Текст книги "Укроти меня (ЛП)"
Автор книги: Камилла Айсли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
14
РАЙДЕР
Я была на пастбище для отела с самого восхода солнца, медленно объезжая стада, помечая новорожденных телят, убеждаясь, что каждого разделили на пары и кормят грудью, прежде чем перейти к следующему. Утро было хорошим: шестеро родились здоровыми, все стояли и кормились в течение часа. В такой день наша операция "корова-теленок" кажется не такой рутинной, а скорее привилегией. Побыть на природе, подышать свежим воздухом на земле, древней как само время, в месте, где никогда не бывает суеты. Несмотря на красоту и покой, царившие днем под открытым небом, моя спина болит от сидения на корточках. Солнце тяжело давит мне на плечи, и пот пропитывает рубашку даже в теплую апрельскую погоду. И мне еще нужно обработать последнее стадо, прежде чем я закруглюсь.
Я одной рукой поддерживаю ревущего теленка – этот боец, брыкается и извивается, как будто проходит прослушивание для родео, – а другой сжимаю регистратор, когда у меня в кармане жужжит телефон.
Вибрация пробивается сквозь послеполуденные звуки пастбища, мычание коров, птичьи споры на деревьях и отдаленный рокот реки.
Желтая метка должна быть нанесена до того, как этот маленький бычок сделает рывок.
Телефон снова звонит. Настойчиво.
Затем в третий раз.
Теленок пользуется тем, что я отвлекся, и наносит удар копытом прямо мне в бедро. Боль становится горячей и немедленной. Я выругался, усилил хватку и, наконец, засунул бирку ему в ухо. Он убегает в ту же секунду, как я отпускаю его, и мчится обратно к своей маме, высоко подняв хвост, победоносный в своем побеге. Я выпрямляюсь, колени протестующе подрагивают.
Я срываю зубами рабочую перчатку и выуживаю телефон из кармана, щурясь на экран. Начальная школа Харбор-Пойнт.
Черт.
Мой пульс учащается, когда я провожу пальцем, чтобы ответить. “Алло?”
– Мистер Эванс? Меня приветствует женский голос, вежливый, но напряженный.
–Слушаю.
– Это Линда из начальной школы Харбор-Пойнт. Линда Гамильтон, секретарь директора. – Я звоню по поводу Риса.
У меня сводит желудок. “ С ним все в порядке? Он ранен?
“ С ним все в порядке, ” быстро заверяет она меня. “ Но он был вовлечен в ссору с другим учеником, и директор Хьюз хотел бы поговорить с обоими родителями– – Она обрывает себя. “ С вами. Не могли бы вы заехать к нему в офис, когда заберете товар.
Ссора. Так говорят в школе, потому что Рис подрался.
Милый, мухи не обидевший Рис обменялся рукопожатием с другим ребенком. Почему? Что могло случиться?
Над ним издевались?
Вопросы стучат у меня в груди, как копыта по земле. Никто не поднимет руку на моего мальчика.
–Я буду там.
– Спасибо, мистер Эванс. Скоро увидимся.
Когда очередь замирает, я уже двигаюсь, оглядывая пастбище в поисках своей лошади. Она пасется в двадцати ярдах от нас, поводья волочатся по траве.
Я проверяю время: 2.47. Занятия в школе заканчиваются только через сорок пять минут. Но я нахожусь в глубине южного пастбища, до конюшен добрых пятнадцать минут езды. Если я уеду сейчас, то едва успею добраться до города.
Я пишу Реми, что ему нужно позаботиться о пометке телят в стаде Ридж. И мам, что я сегодня забираю Риса. Я засовываю телефон обратно в карман и свистком вызываю Мэйпл. Кобыла поднимает голову, поворачивая уши в мою сторону, затем подходит неторопливой походкой, как будто у нас впереди весь день. Мы этого не делаем.
Когда я приближаюсь, ее уши навостряются назад. Она знает, что что—то не так – лошади всегда чувствуют настроение своих наездников.
“ Давай, девочка. Я вскакиваю в седло, подбираю поводья. “ Нам нужно двигаться. Мои пятки впиваются в ее бока еще до того, как я успеваю успокоиться.
