Текст книги "Преследуемая Хайракки (ЛП)"
Автор книги: Каллия Силвер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Глава 8
Серафина ехала на север по Пятой автостраде, держа обе руки на руле; солнце позади нее прожигало прибрежную дымку. «Аутбэк» под ней мерно и привычно гудел – единственное в ее жизни, что не изменилось за последние сорок восемь часов.
Ария перенесла операцию. Жива. Стабильна. Доктор Рао вышла накануне в половине десятого вечера, всё еще в хирургическом костюме, и сообщила новости с выверенной точностью человека, делавшего это тысячу раз. Зоб удален. Трахея не повреждена. Возвратные гортанные нервы сохранены – оба, как она подчеркнула, а значит, голос Арии должен полностью восстановиться. Паращитовидные железы тоже целы, все четыре, и благополучно возвращены на свои места. Наблюдался небольшой отек и гематомы, но первые признаки были обнадеживающими. Больше они узнают, когда Ария очнется.
Серафина стояла, кивала и говорила правильные слова. Спасибо. Да. Я понимаю. Она смотрела, как плечи Анджело трясутся от облегчения, как он прижимает руки к лицу и делает вдох, казалось, впервые за долгие часы.
Она не плакала. И не чувствовала облегчения в полном смысле этого слова – лишь то, как ослабло нечто, что было стянуто слишком туго и слишком долго.
Ария жива. Ария снова будет говорить. Ария сможет сама регулировать уровень кальция без таблеток до конца своих дней.
Но счет всё равно придет.
Она уехала еще до рассвета, пока Анджело спал в кресле в зале ожидания, подложив под голову скомканную куртку. Она написала записку: «Нужно кое с чем разобраться. Вернусь вечером. Звони, если что-то изменится», – и выскользнула через боковой выход для курильщиков, где никто не видел ее ухода.
Теперь впереди расстилалась серая и бесконечная автострада, и она позволила себе прочувствовать это.
Гнев.
Он копился днями. Может, и дольше. А может, он никогда по-настоящему не утихал, просто затаился, погребенный под годами расследований, отчетов и медленной, изматывающей работы детектива в городе, который производил больше трупов, чем мог сосчитать.
Она думала, что переросла это. Думала, что научилась абстрагироваться, убирать ярость в ту же папку, куда прятала лица жертв, которых не смогла спасти. На этой работе не выживают, если пропускают всё через себя. Ты возводишь стены. Становишься циником. Учишься видеть систему такой, какая она есть – сломанной, равнодушной, созданной для того, чтобы перерабатывать людей, а не помогать им, – и перестаешь ждать от нее чего-то иного.
Но он всё ещё был здесь.
Гнев.
Тлел в ее груди, словно уголек, который никогда не угасал, а лишь таился под золой в ожидании топлива.
Ее сестра всё делала правильно. Ария много работала, усердно училась, заслужила стипендии и место в программе, которая позволила бы ей помогать людям. Она следовала правилам. Она доверяла системе.
А система посмотрела на нее – на ее опухающее горло, перекрывающиеся дыхательные пути и ее ужас – и задала вопросы о расчетах покрытия. О разнице тарифов вне сети. О диагностических кодах, периодах рассмотрения и ответственности пациента.
Об ответственности пациента.
Арии было двадцать четыре года. Она никогда никому не причиняла зла. Она хотела стать фармацевтом, чтобы помогать людям оплачивать лекарства, потому что видела, как ее отец с трудом наскребает на свои.
И теперь она очнется с долгом в сто сорок тысяч долларов. Плюс плата за обучение. Плюс всё остальное, что система решит вытянуть из нее, прежде чем покончит с ней.
Потому что так это работало. Так это работало всегда.
Серафина крепче сжала руль.
Она подумала о владельце магазинчика. Пятьдесят три года. Двое детей. Застрелен за собственной кассой, потому что кому-то понадобилось содержимое денежного ящика; ракурс камеры оказался неудачным, и дело, скорее всего, станет «висяком», потому что в сутках не хватает часов, чтобы отрабатывать каждую зацепку, когда продолжают поступать новые трупы.
