхнула изо всех своих слабых сил.

– Вставай! Слышишь? Я Дуньке обещала!

Севка не отвечал. Его голова безвольно болталась на шее, как у тряпичной куклы. Я перестала трясти тяжелое податливое тело, упала на колени. Подхватила Севкину голову и прижала ее к своему плечу.

Я не могу умереть. Сейчас не могу. Я обещала Дуньке.

– Севочка, – сказала я, как могла убедительно. – Нам нужно встать. Понимаешь?

Севка не ответил. Я немного подождала, потом подхватила приятеля под мышки и рванула на себя изо всех сил.

– А ну встать, трус! – закричала я так громко, что вспугнутая ворона ответила мне хриплым карканьем. – Встать! Кому говорят!

Я размахнулась и изо всей силы ударила Севку по лицу. Приятель охнул, схватился рукой за щеку. Его глаза ожили, обрели осмысленное выражение.

– Уль, ты чего?

– Ничего, – ответила я. – Нужно вызвать милицию. Вставай. Мобильник у тебя с собой?

Севка похлопал по груди. Достал из внутреннего кармана маленький плоский аппарат, вопросительно взглянул на меня.

– Звони сам, – сказала я и взглянула на мертвую подругу еще раз.

Только теперь я заметила, что рядом с Дунькой лежит белый бумажный квадратик, почти не видный на снегу. Надпись, сделанная черной пастой, резала глаза.

Я не стала подходить ближе. Я и так знала, что там написано. Всего одно предложение: «Третий день смерти».

За кадром

– Как вы могли?! – Гомер не сдержался и перешел на крик. Только сейчас до него дошел смысл фразы, сказанной Одиссеем рано утром. – Как вы посмели так перегнуть палку?! Зачем вам понадобилась эта отвратительная инсценировка с двойником?! Хотели, чтобы девочка перед смертью окончательно сошла с ума?!

Одиссей слушал молча, не отрывая пристального взгляда от лица собеседника. Раньше Гомера мог напугать такой прицельный взгляд. Сейчас – нет. Он твердо решил выйти из игры.

– Вы высказались? – осведомился Одиссей, когда Гомер остановился, чтобы перевести дыхание.

– Еще нет, – ответил тот и достал из внутреннего кармана куртки толстую пачку денег, перетянутую резинкой. – Возьмите. Я больше не желаю участвовать в этом... людоедстве.

Одиссей не прикоснулся к деньгам, зажатым трясущейся старческой рукой. Бросил взгляд на парней в наушниках и вполголоса предложил:

– Давайте выйдем из машины. – Гомер дернулся, но Одиссей внушительно предупредил: – Это в ваших интересах.

Гомер с трудом распахнул тяжелую дверь и выпрыгнул из салона. Одиссей вышел следом за ним и захлопнул дверь. Сунул руки в карманы, окинул взглядом окрестности деревни под названием Окулово.

– Значит, так, – начал он размеренно. – Сейчас вы засунете эти деньги себе... в карман. Потом сядете в машину и начнете составлять дальнейший план. Даю подсказку: после убийства Лопухиной сладкая парочка наверняка решит перебраться в город. Подумайте, как мы можем обыграть последнюю смерть. Это должно быть сделано очень красиво. К тому же у вас появится шанс расквитаться со мной за это... людоедство. Как идея? Греет душу?

– Нет, – ответил Гомер. – Я больше не напишу ни одной строчки. Хватит с меня этих гнусностей.

– Хватит чего? – переспросил Одиссей. – Гнусностей? Фу, как грубо! Скажите, когда вы дали согласие сотрудничать с компетентными органами и осведомлять их о настроениях коллег, как вы это называли?

Гомер задохнулся. Удар был сокрушительным и отправил его в нокаут.

Это произошло в начале семидесятых. Его тогда признали «выездным» писателем и стали включать в составы культурных делегаций. Сначала, как водится, они осваивали пути в братские социалистические страны. Болгария, Польша, Румыния, Венгрия, ГДР, Югославия... А потом его пригласили на беседу в одно очень серьезное ведомство, где прямым текстом предложили бартер: писатель осведомляет сотрудников ведомства о настроениях участников делегаций, а взамен получает возможность почти беспрепятственно передвигаться по миру.