Мэйпл переходит на галоп, затем на полный галоп, когда я наклоняюсь вперед и сильнее натягиваю поводья. Ветер хлещет мне в лицо, когда кожаные прорези защищают мои ноги от трения седла, пока мы летим через пастбище.
В поле зрения появляется амбар, красная крыша которого поблескивает в лучах послеполуденного солнца. Я резко останавливаю кобылу, ее копыта буксуют на гравии, когда мы останавливаемся у входа в конюшню. Я спрыгиваю с ее спины и веду ее в стойло. Она тяжело дышит, бока вздымаются. Я осел, что не охладил ее должным образом.
Быстрым рывком я расстегиваю подпругу, снимаю седло и вешаю уздечку на крючок. Я должен растереть ее. Проверь ее копыта. Но я не могу обеспечить Мэйпл тот уход, которого она заслуживает. Я довольствуюсь тем, что провожу рукой по ее шее, крепко похлопывая.
“Хорошая девочка, ” бормочу я, хватая морковку из корзины у двери. “Лучшая чертова лошадь на этой ферме”.
Она набрасывается на него, полузакрыв глаза от блаженства, и я беру тридцать секунд на то, чтобы отдышаться. Чтобы успокоить пульс. Чтобы напомнить себе, что с Рисом все в порядке. Линда сказала, что с ним все в порядке.
Но он ввязался в драку.
И я собираюсь выяснить почему.
Нет времени ни на душ, ни на смену одежды. Я бегу из конюшни прямо к своему грузовику, возясь с ключами и чертыхаясь, когда роняю их. Я роюсь в грязи, чтобы поднять их, и бросаюсь на водительское сиденье. Двигатель с ревом оживает, и я выезжаю с подъездной дорожки, крепко держа руки на руле, гравий брызжет из-под шин.
Я проскакиваю на два желтых сигнала светофора, слишком быстро поворачиваю на Мейн-стрит и нарушаю еще шесть правил дорожного движения. Слава богу, Рут Бингем сегодня не работает на радаре.
Я притормаживаю, пока меня не остановили, и с визгом въезжаю на школьную парковку в 3.28. Я паркуюсь в зоне для посетителей и иду по коридорам навстречу потоку студентов, спешащих на выход. Каждый ребенок и учитель, мимо которых я прохожу, пялятся на меня, когда я иду по коридору с таким видом, словно приехал прямиком с Дикого Запада. Пыльный, потный, в кожаных штанах поверх рабочих джинсов, и, я уверен, с полубезумным выражением лица.
Мне следовало, по крайней мере, оставить щели в грузовике. Что ж, теперь для этого слишком поздно.
Кабинет директора не переезжал с тех пор, как я был ребенком – и постоянным посетителем. Он находится в передней части здания, со стеклянными стенами, дающими четкий обзор зоны ожидания. Я открываю дверь, и Линда поднимает взгляд от своего стола.
– Мистер Эванс. Она встает, разглаживая кардиган. “Спасибо, что пришли так быстро. Директор Хьюз ожидает вас. Она указывает на полуоткрытую дверь позади себя. – Проходите прямо внутрь.
Я киваю, горло слишком сжато для слов, и подхожу к двери. Я стучу один раз и полностью открываю ее, ища своего сына. Рис сидит на одном из стульев лицом к столу директора, болтая ногами, потому что они не достают до пола. Его лицо поворачивается ко мне, и мой желудок сжимается.
У него разбита губа.
“Папа!”
Я хочу забрать его, осмотреть на предмет других травм, а затем я хочу найти маленького засранца, который это с ним сделал, и надрать ему задницу.
Но у парня, сидящего рядом с ним, уже подбит глаз. Настоящий синяк, фиолетовый и опухший, такой, который держится неделю. Поэтому Рис старался изо всех сил. Может быть, и лучше.
Дикая гордость вспыхивает в моей груди, быстро и яростно, прежде чем чувство вины заглушает ее. Мне не следует гордиться. Я должен быть… чем? Разочарован? Зол?
Но это не так. Я рад, что мой ребенок может защитить себя.
Директор Хьюз сидит за своим столом, сложив руки на груди, выражение лица нейтральное. Ему за пятьдесят, у него седые волосы и тонкие губы, которые, кажется, с каждым годом уменьшаются все больше.