Она подумала о вызовах по домашнему насилию, которые заканчивались фразой «она отказалась выдвигать обвинения». О передозировках, которые признавали несчастными случаями, потому что это было проще, чем проводить расследование. О заявлениях о пропавших без вести, которые пылились в картотеках, потому что пропавший был бездомным, секс-работником или кем-то, на кого система уже махнула рукой.
Она подумала о матери, медленно умиравшей на больничной койке, пока страховые компании присылали отказы, а ее пятнадцатилетняя дочь училась читать язык полисов так, словно это был иностранный язык.
Система не была сломана. Именно этого люди и не понимали.
Система работала ровно так, как и задумывалось. Она была спроектирована так, чтобы выкачивать деньги из тех, у кого их нет, отказывать в выплатах, затягивать платежи и хоронить отчаявшихся под ворохом бумаг, пока они не сдадутся или не умрут. Она была создана для того, чтобы заставить тебя почувствовать, что твоя неудача – это твоя собственная вина; что тебе следовало лучше планировать, больше откладывать, выбрать другой страховой план, родиться у других родителей и в другом районе.
Она была создана для того, чтобы заставить тебя поверить, будто ты заслужил то, что с тобой произошло.
Серафина перестала в это верить очень давно.
Она просто не осознавала, сколько ярости в ней еще осталось.
Справа показался съезд на Лос-Анджелес. Она свернула, не сбавляя скорости, и влилась в поток на городских улицах, которые с каждым кварталом становились всё более знакомыми. Она знала этот город. Она проработала в нем больше десяти лет, исходила его места преступлений и изучила его ритмы. Он никогда не отвечал ей взаимностью, но это было нормально. Она об этом и не просила.
Адрес из объявления находился в коммерческом районе к востоку от центра. Прошлой ночью она пробила его по карте, запомнила пересечения улиц и изучала снимки со спутника до тех пор, пока не смогла отчетливо представить себе это здание. Стекло и бетон. Никаких вывесок. Многоуровневая парковка через дорогу.
Она не знала, во что ввязывается.
Но знала, что пойдет туда вооруженной.
Табельное оружие привычной тяжестью покоилось в кобуре на ребрах – вес, который она носила годами. Она думала о том, чтобы оставить пистолет в машине. Думала о том, что значит прийти с оружием на собеседование, если это вообще было оно.
Но всё равно взяла его с собой.
Если это афера – если они заберут ее данные и откажутся платить, если попытаются принудить ее к чему-то, на что она не соглашалась, если это какая-то сеть торговли людьми, прикрывающаяся профессиональной маской – она не станет жертвой. Если понадобится, она сверкнет значком. Устроит сцену. Сделает всё необходимое, чтобы выйти из этого здания с обещанными деньгами или с предельно ясным пониманием того, почему они их не отдадут.
Ложная реклама. Она едва не улыбнулась этой мысли. Детектив Монтекристо расследует жалобу на мошенничество с девятимиллиметровым пистолетом в руках.
Но если это не афера…
Что, черт возьми, это могло быть?
Пока она ехала, в голове проносились варианты. Работа наемником. Частная охрана для кого-то достаточно богатого, чтобы вербовать людей по столь странным каналам. Медицинские испытания – всегда находились компании, ищущие тела для экспериментов, а военное прошлое могло стать плюсом в чем-то, связанном со стрессоустойчивостью или физической выносливостью.
Заказные убийства.
Эта мысль возникла сама собой – мрачная и почти смешная. Какой-нибудь миллиардер или босс картеля, желающий передать грязную работу на аутсорс женщинам, которые уже умеют нажимать на курок и которых никто не хватится.
Она издала короткий, невеселый смешок.
Хуже всего было то, что она не была уверена, что ответит отказом.
Не ради себя. Она еще не дошла до такой черты, пока нет. Но ради Арии? Ради Анджело? Чтобы стереть этот долг еще до того, как сестра очнется, и дать ей будущее, которое не будет заложено медицинским коллекторам и кредитам на обучение?
