Текст книги "Преследуемая Хайракки (ЛП)"

Автор книги: Каллия Силвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Я бы никогда этого не сделал.

Слова прозвучали быстро. Свирепо. В них было больше эмоций, чем она слышала от него за все пять дней.

– Я знаю, – она подняла руку, нашла его ладонь на своем плече, накрыла ее своей. – Я не это имела в виду. Я имею в виду… я понимаю, что ты мне давал. Эту Охоту. Эту погоню. Позволял мне верить, что у меня есть шанс. Это был дар.

Тишина.

– Я хочу тебя, – сказала она. – Я хотела тебя с того самого первого раза, как увидела на том хребте, и это пугает меня до чертиков, но мне всё равно. Я приехала на этот остров из-за денег. Я уже с трудом помню, почему это было так важно, – она сделала вдох. – Сегодня ты спас мне жизнь, но не поэтому я сижу здесь и хочу снова дотронуться до тебя.

Он двигался медленно, обдуманно. Его рука поднялась, чтобы обхватить ее челюсть, и на этот раз прикосновение было жестким. Собственническим. Его большой палец надавил на ее нижнюю губу, и она почувствовала в нем дрожь, едва сдерживаемый голод.

– Серафина, – ее имя, грубое как гравий. – Охота еще не окончена. Но когда она закончится…

– Когда она закончится, я не покину этот остров без тебя.

Звук, который он издал, был нечеловеческим. Рев и мурлыканье, сплетенные воедино, вибрирующие в его груди. Другая его рука легла ей на затылок, притягивая ее близко, пока ее лоб не уперся в его шлем.

– Моя, – сказал он. – Ты моя.

– Твоя, – согласилась она. – Но и ты мой. Я работаю только так.

Звук, похожий на смех. Или на изумление.

– Да. Так это и работает.

Они остались так: лоб к шлему, дыхание смешалось. Она не знала, умеет ли он целоваться, позволяет ли это его анатомия, будет ли то, что скрывается под этой броней, хоть отдаленно напоминать человеческие губы.

Ей было всё равно. Этого было достаточно. Это было всем.

Затем он отстранился. Поднялся. Навис над ней – массивный и темный.

– Отдыхай, – сказал он. – Восстанавливайся. Завтра Охота продолжится.

Прежде чем она успела ответить, он исчез. Растворился в тенях у входа в пещеру, безмолвный, как и всегда.

Она смотрела на то место, где он только что был. Губы покалывало там, где нажимал его большой палец. Кожа горела там, где он к ней прикасался.

Завтра Охота продолжится.

Конечно. Для связи Кха'руунов слов было недостаточно. Ритуал требовал доказательств: крови, доминирования, капитуляции. Он не мог просто заявить на нее права из-за того, что спас ей жизнь. То, что должно было произойти дальше, нужно было заслужить в бою, иначе связь не сформируется.

Она откинулась на мох и позволила себе улыбнуться.

Хочешь, чтобы я на тебя поохотилась? Я поохочусь.

Она спала без сновидений; его паутина грела ее раненую руку, а его запах всё еще густо стоял в легких.

Когда она проснулась, пещера была пуста. Серый предрассветный свет просачивался сквозь вход. Ее раны зажили достаточно, чтобы она могла двигаться, хотя слово «зажили» было не совсем точным. Био-броня заставила ее тело подчиниться: запечатала повреждения, притупила боль, поддерживала ее функциональность исключительно за счет инопланетного вмешательства. Его паутина на ее бицепсе слабо пульсировала теплом, всё еще работая. Его дар. Его метка.

Она медленно села и проверила свое тело. Всё держалось.

В пещере остались его следы: запах в воздухе, вмятина на мху там, где он сидел на корточках. Но сам он ушел – обратно в джунгли, обратно в игру.

Охота продолжалась.

Глава 25

Он больше не мог сохранять дистанцию.