Слева от него стоит Элли Паттерсон с усталым видом. Должно быть, она учительница черноглазого парня, раз он не в классе Риса.
А справа —
Фэй.
Она стоит у окна, скрестив руки на груди, в своей униформе учительницы: юбка-карандаш, мягкий кардиган, волосы собраны в низкий узел, который я мечтала распустить. Выражение ее лица серьезно, но когда наши взгляды встречаются, в ее радужках разгорается тепло, мед становится золотистым. Ее взгляд скользит по мне так, что это на 100 процентов непрофессионально. Она меня разглядывает?
Ее взгляд скользит вниз по моим ногам, отмечая трещины, пыль на джинсах, затем возвращается к рабочей рубашке, которая выцвела и истрепалась по швам.
Она облизывает губы быстрым, бессознательным жестом, который... черт, не сейчас.
Когда она снова поднимает взгляд, я поднимаю брови в безмолвном вопросе: " В какие неприятности он попал?"
Она едва заметно кивает мне. В знак ободрения.
Я приветствую присутствующих напряженным “Добрый день”.
Директор Хьюз отвечает от имени взрослых и благодарит меня за то, что я пришла, как раз в тот момент, когда дверь за моей спиной снова открывается. Я отхожу в сторону, пропуская еще двух человек. Форд и Джули Биман. Джули бросает один взгляд на синяк под глазом своего сына и ахает.
“ Джордан! Боже мой, что случилось?
Ребенок отмахивается от нее, когда Форд шипит: “Перестань суетиться, Джули”.
“Теперь, когда все собрались, – говорит директор Хьюз, и в его голосе звучат властные нотки, заставляющие даже взрослых вытянуться по стойке смирно, – мы можем обсудить, что произошло”.
Он начинает лекцию о политике абсолютной нетерпимости Харбор-Пойнта к насилию, о том, что драки неприемлемы, и о том, что нам нужно моделировать лучшее разрешение конфликтов для наших детей.
Да, хорошо. Но я хочу знать, кто это начал и почему.
“Я надеюсь, что за подобные действия будет назначено надлежащее наказание”, – вмешивается Джули Биман, бросая ядовитый взгляд на моего сына. “Это нападение”.
“ Он первый начал! – Выпаливает Рис.
“Это неправда!” Джордан отстреливается высоким и возмущенным голосом. “Он не разрешал мне качаться на качелях!”
“ Потому что я качался на качелях, ” протестует Рис. “Ты не можешь взять это на себя, когда этим занимается кто-то другой”.
– Ты был на нем целую вечность...
“ Я занимался этим пять минут. Голос Риса срывается, в нем закипает разочарование. – А ты оттолкнул меня и сказал...
Он останавливается. Его рот закрывается, и он опускает взгляд на свои руки.
“ Что сказал, Рис? Вмешивается ободряющий голос Фэй.
Мой сын не отвечает.
Дурное предчувствие скручивается у меня под ребрами. Что бы ни сказал ему парень, это было достаточно плохо, чтобы Рис не захотел это повторять.
“ Рис, ” мягко подсказывает Хьюз. – Что сказал Джордан?
Руки Риса сжимаются в кулаки на коленях. Когда он говорит, его голос звучит тихо. “Он сказал, что я плакса, и именно поэтому моя мама бросила меня”.
Прием заключается в ударе кулаком в живот.
Все во мне замирает. Холодно. Мою грудь сжимает болью и раскаленным добела желанием защитить. Это происходит так быстро, что мне приходится сжать челюсти, чтобы не сказать чего-нибудь, о чем я потом пожалею. Я в ярости на Эбигейл за то, что она ушла, за то, что причинила этот вред просто своим отсутствием. В ярости на этого парня за то, что он воспользовался болью моего сына. И злюсь на себя за то, что не знаю, как это исправить, за то, что не нахожу нужных слов, чтобы объяснить Рису, почему ушла его мать.
Потому что как сказать семилетнему ребенку, что он ни в чем не виноват?
Как заставить своего ребенка понять, что его достаточно – более чем достаточно, – когда человек, который должен был любить его больше всех, решил, что ради него не стоит оставаться?
“А потом Рис сказал мне, что я глупая и не могу отличить свою задницу от рта”, – быстро добавляет Джордан.