Она делала и худшие вещи за меньшее.
Она держала за руку умирающего человека в переулке на Фигероа, пока до приезда парамедиков оставалось еще десять минут, и лгала ему – говорила, что с ним всё будет хорошо, что помощь уже близко, что его дочь будет в порядке, – потому что это было именно то, что ему нужно было услышать, хотя она точно знала, что он умрет до приезда скорой.
Она смотрела в глаза семьям и сообщала новости, которые их уничтожали, а затем шла домой, наливала себе выпить и на следующий день делала это снова, потому что кто-то должен был это делать.
Она давно смирилась с насилием. Этому ее научили в морской пехоте, а работа лишь закрепила урок. Насилие – это инструмент. Его можно использовать во благо или во зло, но само по себе оно не является злом. Иногда это единственное, что стоит между уязвимыми и теми, кто хочет причинить им вред.
И если кому-то понадобится этот инструмент, и они готовы заплатить достаточно, чтобы спасти ее семью…
Она не закончила мысль. В этом не было необходимости.
Впереди показалось здание, в точности такое, каким она его себе представляла. Стекло и бетон, четыре этажа, безликое – из тех зданий, которые не хотят привлекать к себе внимание. Небольшая, почти пустая парковка перед входом. Ни вывесок, ни логотипов, ничего, что указывало бы на то, что происходит внутри.
Она заехала на стоянку и припарковалась.
Какое-то время она просто сидела в машине.
Остывающий двигатель тихо потрескивал. Солнечные лучи падали сквозь лобовое стекло, согревая ее руки на руле. Где-то неподалеку гудел поток машин на автостраде – постоянный белый шум города, который никогда не останавливался.
Она подумала об Арии, всё еще находящейся в медикаментозном сне в реанимации: теперь она дышала сама, но еще не пришла в сознание. Об Анджело, несущем вахту со своим больным сердцем, чувством вины и бесполезным предложением продать единственное, что у него осталось.
Она вспомнила объявление. Женщина. Военный опыт. Не замужем. Без иждивенцев.
Никто не будет по ней скучать.
Это было правдой, очищенной от всего лишнего. У нее не было ни мужа, ни детей, ни ипотеки, ни домашних животных. Ее квартира сгорела. Ее дела передадут другим. Лейтенант покачает головой, скажет, какая это потеря, а затем пойдет дальше, потому что так всё и устроено. Люди исчезали постоянно. Город проглатывал их и продолжал жить своей жизнью.
Она могла бы исчезнуть, и единственные, кто это заметил бы, уже шли ко дну.
Но если она сначала вытащит их – если сможет закрыть долг, оплатить последний год учебы Арии и убедиться, что Анджело по карману его лекарства, – тогда, возможно, оно того стоит.
Чем бы это ни было.
Она в последний раз проверила свое оружие. Оттянула затвор, убеждаясь, что патрон в патроннике. Поправила кобуру на ребрах и одернула куртку, чтобы скрыть ее.
А затем вышла из машины.
Утренний воздух был прохладным, с примесью выхлопных газов и отдаленного запаха жасмина, доносившегося откуда-то из невидимого источника. Она пересекла парковку, расправив плечи и сохраняя нейтральное выражение лица; это была ее походка для мест преступлений – уверенная, неторопливая, ничего не выдающая.
Главный вход в здание был стеклянным, затемненным настолько, что она не могла разглядеть ничего внутри. Ни секретаря, ни охранника. Только дверь и небольшая табличка из матового металла рядом с ней, с единственной строчкой текста:
Офис 401. Пожалуйста, пройдите к лифту.
Она толкнула дверь.
Вестибюль был чистым и пустым – белые стены и отполированные полы. В дальнем конце ждал лифт с уже открытыми дверями, словно он ожидал именно ее.
Она направилась к нему.
Тяжесть пистолета на ребрах успокаивала. Гнев всё еще был с ней – затаившийся, но обжигающий. А под ним таилось нечто иное: то ли страх, то ли измученная грань надежды.