Он не столько соблазнился, сколько перетрусил. К тому же выяснилось, что он должен дать не только устное, но и письменное согласие. Собеседник клялся, что подобная документация никогда не попадется на глаза мисс Общественности, но писатель хорошо понимал: эти слова – всего лишь тринадцать капель валерьянки на ведро воды. Гарантий нет и быть не может. Он открыл рот, чтобы твердо отказаться, и... согласился. Даже подписал согласие на сотрудничество. «Оставил автограф», как выразился собеседник с профессиональным юмором.

Несколько дней после этого разговора писатель ходил как во сне: не соображая, что происходит. Однако ничего страшного не случилось, молния не поразила, гром не оглушил. А через две недели его неожиданно включили в состав делегации, отправляющейся в Англию. И впечатления, полученные от поездки, перевесили неприятный осадок.

Нельзя сказать, что он регулярно стучал на коллег. Напротив, старался обходить острые углы и в доверительные беседы не вступал. Но один раз...

Даже через столько лет Гомера пробрала ледяная дрожь при этом воспоминании. Один из участников будущей поездки в Бельгию неожиданно проговорился, что собирается стать «невозвращенцем». Писатель промучился всю ночь, лихорадочно соображая: стукнуть или нет? И стукнул опять-таки не по идейным соображениям, а из чувства самосохранения. Вдруг откровенный разговор – только часть плана по проверке самого Гомера, а болтун – точно такой же внештатный осведомитель, как и он. Не зря же человеку даны такие привилегии!

Он утвердился в этой мысли и сообщил о разговоре «куратору». В полной уверенности, что собеседнику ровным счетом ничего не грозит. Ну, в крайнем случае, не пустят в Бельгию, подумаешь, большая важность!

Однако все получилось по-другому. Откровенного собеседника сунули в психушку, накачали психотропными препаратами и превратили в «растение».

– О чем задумались? – спросил Одиссей.

Гомер очнулся, взглянул на него безумными глазами.

– Вы не имеете права...

Он запнулся. Сердце прошила раскаленная игла. Гомер схватился за грудь, не отрывая от Одиссея широко распахнутых глаз. Красивое лицо стало уходить в темноту. «Странно, – успел подумать Гомер, – до ночи еще далеко»...

Он рухнул в снег плашмя. Одиссей рванул к упавшему, перевернул на спину, достал из кармана бесполезный пузырек с валидолом. Из машины выпрыгнули дежурные парни в наушниках.

– Что случилось? – спросил один.

Одиссей стоял на коленях, пытаясь втолкнуть в рот Гомера спасительную таблетку.

– Вызывайте «скорую», кретины! – отчаянно крикнул Одиссей. – Старику плохо!

Но Гомеру уже не было плохо. Ему было хорошо. Широко открытые глаза смотрели в серое зимнее небо, сердце перестала грызть сверлящая боль. Рядом с ним валялась толстая денежная пачка, аккуратно перетянутая резинкой.

Одиссей встал, отряхнул с колен налипший снег и выругался сквозь зубы.

Глава 23

Дальнейшие события остались в моей памяти рваными клочьями. Что-то сохранилось, что-то оказалось утерянным безвозвратно, как стертая компьютерная информация. После того как Севка позвонил по мобильнику, мы молча сидели на снегу и смотрели в сторону деревни, где начиналась обычная утренняя жизнь. Не знаю, о чем думал Севка. Мне казалось, я наблюдаю происходящее не просто со стороны, а из другого измерения. Как будто одной ногой я ступила на запретную территорию, откуда нет пути назад.

Потом из памяти выпал солидный отрезок времени. Помню, что вокруг суетились какие-то люди, толкали меня, просили подвинуться, отойти, не мешать... Кто-то что-то спрашивал, дергал за рукав, но я ничего не отвечала. Не хотела или не могла.

Почему-то в памяти занозой застряло лицо незнакомой женщины в вязаном пуховом платке. Женщина совала мне под нос чашку, из которой шел резкий аптечный запах валерьянки, и уговаривала:

– Выпей! Сразу легче станет!