Я вздрагиваю.
Да, это моя вина.
Я не раз повторял Реми одну и ту же фразу. Когда он делает что-нибудь идиотское, например, забывает запереть ворота пастбища или оставляет фары трактора включенными на ночь. Рис, должно быть, услышал это и отложил в сторону.
“Он ударил меня первым!” Настаивает Рис, поворачиваясь на стуле и свирепо глядя на Джордана. “ Дядя Реми говорит, что если кто-то ударит тебя первым, ты можешь нанести ответный удар. Это называется самообороной.
Сладкое милосердие—
Я собираюсь убить Реми.
Или, по крайней мере, поговорить с моим братом о том, чему следует учить семилетнего ребенка.
Но также ... примитивная часть моего мозга, та часть, которая не заботится о современном воспитании или надлежащем разрешении конфликтов, горда. Мой сын постоял за себя. Защищался от ребенка, который говорил жестокие вещи и нанес первый удар.
Я замечаю, что Фэй наблюдает за мной, и знаю, что она видит гордость, которую я пытаюсь скрыть. И это ее не впечатлило.
“ Так вот что случилось? – Ошеломленно спрашивает Джули. – Это не... Джордан не сталбы...
“Миссис Биман, – прерывает директор Хьюз, – Джордан уже признался, что начал физическую часть ссоры.
Джули брызгает слюной, лицо ее краснеет. – Джорди никогда бы... Он не жестокий ребенок...
“ Я и не говорю, что это так, ” вмешивается Хьюз, по-прежнему спокойный. “ Но факты очевидны. Джордан провоцировал как словесно, так и физически”.
Теперь директор смотрит на Риса, и выражение его лица немного смягчается. “ Тем не менее, Рис, самооборона применима, когда твоя жизнь в опасности. Отвечать на насилие еще большим насилием – это не свобода для всех”.
Рис немного сдувается, плечи опускаются.
Хьюз переключает свое внимание на меня и Биманов. “Я решил не отстранять ни одного из мальчиков. Оба принесут друг другу извинения и посетят специальный двухчасовой семинар по ненасильственному разрешению конфликтов на следующей неделе ”.
Я заговариваю, голос срывается от неверия, что с ними обращаются так, будто они разделяют вину. “Разве в школе не должно быть семинара о том, как не оскорблять семьи других детей?”
Директор Хьюз переводит взгляд на Фэй, и у меня складывается отчетливое впечатление, что она уже предлагала это и была отвергнута. Мускул на ее челюсти напрягается, подтверждая мои подозрения.
“Мисс Роуз выражала аналогичные опасения”, – неохотно признает Хьюз. – Она будет работать с нашим консультантом по программе эмпатии и инклюзии.
Конечно, так и есть. Потому что Фэй на самом деле наплевать на этих детей, в отличие от администраторов, которые просто хотят поставить галочки и избежать судебных исков.
– А теперь, – говорит Хьюз, поворачиваясь к мальчикам, – пришло время принести вам извинения.
Рис смотрит на меня, и его глаза говорят: Это чушь собачья, пап. Так и есть. Он не должен извиняться за то, что защищался. Но мир устроен не так.
– Давай, приятель, – уговариваю я.
Рис поворачивается к Джордану, его маленькая челюсть сжата от упрямой гордости Эванса. “Прости, что я ударил тебя. И назвал тебя ослом.
“ Джордан? Подсказывает Хьюз.
Джордан бормочет что-то неразборчивое.
– Громче, пожалуйста, – упрекает Хьюз.
– Извини, что я тебя ударил, – бормочет Джордан.
“ И? Директор раздраженно фыркает.
Лицо Джордана заливается краской. – И прости, что назвала тебя плаксой и сказала, что твоя мама бросила тебя.
Каждое слово – это еще один удар ножом в грудь. Мои руки сжимаются в кулаки, и мне приходится приложить сознательное усилие, чтобы расслабить их. Ризу не следовало слышать эти слова ни разу, не говоря уже о втором.
Рис молчит; он кивает, уставившись на свои колени.
“Хорошо”, – говорит Хьюз. – Вы оба останетесь здесь, со мной, пока ваши родители обсудят с вашими учителями дальнейшие шаги.