Она вошла в лифт.
Двери за ней закрылись, и она начала подниматься.
Глава 9
Двери лифта бесшумно открылись, и Серафина шагнула в коридор, такой же безликий, как и вестибюль внизу: бледные стены, нейтральный ковер, встроенное освещение, не отбрасывающее теней. Никаких вывесок, никаких указателей, никаких намеков на то, что происходит на этом или любом другом этаже.
Офис 401 находился в самом конце коридора.
Она направилась к нему; ковер скрадывал ее шаги, а рука вскользь касалась привычной тяжести под курткой. Внизу ее никто не остановил: ни контрольно-пропускного пункта, ни металлоискателя, ни скучающего охранника, просящего заглянуть в сумку.
Это было неправильно.
У любой легальной организации должна быть служба безопасности. Любая компания, предлагающая десять тысяч долларов незнакомцам, откликнувшимся на загадочное объявление, как минимум захотела бы узнать, не вооружены ли они.
Она сделала мысленную пометку и пошла дальше.
Дверь в офис 401 оказалась не заперта; она толкнула ее и вошла внутрь.
Офис был современным, минималистичным и неброско дорогим. Чистые линии, нейтральная палитра и такая мебель, которая стоила больше ее годовой зарплаты, но не кричала об этом. Единственный стол из светлого дерева, два стула, обитых чем-то мягким и серым, и окна от пола до потолка с наполовину опущенными жалюзи, сквозь которые утренний свет ложился на пол мягкими полосами. Вдоль левой стены тянулась длинная панель из матового стекла, отделявшая офис от смежного помещения; за ней едва угадывались темные силуэты, слишком размытые, чтобы их можно было рассмотреть.
Ни секретаря, ни зоны ожидания, ни какого-либо другого персонала.
Только одна женщина, которая стояла у окна и обернулась, когда вошла Серафина.
Инстинкты Серафины мгновенно составили ее портрет. Под тридцать или чуть больше. Темные волосы с хорошей стрижкой спадают чуть ниже плеч. Безупречно белая рубашка по фигуре и угольно-серые брюки, которые сидели так, словно были сшиты на заказ – что, вероятно, так и было. Ее поза была расслабленной и уверенной – то самое спокойствие, которое возникает, когда ты точно знаешь свое место в этом мире и не нуждаешься в том, чтобы кому-то его доказывать.
От нее веяло деньгами – старыми или новыми, Серафина определить не могла, но это определенно были деньги. Корпоративная, лощеная, держащая всё под контролем.
И при этом абсолютно одна в пустом офисе без видимой охраны, проводит собеседования с незнакомцами, откликнувшимися на объявление, сулящее наличные за какую-то непонятную возможность.
Что-то здесь не сходилось.
У нее возникло искушение уйти прямо сейчас, но отчаяние и обещание денег удержали ее на месте.
– Детектив Монтекристо, – голос женщины был приятным, с едва уловимой ноткой теплоты, которая, впрочем, не отражалась в ее глазах. – Спасибо, что пришли. Пожалуйста, присаживайтесь.
Это был не вопрос, но и не совсем приказ; нечто среднее – ожидание, высказанное с тихой уверенностью человека, привыкшего, что ему подчиняются.
Серафина не села:
– Вы знаете мое имя.
– Я знаю о вас довольно много, – женщина указала на один из стульев. – В этом-то весь и смысл.
Серафина еще секунду стояла на своем, изучая ее. Женщина не ерзала, не пыталась заполнить тишину любезностями и, казалось, ее ничуть не беспокоило то, что ее оценивают. Она просто ждала – невозмутимо, словно в ее распоряжении была вся вечность.
Серафина села на стул, сохраняя открытую позу; ее руки оставались на виду, поближе к оружию. Женщина неспешно опустилась напротив, закинув ногу на ногу.
– Я Морган, – представилась она, не назвав фамилии. – Сегодня я буду проводить ваше собеседование.