Контроль, который определял его на протяжении десятилетий, дисциплина, вбитая в него тренировками, боями и бесконечными, изматывающими требованиями касты Кха'руун, – всё это разлетелось вдребезги где-то между видом ее крови и моментом, когда он голыми руками разорвал Кхелара на куски.

Он оставил ее в пещере на рассвете. Заставил себя уйти, пока она спала; ее дыхание было ровным, а раны заживали под паутиной, которой он обмотал ее руку. Какая-то его часть – та, что еще помнила, чем должна быть Охота, – понимала, что ему следует вернуться к прежним схемам. К кружению. К дистанции. К осторожному ритуалу преследования.

Теперь эта часть его была мертва.

Он не спал. Он провел ночь, патрулируя периметр острова по маршрутам, не имевшим никакого тактического смысла, а его разум снова и снова прокручивал одни и те же образы. Она на земле. Когти Кхелара в ее руке. Кровь, стекающая по ее коже темными ручейками. То, как она коснулась его шлема и произнесла его имя так, словно оно имело значение.

Моя, сказал он ей. Ты моя.

Твоя, ответила она. Но и ты мой.

Эти слова пульсировали в нем, как второе сердце. Она заявила на него ответные права. Ни одна кандидатка никогда этого не делала. Ни одна самка никогда не смотрела на то, кем он был – не видела, как он убивает, не чувствовала тяжести его тела, пригвождающего ее к месту, – и не отвечала ничем иным, кроме страха или подчинения.

Она заявила на него ответные права.

А затем она позволила ему держать ее, пока спала; ее тело было теплым у его груди, а дыхание мягко касалось его горла. Он остался дольше, чем следовало. Наблюдал, как напряжение покидает ее лицо, когда она погружалась в бессознательное состояние, запоминал изгиб ее щеки, темный веер ресниц, тихие звуки, которые она издавала во сне.

Он ушел до того, как она проснулась, потому что, если бы он остался, он не смог бы удержаться от того, чтобы не закончить начатое.

У Охоты были правила. Даже сейчас, даже после всего случившегося, правила имели значение. Она должна была прийти к нему по собственной воле. Должна была сразиться с ним и проиграть – или сразиться и победить, хотя этого еще никому не удавалось, – прежде чем связь могла быть скреплена. Заявление прав, произнесенное ими вслух, ничего не значило без физического доказательства в бою.

Но старые формальности теперь казались пустыми. Осторожная дистанция, размеренное преследование, притворство, будто всё это всё еще игра, – всё это сгорело дотла в тот момент, когда он увидел, как коготь Кхелара опускается к ее горлу.

Она была его. Он это знал. Она это знала.

Теперь им просто нужно было это доказать.

Когда солнце поднялось выше, он нашел поляну ближе к центру острова – открытое пространство, где кроны редели, и утренний свет падал сквозь листья золотистыми столбами. Никаких особенностей рельефа. Никаких удобных укрытий. Только открытая земля и честный бой.

Он стал ждать.

Она найдет его. Она всегда находила.

Ждать пришлось недолго.

Она вышла из джунглей перерожденной. Ее броня несла на себе шрамы вчерашнего боя – царапины и пятна там, где когти Кхелара достигли цели. Разрез на боку затянулся, биоматериал стянул края раны, но он всё еще видел бледные линии там, где были повреждения. Его паутина всё еще была обмотана вокруг ее бицепса. Она ее не сняла.

Вид его брони на ее коже окатил его волной жара.

Ее оружие было поднято и нацелилось на него в ту самую секунду, когда она вышла из-за деревьев. Никаких колебаний. Никакой мягкости. Она двигалась так же, как и в любой другой день этой Охоты: как хищник, выслеживающий добычу, как воин, вступающий в бой, как женщина, которая твердо намерена пустить ему кровь.

Хорошо.

В долгие ночные часы он задавался вопросом, изменит ли что-нибудь вчерашний день. Сделает ли ее мягче жестокость нападения Кхелара, последовавшая за ним нежность, слова, сказанные ими в темноте пещеры. Сделает ли ее осторожнее. Заставит ли ее относиться к нему как к любовнику, а не как к врагу, которого нужно победить.