Джули и Форд Биман уходят первыми вместе с учительницей Джордана. И я выхожу вслед за Фэй из кабинета директора.
Она закрывает за нами дверь, затем поворачивается ко мне лицом, скрестив руки на груди, с суровым выражением лица.
О-о-о. Мне знаком этот взгляд.
Меня сейчас разобьют.
Или, как назвал бы это Реми, отшлепал.
15
ФЭЙ
Я веду Райдера по коридору прочь от кабинета директора.
Он сегодня очень пыльный. Как будто он прискакал прямо с полигона в мою школу. И на нем ковбойские штаны или более короткая версия классических с бахромой. Кожа обтягивает его бедра, застегнутая поверх поношенной джинсовой ткани с бахромой, доходящей до голенищ облепленных грязью ботинок.
От него ужасно пахнет.
Лошадь, пот, кожа и земля – сочетание, которое должно заставить меня сморщить нос и отступить назад. Вместо этого я хочу наклониться к нему. Вдохни его и узнай, насколько сильнее эта вонь проникает ближе к коже.
Мне нужен экзорцизм. Я бомба похоти, готовая взорваться. Но прямо сейчас ему это не нужно. Ему нужно провести жесткий разговор с учительницей своего сына, который ему не понравится.
Я сдерживаю любые беспорядочные мысли, которые возникают в моем мозгу, и сосредотачиваюсь на сложной теме, которую нам нужно обсудить.
Я останавливаюсь у своего класса и открываю дверь для Райдера. Он протискивается внутрь, собираясь встать у первого ряда парт. Его отношение сильно отличалось от того, когда он появился на прошлой неделе, весь такой обаятельный и с украденным печеньем. Его руки уперты в бедра, он принимает оборонительную стойку, а взгляд грозный.
Едва я закрываю дверь, как Райдер переходит в атаку, заговаривая прежде, чем я успеваю заговорить.
“ Тот парень сам напросился. Его голос звучит настороженно. “ Ты слышал, что он сказал о матери Риса. И он нанес первый удар. Мой сын защищался”.
“ Учить Риса, что можно нанести кому-то ответный удар, если он нападает первым, – не лучший сигнал для отправки. Я сохраняю свой голос ровным, профессиональным, хотя часть меня хочет согласиться с ним. Этот парень Джордан был жесток. – Но это не то, о чем я хочу поговорить.
На его лице мелькает замешательство. – Тогда что?
Я перевожу дыхание, зная, что сейчас ткну Папу Медведя. – Вы когда-нибудь говорили со своим сыном о его матери?
Все тело Райдера замирает, плечи расправляются, как будто он готовится к драке. Его челюсти сжимаются так сильно, что мышцы проступают под кожей. Эти сумеречные глаза темнеют до полуночи.
“Что это должно означать?” Вопрос резкий, опасный.
“ Это сложная тема, я знаю. Но вам с Рисом нужно поговорить об этом сейчас, когда он достаточно взрослый” чтобы задавать вопросы. Я остаюсь нежной, но твердой. “ Рис видит, что у большинства его одноклассников есть матери. Для него нормально задаваться вопросом, почему он этого не делает, где его мать и что случилось ”.
“ И что я должен ему сказать? Его слова звучат грубо. “ Что его мать не хотела иметь с ним ничего общего? Что у нее даже не хватило порядочности задержаться здесь достаточно долго, чтобы он запомнил ее лицо? Он в ярости указывает на дверь. “Потому что то, что сказал парень, правда, она бросила его, как будто он ничего не значил”.
Он зол, да. Но обида Райдера глубже, чем его ярость, опустошая его изнутри. Каждый мускул в его теле напряжен под тяжестью того, что он не может изменить – того, что он не смог спасти. Я могу только представить, каким беспомощным он, должно быть, чувствует себя перед лицом того, что сделали с его ребенком, и что он не может контролировать. Сейчас, глядя на него, я чувствую себя такой же бессильной, неспособной унять эту боль.
“Я не знаю, как ответить на эти вопросы”, – продолжает он, проводя рукой по своим пыльным волосам. “Как мне объяснить семилетнему ребенку, что иногда люди уходят? Как мне заставить его понять, что он не виноват в том, что был плаксой, и то, что этот маленький засранец сказал ему неправду?”