– Собеседование на что именно?
Губы Морган изогнулись – возможно, от веселья или узнавания, – но эта эмоция исчезла прежде, чем Серафина успела ее считать:
– Мы к этому придем. Сначала мне нужно кое-что проверить.
У нее не было ни планшета, ни папки, ни каких-либо видимых записей; она просто смотрела на Серафину глазами, которые ничего не выражали.
– Вы служили в морской пехоте. Военная полиция. Участвовали в развертывании в Ираке во время эскалации.
Это не было вопросом, но Серафина всё равно кивнула.
– Вы проработали в LAPD четырнадцать лет. Стали детективом в 2016-м, последние восемь лет – в убойном отделе, – Морган сделала паузу, слегка склонив голову. – Награды за меткую стрельбу, ведение переговоров в кризисных ситуациях и разрешение конфликтов в условиях стресса.
Серафина стиснула челюсти:
– Вы хорошо подготовились.
– Мы работаем тщательно.
Эти слова повисли в воздухе – в них не было ни хвастовства, ни извинений, просто констатация факта.
Взгляд Морган не дрогнул:
– Ваша сестра сейчас находится в реанимации больницы UC San Diego Health. Прошлой ночью доктор Аника Рао провела ей экстренную тиреоидэктомию. Операция прошла успешно: нервы сохранены, паращитовидные железы целы, прогноз благоприятный, – она сделала паузу. – Однако счет весьма внушителен.
Эти слова ударили, как кулак в грудь.
Серафина почувствовала, как руки так и хотят сжаться в кулаки, но заставила себя держать их ровно на бедрах. Она сохранила нейтральное выражение лица и ровное дыхание – как ее учили делать в комнатах для допросов, на местах преступлений и в любых других ситуациях, где проявление чувств становилось слабостью, которой мог воспользоваться кто-то другой.
– Откуда вы это знаете?
– Мы знаем очень много, детектив. Наша работа – знать, – в тоне Морган не было ни извинений, ни смущения. – Ваша квартира в Лос-Анджелесе была уничтожена из-за возгорания проводки два дня назад. Ваш отчим страдает от сердечной недостаточности и не может оплачивать необходимые лекарства. Стипендия вашей сестры была аннулирована из-за ее ухода в академический отпуск по болезни.
Серафина смотрела на нее. Гнев был здесь – обжигающий и мгновенный, давящий на ребра, – но под ним скрывалось нечто более холодное: расчет. Эта женщина знала всё, и это были не те поверхностные детали, которые можно выудить из обычной проверки биографии. Она знала конкретику, сроки и точную картину той катастрофы, которая заставила Серафину откликнуться на подозрительное объявление и войти в странное здание с пистолетом на бедре.
Либо Морган была связана с чем-то, обладающим серьезными ресурсами, либо с чем-то очень опасным. А возможно, и с тем, и с другим одновременно.
– Вы здесь, потому что в отчаянии, – буднично, почти мягко произнесла Морган. – Это не оскорбление, это просто правда. Мы ищем людей в вашем положении.
– Людей, которых можно использовать.
Морган склонила голову, обдумывая это обвинение, но ничуть не смутилась:
– Людей, которые мотивированы. У которых не осталось ничего, что можно было бы потерять, кроме того, за что стоит бороться, – она сделала паузу. – В этом есть разница.
– Разве?
– Я так думаю, но решать вам.
Она слегка поерзала на стуле, сменив ногу, и в ее поведении что-то неуловимо изменилось – едва заметный переход от оценки к чему-то более целенаправленному.
– Мне нужно задать вам несколько вопросов, которые могут показаться бестактными, – сказала она. – Уверяю вас, они имеют отношение к делу.
Серафина прищурилась:
– Валяйте.
– Вы сейчас состоите в романтических отношениях?
Этот вопрос застал ее врасплох. Из всего, что она ожидала услышать – вопросы о криминальном прошлом, финансовых деталях, медицинских картах, – этого пункта в списке не было. Она едва не рассмеялась.
– Нет.