Она выстрелила.

Выстрел обжег его плечо линией жара, которая убила бы существо послабее. Она не пыталась просто ранить. Она пыталась победить.

В его груди вспыхнула гордость, за ней последовало обожание, а затем – голод, настолько свирепый, что зрение сузилось, а когти выпустились без участия сознания.

Великолепно.

Прошлой ночью она обнимала его. Нежно касалась его шлема пальцами, произносила его имя как молитву, позволила отнести себя в безопасное место и обработать раны. А теперь она пыталась проделать дыру в его груди так, словно ничего этого не было.

Вот почему она была достойна. Вот почему она была его.

Он начал двигаться.

Она мгновенно взяла его на прицел, поворачиваясь, чтобы отслеживать его продвижение; ее оружие выплевывало огонь контролируемыми очередями, заставляя его выбирать между уклонением и сокращением дистанции. Она использовала рельеф – разбросанные камни, поваленные бревна, небольшую впадину в земле, – чтобы ограничить углы его подхода. Она сражалась так, словно была рождена для этого.

Она сражалась так, словно действительно хотела причинить ему боль.

Он позволил ей это.

Он позволил ей нанести удар в живот, от которого треснула его броневая пластина. Позволил ей оттеснить его на три шага назад комбинацией, демонстрирующей настоящее тактическое мышление. Позволил ей на несколько драгоценных мгновений поверить, что она действительно может победить.

Не потому, что играл с ней. Уже нет.

А потому, что ей это было нужно. Нужно было сразиться с ним, испытать себя в бою против него, понять всем своим существом, что она заслужила то, что последует дальше. Охота не была про подчинение. Она была про признание. Два хищника, встретившиеся в дикой природе и решившие через состязание и бой, что они принадлежат друг другу.

И она доказывала это с каждым ударом, с каждым выстрелом, с каждой яростной атакой на его оборону.

Прошлой ночью я держал тебя на руках, подумал он, когда она всадила локоть ему в ребра. Я чувствовал биение твоего сердца о свою грудь.

Ей было всё равно. Она хотела победить.

И за это он ее обожал.

Ты произнесла мое имя так, словно оно имело значение, подумал он, когда она нырнула под его контратаку и, выпрямляясь, нанесла удар. Ты позволила мне увидеть тебя уязвимой.

Ей было всё равно. Она хотела уложить его на землю.

Он даст ей всё, что она захочет. Всё, кроме легкой победы.

Он перестал сдерживаться.

Перемена была мгновенной. Он увидел, как она это зафиксировала – изменение в его скорости, силе, внезапное отсутствие тех ограничений, которые он сам на себя накладывал. Ее глаза за визором расширились. Дыхание перехватило.

Она не отступила.

Она бросилась на него еще яростнее.

Да, подумал он, и это слово рыком отдалось в его груди. Да. Сражайся со мной. Докажи себя. Покажи мне, кто ты есть.

Она нанесла удар ему в голову. Он перехватил ее запястье.

Она попыталась вывернуться, используя инерцию, чтобы всадить колено ему в живот. Он заблокировал удар бедром, использовал ее собственное движение против нее и одним плавным, слитным движением повалил ее на землю.

Она ударилась о землю, и он оказался сверху. Его вес вдавил ее в мягкий суглинок, его рука пригвоздила оба ее запястья над головой, хвост обвил одну из ее ног, лишая точки опоры. Она брыкалась под ним, пытаясь сбросить его, и от этого движения по каждому нерву в его теле побежал огонь.

Он чувствовал ее запах.

Наконец-то – после дней дистанции и сдерживания, после ночи, когда он держал ее спящую и заставил себя уйти до ее пробуждения, – он мог чувствовать ее запах. Пот, физическое напряжение и резкая медная нота крови, всё еще заживающей под ее броней. Затянувшийся след его собственного запаха на ее коже – от паутины, которую она носила, от часов, проведенных прижавшись к его груди.