“ Ты думал о том, чтобы попросить о помощи? Осторожно предлагаю я. – От профессионала?
Райдер вскидывает голову, его глаза сверкают. – Вы предлагаете мне отправить своего сына к психиатру?
Это звучит как обвинение, как будто я предложила что-то постыдное. И я чувствую себя лицемеркой, читающей ему нотацию. Я ходил к психотерапевту не для того, чтобы разобраться со своим дерьмом, даже если бы это помогло. Я сбежал и начал жить где-то в другом месте, где мог притворяться, что моего прошлого никогда не было. Но я один. Если я облажаюсь, последствия прекратятся на мне. УРайдера есть сын. Он не может сбежать, и у него нет возможности позволить себе роскошь уклоняться от суровой правды и запутывать своего ребенка избеганием. И я знаю, как это звучит из уст королевы бегства от всего, но сегодня я не принадлежу ему, и он не влюблен в меня. Я учительница, а он родитель. Итак, мне нужно сделать то, что лучше для Риса.
“Психотерапевт – самый квалифицированный человек, который поможет вам справиться с этим трудным отсутствием в вашей жизни”. Я скрещиваю руки на груди, стоя на своем. Просьба о поддержке – это не проявление слабости. И если специалист может помочь вам быстрее выздороветь, почему бы этого не сделать?”
Когда Райдер заговаривает снова, его голос становится холодным. Он звучит официально ... отстраненно. – Спасибо за предложение, мисс Роуз. Я буду иметь его в виду.
Мисс Роуз приземляется, как пощечина. Как это отличается от того, как я представлял это в своей голове прошлой ночью.
Он поворачивается к двери, и я должна позволить ему уйти. Смириться с тем, что я перешла черту. Но я не могу.
–Райдер...
Он останавливается на пороге, оборачиваясь. “С моим сыном все в порядке. Его не нужно чинить.
– Я никогда этого не говорил.
– Ты это подразумевала. Затем он снова смотрит на меня, и от боли в его глазах у меня скручивает живот. – Как и все остальные в этом городе, которые думают, что знают, как лучше для моей семьи, или которым нравится превращать трагедию в сплетню, которую их дети повторяют в школе.
Прежде чем я успеваю ответить, он распахивает дверь и исчезает в коридоре.
Он не хлопает дверью, но тишина кричит громче, чем взрыв.
Я на мгновение замираю, уставившись на пустое место, которое он оставил после себя. Затем я подхожу к своему столу и падаю в кресло, уронив голову на руки.
Послеполуденное солнце отбрасывает длинные тени на крошечные парты, за которыми мои ученики ерзают, хихикают и учатся. Но прямо сейчас я наедине с призраком гнева Райдера, висящим в воздухе, как дым после пожара.
Почему он должен быть таким упрямым?
Что ж. По крайней мере, на этот раз он не потратил двадцать минут, читая мне лекцию обо всем, что я делаю неправильно как педагог. Но в каком-то смысле это еще ужаснее, чем в тот первый день. Потому что теперь я знаю его лучше. Я понимаю, как яростно он любит своего сына, как усердно тот работает, чтобы быть всем, что нужно Рису. И он думает, что я намекаю на то, что он делает недостаточно. Он по-прежнему мне не доверяет. Когда все, что я хотел сказать, это то, что ему не обязательно все делать в одиночку.
Любое упоминание о матери Риса сводит его запал на нет. Без шуток. Райдер превращается в быка, который видит красное и атакует всякий раз, когда появляется Эбигейл. Весь этот оборонительный гнев, уязвленная гордость и боль, с которыми он не знает, как справиться.
Но я не оставлю его прятать свою бычью голову в песок. Не тогда, когда ребенок застрял посередине, пытаясь понять, почему он не такой, почему другие дети любят того, кого нет у него.
Класс кажется слишком маленьким, слишком полным отголосков нашего противостояния. Я собираю свои вещи, запихиваю бумаги в свой кожаный мессенджер, не утруждая себя их систематизацией. Я хочу вернуться домой, принять ванну и придумать, как это исправить.
Потому что мне нужно это исправить. Не только ради Риса, хотя он в приоритете. Но и для Райдера тоже. Для человека, который смотрел на меня с таким предательством в глазах.