– Когда у вас были последние серьезные отношения?
– Не понимаю, какое это имеет отношение к…
– Пожалуйста, ответьте на вопрос.
Серафина медленно выдохнула через нос. Детектив внутри нее безошибочно распознал этот прием: продолжать давить, не позволять собеседнику уйти от темы, сохранять контроль над разговором. Она сама пользовалась им тысячу раз, но когда его применяли к ней, это раздражало так, словно это было личным оскорблением.
– Четыре года назад, – ответила она. – Может, пять. Они продлились недолго.
– Почему?
– Потому что я работаю по семьдесят часов в неделю и не сильна в… – она осеклась, почувствовав границу того, во что ей не хотелось вникать слишком глубоко. – Это не ваше дело.
– Вообще-то, мое, – голос Морган оставался ровным, словно она уже вела этот разговор раньше и точно знала, как он пройдет. – Характер этой роли требует человека, не связанного в данный момент романтическими узами. Не просто одинокого на бумаге – а по-настоящему свободного. Никаких партнеров, никаких сложных привязанностей, никого, кто ждал бы вашего возвращения домой.
Это описание навалилось на нее всей своей тяжестью.
Серафина почувствовала, как оно попало в какую-то болезненную точку. Никто не ждет твоего возвращения домой. Она подумала о своей пустой квартире – которой больше не было, сгоревшей дотла, – и о годах возвращений в тишину, о поедании еды навынос в одиночестве посреди ночи, об отношениях, которые заканчивались, потому что она не могла дать партнерам того, в чем они нуждались, и в конце концов просто перестала пытаться.
Правда не должна была задевать, но она всё равно жалила.
– Мне нужно подтвердить, – продолжила Морган, – что вы предпочитаете мужчин.
Серафина моргнула:
– Простите, что?
– В романтическом плане. В сексуальном. Ваша ориентация.
– Я… – она замолчала и уставилась на сидящую напротив женщину, выискивая любую трещину в этом невозмутимом фасаде, любой намек на то, что, черт возьми, здесь происходит. – Что это вообще за работа?
– Та, что требует совместимости на нескольких уровнях, – Морган не дрогнула, не отвела взгляд и не стала приводить никаких оправданий, кроме этих самых слов. – Мне нужен четкий ответ, детектив.
В голове Серафины вихрем проносились варианты. Эскорт-услуги – но антураж был неправильным, слишком стерильным, слишком дорогим. Программа суррогатного материнства – но зачем тогда военное прошлое и боевые навыки? Какая-то хитроумная «медовая ловушка» – но для кого и с какой целью?
Ничто из этого не подходило. Ничто не объясняло ни денег, ни пустого офиса, ни точности вопросов Морган, ни той уверенности, с которой она их задавала.
– Да, – наконец произнесла Серафина. – Мужчин. Какое это имеет значение?
– Имеет, – Морган не стала вдаваться в подробности. – Спасибо за откровенность.
– Вы скажете мне, о чем вообще идет речь? Потому что я бывала на допросах по обе стороны стола, и это… – Серафина махнула рукой, указывая на комнату, на Морган и на всю эту невозможную ситуацию. – Выглядит так, будто вы подводите к чему-то, о чем не хотите говорить прямо.
Морган долго смотрела на нее. Свет из окна блеснул в ее глазах, и на какую-то долю секунды Серафине показалось, что она что-то там увидела: не ложь, а тяжесть. Ту самую тяжесть, которая возникает, когда несешь в себе знание, меняющее всё.
– Вы проницательны, – тихо заметила Морган. – Хорошо. Вам это понадобится.
Она поднялась со стула и подошла к окну; ее силуэт резко выделялся на фоне льющегося сквозь жалюзи света. Какое-то время она стояла спиной к Серафине, глядя на город, который понятия не имел о том, что происходит в этой комнате.
Когда она заговорила снова, ее голос звучал иначе: тише и как-то более лично.