И при этом смотрела на меня с такой жалостью, что мне хотелось ее ударить.

Отвечать не было сил, поэтому я просто резко оттолкнула ее руку. Вода выплеснулась на снег мутным пятном. Женщина тихо ахнула и попятилась. Кажется, она меня испугалась. «Ну и слава богу! Меньше приставать будет!» – подумала я раздраженно.

Просвет – темнота. Просвет – темнота.

Когда я вернулась в реальность и огляделась, то уяснила, что нахожусь в незнакомом теплом помещении. Не знаю, где, кажется, в чьем-то доме. Возможно, у соседей.

– Который час?

Севка молча указал взглядом на настенные часы. Половина второго.

– Дуню увезли?

– Увезли, – ответил Севка.

Я внимательно посмотрела на него. За прошедшие несколько часов приятель состарился лет на сто. Глаза провалились в глубокие ямы, нос как-то странно заострился, губы стали тоньше и сложились в узкую бледную полоску.

– Ты плохо выглядишь, – сказала я.

Севка повернул голову. Незнакомые чужие глаза взглянули на меня из окопов, вырытых на лице.

Я провела рукой по щекам, словно пытаясь определить, как могу выглядеть после всего, что с нами произошло. Ничего не поняла и спросила у Севки:

– Я очень страшная?

Севка молча обхватил меня за шею и прижал голову к своему плечу. Я закрыла глаза. Как же хорошо ничего не видеть! Спокойно, уютно... Просидеть бы так всю жизнь.

– Что делать будем? – спросил Севка шепотом.

Я пожала плечами, не открывая глаз.

– Как он нас нашел? – снова спросил Севка.

Я хотела снова пожать плечами. Но тут меня поразила дикая мысль, и я резко выпрямилась.

– Не может быть! – сказала я, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом.

– Ты о чем? – не понял Севка.

Я посмотрела на приятеля. У меня было такое ощущение, словно я вдруг прозрела.

– Я звонила домой, Анне Никитичне. Вечером, когда в туалет выходила. Хотела узнать, что с Ирой.

– Но зачем?! Ты же ее ненавидишь!

Я ничего не ответила. Сложила руки на коленях, уставилась на них долгим взглядом.

– Ты сказала, где мы? – тихо спросил Севка.

– Сказала, – ответила я так же тихо.

– Деревню назвала?

Я тщетно пыталась проглотить комок в горле, поэтому отвечала каким-то неузнаваемым глухим голосом.

– Назвала. Чтобы они не волновались...

Подняла руки и закрыла лицо ладонями.

– Боже мой, – сказал Севка вполголоса. Резко отвел мои руки от лица, приподнял подбородок и заглянул мне в глаза. – Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю, – ответила я. Слезы размыли Севкино лицо, сделали его похожим на акварельную картинку, оставленную под дождем. – Выходит, это она?!.

Севка не договорил, а я не стала ничего уточнять. Теперь мозаика складывается в картинку. Теперь понятно, почему мамашка не стала ябедничать. У нее другой план.

– Значит, она действительно сама разрисовала стенку? – спросил Севка с ожесточением.

Я молчала.

– Но зачем?! Зачем ей все это?!

– Затем, чтобы я под ногами не путалась, – ответила я. – Она меня ненавидит. Дома убить меня сложно, к тому же начнется разбирательство. Вот она и устроила себе сердечный приступ, чтобы выжить нас из дома.

– И наняла маньяка? – продолжил Севка мою мысль. – Но откуда она его знает?! Откуда у твоей мачехи такие знакомства? Хотя нет, не бред. Предположим, твоя мачеха действительно хотела выжить нас из дома. Предположим, дальнейшие события в ее планы не входили. То есть убивать нас она не собиралась. Маньяку мы случайно попались на глаза. Но тогда...

– Тогда как он мог узнать, что мы в деревне? – договорила я.

– Причем на следующий день после твоего звонка домой, – дополнил Севка.

Я промолчала. Мной овладела такая усталость, что говорить просто не было сил.

Мы сидели, смотрели в пол и молчали. Громко щелкали настенные часы, словно отсчитывали оставшееся нам время. Молчание опустилась на наши плечи невыносимым грузом.