А под всем этим, прошивая все остальные запахи, как золото руду – возбуждение.

Она хотела его.

Она всё еще сопротивлялась. Всё еще сражалась. Ее тело напрягалось в его хватке, мышцы скручивались в попытках вырваться. Но ее запах не лгал. Ее тело не лгало. Она хотела этого так же сильно, как и он.

Это осознание едва не разрушило его до основания. Зрение сузилось, тело отреагировало на ее запах с такой свирепостью, что броневые пластины сместились и перестроились. Ему пришлось бороться за контроль, пришлось заставлять себя замедлить дыхание, пришлось вспомнить, что этот момент принадлежит ей, и решение за ней.

– Выбирай, – сказал он. Слово вырвалось грубо – низкие, щелкающие инопланетные звуки с наложенным поверх них английским, пока его истинный голос рокотал под переводом. – Сражайся – или сдайся.

Она перестала сопротивляться.

Ее грудь тяжело вздымалась под ним, дыхание вырывалось рваными хрипами, но она замерла. Она смотрела на него сквозь визор с интенсивностью, от которой у него заныло в груди.

Она не отводила взгляд.

Ее свободная рука – он оставил одну руку свободной, какая-то часть его не желала сковывать ее полностью – поднялась медленно и обдуманно. Ее пальцы нащупали гладкую поверхность его шлема, обводя его изгиб так же, как прошлой ночью в пещере.

– Покажи мне, – сказала она. Ее голос был ровным. Уверенным. – Покажи мне свое лицо.

Он окаменел.

Под шлемом было всё, чем он являлся. Шрамы, отмечавшие годы его службы. Модификации, которые инженеры Кха'руун вырезали на его плоти. Доказательства того, во что они его превратили – в оружие, воина и воплощение насилия, сформированное руками, которым не было дела до красоты или комфорта, а важна была лишь функциональность.

Никто этого не видел. Никто никогда не просил это увидеть. Шлем был защитой, да, но он был еще и укрытием. Маской, позволявшей ему перемещаться по вселенной, не открывая того, что скрывалось под ней.

Прошлой ночью она прикасалась к его шлему. Обводила его края, прижималась к нему лбом, позволяла ему держать ее, так и не увидев его лица.

Теперь она просила о большем.

Его рука дрогнула, когда он потянулся к фиксатору. Рука воина, остававшаяся твердой в бесчисленных битвах, дрожала сейчас, потому что человеческая самка посмотрела на него и потребовала показать то, что он скрывал ото всех.

Шлем убрался. С тихим механическим шепотом пластины сложились и ушли в броню, слой за слоем открывая его лицо, пока между ними не осталось ничего.

Воздух коснулся его кожи. Прохладный и влажный, несущий запахи джунглей и более резкий, более близкий запах ее самой. Он моргнул от внезапной яркости; его глаза впервые за несколько дней привыкали к нефильтрованному свету.

Она смотрела на него.

Он знал, что она видела. Серо-зеленую кожу, туго натянутую на угловатые кости. Гребни, тянущиеся от бровей к затылку – остатки модификаций, сочтенных необходимыми для его функций. Шрамы – так много шрамов; бледные линии и сморщенная ткань, прочертившие историю насилия на его лице. Глаза, которые были слишком темными, посаженными слишком глубоко, лишенными той теплоты, которая, казалось, была естественной для ее вида.

Он не был красив. Он даже отдаленно не был похож на человека. Он был существом, созданным для разрушения, и нес доказательства этого предназначения на каждом дюйме своего лица.

Ее глаза расширились.

Она не отвела взгляд.

Он ждал. Каждая мышца напряжена, дыхание замерло в груди, всё его существование сузилось до этого единственного момента. Она попросила показать себя, и теперь она примет решение. Она посмотрит на то, кем он был, во что они его превратили, и она…

Ее рука всё еще лежала на его лице.