– Три года назад я оказалась в ситуации, чем-то похожей на вашу. Другие обстоятельства, другое давление, но суть была той же, – она сделала паузу. – У меня не было хороших вариантов. Мне предложили нечто, звучащее совершенно невероятно. И я согласилась.
Она повернулась к Серафине, и выражение ее лица изменилось: всё еще контролируемое, но с чем-то более неприкрытым под этим слоем. С чем-то, что было почти похоже на искренность.
– То, что я вам сейчас скажу, прозвучит как безумие, – сказала она. – Но мне нужно, чтобы вы всё равно выслушали, и чтобы вы поняли, что всё сказанное мной – правда. Проверяемая, доказуемая правда. И я могу это доказать.
Рука Серафины скользнула ближе к оружию – инстинкт, выработанный годами тренировок, автоматическая реакция тела, распознавшего момент, предшествующий тому, когда всё должно измениться.
Морган заметила это, но никак не отреагировала: не напряглась, не попросила Серафину убрать руку. Она просто смотрела на нее, словно пистолет был наименьшей из опасностей в этой комнате.
– Роль, на которую мы ведем набор, – произнесла она, – связана с инопланетянами.
Это слово повисло в воздухе между ними – абсурдное и абсолютное.
Серафина ждала кульминации шутки, скрытой камеры, того, что самообладание Морган треснет и сменится улыбкой, говорящей: «я просто пошутила, а вот чем мы занимаемся на самом деле».
Но ничего этого не произошло.
Морган просто смотрела на нее, терпеливо и неподвижно, словно сказала нечто совершенно обыденное и теперь ждала, пока Серафина всё осознает.
– Инопланетяне, – безэмоционально повторила Серафина.
Она, конечно, слышала новости. Все слышали. Последние несколько лет заголовки были повсюду: первый контакт, дипломатические шаги, договоры, подписанные на языках, которые ни один человек не смог бы произнести. Это занимало в ее голове то же место, что и климатические саммиты или далекие войны: нечто реальное, технически важное, но абсолютно оторванное от ее настоящей жизни. Она видела пресс-конференции, размытые кадры и говорящие головы, обсуждающие, что всё это значит для будущего человечества. Она просто переключала канал и возвращалась к работе.
Внеземная жизнь существовала. Это она знала.
Она просто не ожидала, что это коснется Земли. Не ожидала, что это войдет в ее жизнь и сядет напротив нее в минималистичном офисе в Лос-Анджелесе, одетое в сшитые на заказ брюки, и будет расспрашивать ее о статусе отношений.
Если бы она начала думать об этом слишком глубоко – по-настоящему думать, позволив масштабам этого осознания проникнуть ей в самые кости, – она пришла бы в ужас.
Поэтому она не стала.
Вместо этого она позволила той части своего мозга, которая была детективом, взять управление на себя – той самой части, что сортировала факты, раскладывала их по полочкам и искала подвох.
Приходилось признать, что это кое-что объясняло. Всю эту странную обстановку, пустой офис, отсутствие охраны и вопросы, не вписывающиеся ни в одно земное описание вакансии. Деньги – десять тысяч долларов просто за то, чтобы прийти. Подобные предложения не поступали по обычным каналам; они исходили от тех, кто действовал вне привычных правил и обладал ресурсами, которые не поддавались логическому объяснению.
Но всё же часть нее оставалась скептически настроенной. Она видела слишком много афер, слишком много мошеннических схем, облаченных в дорогие костюмы и правдоподобные истории. Это могла быть изощренная афера, секта с глубокими карманами или какой-нибудь безумный социальный эксперимент миллиардера из сферы технологий.
– Если вы не хотите, чтобы я прямо сейчас вышла в эту дверь, – сказала Серафина, – вам лучше предоставить мне железобетонные доказательства, потому что всё это смахивает на чушь собачью.
Морган и глазом не моргнула.
– И в любом случае, – добавила Серафина, – вы мне заплатите. Таким был уговор: десять тысяч за собеседование, независимо от результата. Я пришла и ответила на ваши вопросы. Так что, какие бы доказательства вы мне сейчас ни предоставили или не предоставили, эти деньги мои.