Я еду домой в нервном возбуждении. Солнечный свет заливает двор, когда я подъезжаю, окрашивая окна коттеджа в золотой цвет. Эта сцена слишком мирная для того, какой опустошенной я себя чувствую. Я захожу внутрь, бросаю сумку у двери и направляюсь прямиком в ванную. Я целую вечность нежусь в ванне, как будто тепло воды может успокоить чувства, а не только мышцы. После того, как я вытираюсь, я переодеваюсь в леггинсы и свитер большого размера и иду на кухню. Я ем сыр и крекеры, потому что все еще слишком взвинчена, чтобы готовить.
Но даже после того, как я съела свои чувства с чеддером и Колби Джеком, я не могу успокоиться. Я сворачиваюсь калачиком на диване и смотрю на свой телефон, вертя его в руках. И я начинаю печатать не ради Райдера. Я хочу убедиться, что он не прячется от проблемы ради Риса.
Фэй
Как ты? Как Рис?
Я нажимаю отправить, не давая себе времени на раздумья, разумно ли отправлять смс отцу ученицы.
Тогда я жду.
Одна минута. Две. Пять.
Я смотрю на экран, желая, чтобы он засветился ответом, но ничего не выходит.
Я встаю, подхожу к окну, смотрю на темное озеро. Несколько огней из других коттеджей отражаются в воде, колеблясь, как и моя решимость.
Мое терпение лопается. Набираю еще одно сообщение.
Фэй
Молчаливое обращение, правда?
Райдер по-прежнему не отвечает. Я меряю шагами гостиную, сжимая телефон в руке.
Ползут десять минут. Разочарование перерастает в гнев, когда я снова печатаю.
Фэй
Ты можешь игнорировать меня, если хочешь, но ты не можешь игнорировать то, через что проходит Рис
По-прежнему никакого ответа. Я бросаю телефон на диван и продолжаю ходить взад-вперед по маленькой гостиной, слишком нервничая, чтобы делать что-то еще, кроме как кипятиться. Никакая видеоигра или книга не могут отвлечь меня от тишины моего телефона и человека на другом конце провода, который отгораживается от меня. Наказывает меня. Или, может быть, он покончил со мной. Покончил с учителем, который продолжает вмешиваться в его жизнь, который не позволяет ему обращаться со своим сыном по-своему.
При этой мысли у меня в животе что-то сжимается, натягивая внутренности.
Проходит еще пять минут. У меня на полу дорожка, вибрирующая от беспокойства, гнева и жала беспомощности. Ощущение не новое. Беспомощность – вот что я чувствовал, покидая Лос-Анджелес. Но теперь в этом есть новая жестокость, потому что речь идет о мальчике, которого не мне защищать, и о мужчине, которого не мне спасать.
У меня звонит телефон. Я бросаюсь на диван, когда на экране появляется имя Райдера. Я провожу пальцем, чтобы ответить, прежде чем заканчивается второй звонок.
–Алло?-спросиля
– Я укладывала Риса спать. Никакого приветствия, только грубое, измученное объяснение, как будто он знал, что я накручиваю спираль, в тот момент, когда он прочитал мои сообщения.
“ Хорошо. Я опускаюсь обратно на диван, подтягивая колени к груди.
Следует тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием на том конце провода.
– Я ни хрена не понимаю, что я делаю.
При его признании беспомощность вонзает свои крючки глубже, металл впивается в плоть, тянет до тех пор, пока кожа не трескается и не начинает кровоточить.
“Я хочу защитить его от этого дерьма”, – продолжает Райдер. “От ямы, которую оставила после себя его мать. Но потом происходит нечто подобное сегодняшнему, и я понимаю, что не могу оградить его от правды. Другие дети будут использовать это против него”.
Голос Райдера срывается на последнем слове; он прерывисто вздыхает.
– Я говорю себе, что меня для него достаточно. Пауза, за которой следует влажный всхлип, от которого останавливается мое сердце.
Он плачет?
“ Что она ему не нужна. Что мы прекрасно справимся сами. Что я могу дать ему все, что ему нужно...
Звук застревает у него в горле. Наполовину всхлип, наполовину вздох. Как будто он физически оттягивает себя от края пропасти.