Ее пальцы пришли в движение, очерчивая гребень его брови, спускаясь по линии старого шрама к челюсти. Прикосновение было легким и изучающим, без малейшего отвращения.

– Макрат, – сказала она. Его имя ее голосом, из ее уст, пока ее пальцы изучали рельеф его лица.

Он не мог пошевелиться. Не мог говорить. Мог лишь стоять над ней на коленях в утреннем свете и чувствовать ее прикосновения, как огонь на своей коже.

– Я вижу тебя, – сказала она.

Три слова. Три коротких слова, которые прорвали его изнутри.

Она видела его.

Дальше, чем воина. Дальше, чем оружие. Дальше, чем монстра, которого Кха'рууны создали из плоти, ярости и веков насилия.

Она видела его.

Он опустил голову. Прижался лбом к ее лбу, как делал это в пещере, но на этот раз между ними не было шлема. Только кожа к коже, смешавшееся дыхание и ее пальцы, всё еще гладящие шрамы, в которых была записана его история.

– Серафина, – сказал он. Ее имя – хрипло и ломано, единственное слово, которое он смог из себя выдавить.

Она улыбнулась.

И притянула его к себе.

Глава 26

Его лицо не было человеческим.

Серо-зеленая кожа, туго натянутая на угловатые кости; структура под ней была резкой и чуждой – такой, которая не имела ничего общего с человеческой анатомией. Гребни тянулись от бровей к затылку, вырезанные глубже, чем было задумано природой – модифицированные, затвердевшие, превращенные в броню. Шрамы картировали его черты, словно история, написанная на плоти. Бледные линии, пересекающие более темную ткань. Сморщенные отметины, говорившие о ранах, которые должны были его убить. Жизнь, измеряемая насилием и выживанием.

Его глаза были темными. Слишком темными, глубоко посаженными под выступающими надбровными дугами, и они наблюдали за ней с интенсивностью, от которой у нее перехватывало дыхание. В них не было ни тепла. Ни мягкости. Только сосредоточенность, настолько абсолютная, что она ощущалась как физический вес.

Он был пугающим.

Он был прекрасен.

Эта мысль всплыла без разрешения, и она позволила ей остаться. Ее пальцы очертили гребень его брови, и она почувствовала, как он содрогнулся под ее прикосновением – почувствовала, как всё его тело напряглось от того, что могло быть страхом. Этот воин, голыми руками разорвавший на куски Кхелара, боялся того, что она может увидеть, глядя на него.

Она видела его. И это было всем. И это было главным.

– Да, – сказала она.

Это слово повисло между ними – простое, уверенное и окончательное.

Его дыхание остановилось. Джунгли вокруг них затихли, словно сам остров ждал, чтобы увидеть, что она с ним сделает.

Ее «да» не было капитуляцией. Это было решение.

Связь откликнулась.

Не на слово – на скрытую под ним правду. Она почувствовала это еще до того, как поняла: прилив жара, который начался в груди и распространился по всему телу, несясь по венам, словно жидкий огонь. Ее спина оторвалась от земли, выгнувшись дугой, и из горла вырвался звук – полувздох, полустон. Края зрения побелели.

Он.

Она чувствовала его. Не только тяжесть его тела, не только хватку его рук на ее запястьях. Она чувствовала его так, как это не имело ничего общего с физическим контактом. Его присутствие вспыхнуло в ее сознании, словно восходящее солнце внутри черепа – необъятное, подавляющее и неоспоримое.

Связь.

То, как работало спаривание у Хайракки, та соединяющая нить, что формировалась, когда кандидатка принимала воина. Слова на экране, которые ничего не значили до этого самого момента.

Сначала он не двигался. Он навис над ней, словно выжидая до последней возможной секунды, чтобы доказать, что всё ещё способен подчиняться правилам. Словно сдержанность была последним подношением, которое он мог бросить к ее ногам.

Серафина вскинула подбородок. Сделала свой выбор видимым.

Его пальцы сжались на ее запястьях – не усиливая хватку, не причиняя боли. Просто удерживая ее, словно ему нужен был этот контакт, чтобы поверить в ее реальность.