– Они все погибли из-за меня, – сказала я наконец. – Ванька, Маринка, Дунька... Как мне с этим жить?

Севка ответил не сразу. Взял меня за руку и сильно стиснул ладонь.

– Мы должны уехать, – сказал он через несколько секунд.

Я застонала.

– Бежать! Снова бежать! У меня нет сил!

– Мы должны, Уля, – настойчиво повторил Севка. – Мы должны выжить. Обязаны. Если это правда, мы докажем...

Он задохнулся от ненависти и не договорил.

– Как? – спросила я. – Как мы можем это доказать?

– Не знаю, – ответил Севка. – Пока не знаю. Но придумаю. Ты мне веришь?

– Нет, – ответила я, не раздумывая.

– Почему?

– Потому, что мы – жертвенные ягнята, – сказала я. – Нас отобрали из стада, и никуда нам теперь не деться.

Севка опустился передо мной на корточки и взял мои руки в свои.

– Уля, – позвал он. – Посмотри на меня.

Я оторвала взгляд от противоположной стены и взглянула на Севку. Глаза приятеля сверкали яростным блеском.

– Если мы ничего не докажем, то я ее убью, – сказал Севка очень просто. – Ничего больше мне не остается. Приеду к вам домой и перегрызу ей горло. Клянусь тебе.

Почему-то при этих словах у меня болезненно сжалось сердце. Мелькнуло смутное воспоминание: насупленные Дунькины брови, ее негромкий голос: «Клянись! Клянись, что если со мной что-то случится, ты ему глотку перегрызешь»! И мой ответ: «Клянусь».

– Клянусь, – повторила я вслух.

Севкины пальцы сжали мои ладони.

– Вот видишь, – сказал он. – Мы должны выжить. Просто обязаны.

– Да, – ответила я. Освободила руки, поднялась со стула и поторопила: – Мы должны уезжать! Он где-то поблизости.

Севка вскочил на ноги.

– Куда поедем?

– В город, – ответила я.

– И что потом?

Я покачала головой и ответила:

– Честное слово, не знаю. Но ты прав: мы не можем сдаться. Я Дуньке кое-что пообещала.

Через пятнадцать минут мы уже сидели в попутке, ехавшей в Москву. Снегопад усиливался, лобовое стекло то и дело залеплял густой белый покров. Водитель вполголоса чертыхался.

Чем ближе мы подъезжали к городу, тем плотнее становился поток машин. Водитель сбросил скорость до минимума, приткнулся в хвост длиннющей пробки и обреченно сказал:

– Все. Приехали. – И выключил мотор.

Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Севка наклонился ко мне и тихо позвал:

– Уля!

Я открыла глаза. Севка рылся за пазухой. Вытащил толстенькую пачку долларов, покосился на водителя и тайком протянул ее мне.

– Спрячь! – шепнул он одними губами. – Это наши деньги.

– Почему так много?

– Тут моя и Дунькина доля, – объяснил Севка.

Я выпрямилась.

– Дунькина? Откуда у тебя Дунькины деньги?

Севка замялся.

– Ну... В общем, я их забрал...

– Ты обыскал Дунькино тело? – спросила я, не веря своим ушам.

Севка неожиданно разозлился.

– Да! Ей это уже ни к чему... – Он кивнул на деньги, зажатые в моей руке, – а нам может жизнь спасти!

Я посмотрела на деньги, потом на приятеля и тихо сказала:

– Сев, это же мародерство! Как ты мог?

Севка стиснул челюсти. По его щекам снова заходили твердые желваки.

– Прекрати, – сказал он сквозь зубы. – Слышишь, Улька? Прекрати! Нам нужно выжить! Для этого все средства хороши!

Я молча сунула скомканную пачку во внутренний карман куртки. Меня раздирали противоречивые чувства.

С одной стороны, все правильно. Дуньке эти деньги ничем не помогут, а нам... Может, Севка прав?

Но тут я вспомнила Дунькины руки, беспомощно раскинутые над головой. Попыталась представить себе, как Севка наклонился над ней, сунул руку за пазуху, туда, где расплылось бурое пятно...

И не смогла. Это слишком чудовищно.