Губы Морган слегка изогнулись – это была не совсем улыбка, а скорее нечто похожее на одобрение.
– Справедливо, – ответила она. – Вы получите свою оплату до того, как покинете эту комнату.
Она сунула руку в карман и достала что-то маленькое – плоский темный прямоугольник размером не больше игральной карты. И положила его на стол между ними.
– Что касается доказательств, – сказала Морган, – думаю, этого будет достаточно.
Серафина посмотрела на прямоугольник. Он был гладким, лишенным каких-либо деталей и сделан из материала, который она не могла идентифицировать: не совсем металл и не совсем стекло. Он странно ловил свет, словно его поверхность существовала на чуть иной глубине, чем следовало.
– Нажмите, – велела Морган.
Серафина заколебалась. Ее рука зависла над предметом, и каждый инстинкт вопил о том, что то, что произойдет дальше, уже нельзя будет отменить.
Она нажала.
Матовое стекло вдоль левой стены стало прозрачным.
Мир Серафины остановился.
По ту сторону стояла фигура – массивная, закованная в броню, и она наблюдала за ними. Ее броня была брутальной, состоящей из чешуйчатых золотых и бронзовых пластин, облегавших тело как вторая кожа, и каждая поверхность была испещрена узорами, которые, казалось, приходили в движение, стоило ей на них сфокусироваться. Шлем полностью скрывал лицо фигуры – гладкий и хищный, без видимых глаз или рта. Но глаза там были: две узкие щели светились глубоким, обжигающе-красным светом, и они уставились на нее с такой интенсивностью, что ее легкие забыли, как нужно работать.
Он стоял, скрестив руки на груди. Он не двигался. В этом не было нужды: его присутствие заполняло пространство за стеклом, словно давление перед грозой.
Позади него стояли еще двое. Высокие и стройные, с сияющей голубой кожей, которая, казалось, слабо светилась изнутри. Их волосы были белыми, струящимися ниже плеч, как шелк, а их глаза – огромные, черные и бездонные – смотрели на нее со спокойным, инопланетным любопытством. Они тоже носили броню, но более легкую и элегантную, не имеющую ничего общего с жестокой тяжестью фигуры перед ними.
Это не был реквизит. Это не были костюмы.
Серафина поняла это мгновенно – так же, как она понимала, когда подозреваемый лжет, или когда на месте преступления таилось больше смертей, чем можно было судить по телу на полу. Никакой грим не мог создать такую кожу. Никакие спецэффекты не заставили бы глаза светиться, словно тлеющие угли в темной комнате. Ни одно человеческое существо не стояло так – словно гравитация была лишь рекомендацией, а насилие – обещанием, приберегаемым про запас.
Ее рука потянулась к оружию без всякой осознанной мысли.
– Что… – ее голос сорвался. Она сглотнула и попыталась снова: – Кто они?
Губы Морган изогнулись в легкой улыке:
– Тот, что побольше – мой партнер. Остальные – его народ, Саэлори. Они называют его Виканом.
Серафина не могла отвести взгляд от красных глаз. Они не моргали. Они не двигались. Они просто смотрели на нее, терпеливо и абсолютно, словно наблюдали за ней задолго до того, как она вошла в эту комнату.
– Зачем вы это делаете? – слова прозвучали резче, чем она планировала, с оттенком чего-то близкого к страху. – Что вам от меня нужно?
Морган ответила не сразу. Вместо этого она открыла ящик стола и достала толстый конверт. Она положила его на поверхность между ними – пачку хрустящих, стянутых лентой наличных.
– Десять тысяч долларов, – сказала Морган. – Ваш гонорар. За собеседование.
Серафина посмотрела на деньги, затем снова на стекло, затем на Морган.
– Вы можете забрать их и прямо сейчас выйти в эту дверь, – произнесла Морган. – Без лишних вопросов. Без каких-либо обязательств. Вы пришли, ответили на мои вопросы, увидели то, что увидели. Деньги ваши в любом случае.