А затем последняя нить контроля лопнула, и он обрушился на ее губы, словно признание.

Это не был человеческий поцелуй. Его губы были другими, текстура – странной, а жар, исходивший от них, казался невозможным – словно она прижалась ртом к плоти, температура которой была на несколько градусов выше ее собственной. Но голод был тем же. Отчаяние было тем же. Он целовал ее так, словно тонул, а она была кислородом, и она отвечала ему с равной яростью.

Ее руки были свободны. Она не помнила, как он их отпустил, но внезапно ее пальцы уже впивались в его плечи, притягивая его ближе, пытаясь уничтожить каждую молекулу пространства между их телами. Ей мешала броня. Ему мешала броня. Она издала звук разочарования прямо ему в губы, и он ответил низким рыком, который провибрировал через всё ее тело.

Броня убралась.

Она почувствовала, как это произошло – его пластины сложились, ее костюм отреагировал на какой-то сигнал, которого она сознательно не подавала; они оба сбросили свою защиту под шквал механического шепота. Прохладный воздух коснулся ее кожи на полсекунды, прежде чем его тело снова накрыло ее, и ощущение его на себе – голая кожа к тому, из чего бы он ни был сделан, жар, текстура и твердый вес – заставили ее зрение помутиться.

Он был огромен. Сама реальность того, что его тело полностью накрывало ее, подавляло своими размерами, должна была заставить ее почувствовать себя в ловушке. Испугаться.

Но она чувствовала себя всесильной.

Его губы оторвались от ее, спускаясь по челюсти, шее, ключицам. Каждая точка соприкосновения вызывала каскад обратной связи по их каналу – она чувствовала его наслаждение от прикосновений к ней, чувствовала, как на него действует ее вкус, чувствовала отчаянную грань потребности, которая совпадала с ее собственной.

– Макрат, – его имя вырвалось сдавленным стоном. – Пожалуйста.

Он издал звук у ее горла. Тот самый низкий, тревожный звук, что и вчера, когда он нашел ее истекающей кровью. Но теперь под ним скрывалось нечто иное – чувство собственности. Заявление прав, более древнее, чем любые слова.

Его рука заскользила вниз по ее телу. Она выгнулась навстречу прикосновению – бесстыдная, отчаянная, не заботящаяся ни о чем, кроме разгорающегося внутри пожара. Когда его пальцы нашли ее, она вскрикнула – слишком громко, слишком откровенно, но не могла сдержаться. Через связь она чувствовала, как сильно он этого хотел, как долго он ждал, как близок он был к тому, чтобы полностью потерять контроль.

– Сейчас, – выдохнула она. – Мне нужно…

Он сместился. Его хвост обвил ее бедро, приподнимая ногу, открывая ее для него так, что она ахнула. Хватка была твердой, собственнической, удерживая ее именно там, где он хотел. Она почувствовала, как он прижался к ее входу, и какая-то часть ее сознания отметила, что он был больше всего, с чем она когда-либо сталкивалась.

Здоровая часть ее рассудка хотела испугаться.

Другая часть – новая, обостренная связью – хотела только большего.

Он вошел.

Растяжение было интенсивным. На самой грани чрезмерности, балансируя в том пространстве между удовольствием и болью, от которого всё ее тело загоралось. Он двигался медленно, давая ей время привыкнуть, и через связь она чувствовала, чего ему стоила эта сдержанность. Всё его тело дрожало от усилий сдержать себя.

Она не хотела, чтобы он сдерживался.

– Больше, – потребовала она. Ее пятки впились в заднюю часть его бедер, притягивая его глубже. – Всё.

Он издал звук, который мог бы быть предупреждением. А затем перестал сдерживаться.

Мир сузился до ощущений. Невозможный жар внутри нее, горячее человеческого, текущий, как лихорадка, через всё ее естество. Ребра вдоль его плоти терлись о те места, от которых у нее перед глазами вспыхивали звезды. Его вес вбивал ее в землю с каждым толчком, пригвождая к месту, заявляя права на ее тело так же, как их связь заявляла права на ее разум.