Я прижимаю ладонь к груди, чтобы облегчить расцветающую там боль. Я истекаю кровью рядом с ним. Рядом с этим невозможным, упрямым, красивым мужчиной, который несет на своих плечах всю тяжесть мира и отказывается позволять кому-либо помогать ему удерживать ее.
“Что мне делать?”
Я делаю глубокий вдох, чтобы самой не расплакаться. У меня горят глаза, в горле першит от эмоций, к которым я не был готов.
“ Один ты справляешься лучше, чем большинство родителей вместе взятых, – мягко говорю я ему. “Рис счастлив, здоров, добр и умен. Он знает, что его любят, и это благодаря тебе”.
Тихое ворчание – единственный намек на то, что он меня услышал.
“ Лучшее, что ты можешь сделать, это поговорить об этом. Убедись, что Рис не стесняется задавать вопросы о своей матери. Не позволяй этому превратиться в огромную невысказанную вещь, которая становится больше в тишине ”. Я подтягиваю ноги плотнее, жалея, что не могу дотянуться до телефона и предложить больше, чем просто слова. “ Дай ему понять, что проявлять любопытство – это нормально. Испытывать чувства по поводу ее отсутствия.
– И сходи к психотерапевту, – с горечью говорит Райдер.
Не произноси это так, будто это плохое слово. Терапия – это не исправление сломанных вещей. Но если вы чувствуете себя подавленным, профессионал может помочь ”.
Тишина затягивается. Я слышу его дыхание.
– Ты, должно быть, считаешь меня полным психом после того, как я бросил тебя сегодня.
Самоуничижение в его голосе вызывает у меня желание прямо сейчас подъехать к его дому и встряхнуть его. Или обнять его. Или... так много других вещей.
“Просто обеспокоенный отец”.
– Я вел себя с тобой как осел.
– Немного.
Он смеется, хрипло, но искренне. – Я упустил свой второй шанс?
Уязвимость в этом вопросе вызывает что-то странное в моей груди. “ Пока нет. Я вздыхаю. “Но вы не можете игнорировать эту проблему и надеяться, что она исчезнет. Притворяться, что проблемы не существует, – худшее, что ты можешь сделать ”.
– Я знаю. Долгий выдох. “Итак, что мне делать, поискать психолога по детским травмам в Craigslist?”
“Определенно не стоит заносить это в Craigslist”. Я хихикаю. “У нас в школе отличный психолог. Я могу попросить у нее рекомендации. Сохрани это в тайне, если предпочитаешь.
“ Да. Хорошо.
“ У тебя есть время, чтобы забрать Риса? С фермой и всем остальным? Я думаю, для вас важно пойти вместе”.
“ Нет, блядь, не хочу. Его голос становится тверже, сквозь усталость проступает решимость. “ Но я найду время. Для моего сына.
Это обещание обволакивает мое сердце и сжимает его.
Вот что меня заводит. Не мускулы, не глаза и не то, как он двигается в этих чертовых джинсах и кожаных штуковинах. Это. Яростная, безжалостная любовь, которую он испытывает к своему сыну. То, как он сжег бы себя дотла, если бы это означало согреть Риса.
– Спасибо, что позвонила мне, – шепчу я.
Спасибо, что не сдаешься. Я не привык, чтобы люди оставались рядом, когда становится тяжело.
Ах, вот и он снова делает это, уничтожая меня по крошечному кусочку за раз. Я мог бы сказать, что помогать семьям моих учеников – моя работа. Объясните, почему я так в них заинтересован. Но ведь это не работа, не так ли?
– Я... я забочусь о Рисе.
Я забочусь о тебе, но я слишком труслива, чтобы сказать это вслух.
“Ему повезло, что ты его учитель”. Еще одно молчание, наполненное всем, что мы не договариваем. “ Мне пора идти, ” говорит Райдер. “ Завтра мне рано вставать. Спокойной ночи? Это звучит как вопрос.
Спокойной ночи. Я пришлю тебе имя, когда оно будет у меня.
– Конечно, спасибо.
Он вешает трубку раньше меня.
Я кладу телефон на колени и сажусь в тусклом свете своей гостиной, сердце колотится, эмоции бушуют в моей груди. Чувства, которые распространяются по мне – теплые, пугающие и всепоглощающие – и которые не имеют ничего общего с физическим влечением.