Она чувствовала всё. Свое собственное наслаждение, острое и нарастающее, скручивающееся всё туже с каждым движением. Его наслаждение, накладывающееся поверх ее, иное, но дополняющее, в гармонии, о существовании которой она и не подозревала. Петля обратной связи раскручивалась всё выше и выше, пока она не перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.

Его темп ускорился, стал жестче и быстрее. Его хвост туже обвился вокруг ее бедра, приподнимая бедра навстречу каждому толчку, меняя угол так, чтобы он задевал ту самую точку внутри нее, от которой края ее зрения белели. Она не отставала, ее ногти впивались в его спину достаточно сильно, чтобы оставлять следы. Звуки, которые она издавала, не были похожи на нее. Звуки, которые издавал он – рычание, щелчки и почти-слова на языке, который не мог разобрать ее переводчик.

Кульминация накрыла ее, как волна.

Она вскрикнула – достаточно громко, чтобы птицы бросились врассыпную с крон деревьев над ними; ее тело туго сжалось вокруг него, когда наслаждение пронзило каждое нервное окончание, которым она обладала. Через связь она почувствовала, как он последовал за ней – почувствовала тот момент, когда его контроль полностью рухнул, почувствовала, как волна первобытного триумфа с ревом пронеслась через его сознание и ворвалась в ее.

Он удерживал ее прижатой к земле, пока их обоих сотрясали остаточные волны. Она думала, что всё закончилось.

А затем она это почувствовала.

Утолщение у основания его плоти, давящее на ее вход, требующее проникновения. Узел. Она читала об этом в брифингах – клинические слова, которые ничего не значили по сравнению с реальностью этого давления, этого жара, этой невозможной полноты, требующей большего.

Он протолкнулся внутрь.

Ее тело сопротивлялось одно бесконечное мгновение, затем уступило, и узел сцепил их вместе. Она чувствовала, как он пульсирует внутри, чувствовала, как он изливается в нее волнами, чувствовала, как связь вспыхнула так ярко, что она полностью потеряла себя в ней.

Когда она пришла в себя, она плакала.

Не от боли. Не от страха. А от прорыва плотины, о существовании которой она не подозревала. Слезы текли по вискам, скапливаясь в волосах, и она не могла их остановить.

Он всё еще был внутри нее. Всё еще был сцеплен с ней, узел и не думал расслабляться. Его вес вдавливал ее в землю, но он сместился, чтобы не раздавить ее, упираясь руками по обе стороны от ее головы.

Его лицо находилось в дюймах от ее. Эти темные глаза наблюдали за тем, как она плачет, с выражением, которое она не могла прочесть – но через связь она чувствовала то же, что и он.

Изумление. Свирепую, защитную нежность. Чувство собственности, настолько абсолютное, что оно должно было ее напугать.

Но она не была напугана.

Связь делала ложь невозможной.

Она чувствовала, как он всё равно пробует ее страх на вкус – проверяет его, ищет, – потому что какая-то часть его не доверяла миру. Не доверяла мягкости. Только не после жизни, полной насилия.

Его большой палец снова скользнул под ее глаз, ловя слезы до того, как они успевали упасть. Словно он в реальном времени учился заботиться о ней. Словно ему дали в руки клинок и приказали вырезать колыбель из камня.

– Больно? – спросил он. Одно слово, которое звучало неправильно в его устах. Слишком по-человечески. Слишком беспомощно.

Она покачала головой:

– Не больно, – она сглотнула. – Просто… разобрана на части.

Он опустил голову к ее горлу и вдохнул ее запах, словно принося клятву. И через связь она почувствовала его истинную суть – преданность, достаточно горячую, чтобы обжечь.

– Связь, – сказал он. Его голос был хриплым, сломленным. – Ты ее чувствуешь.

Это не было вопросом, но она всё равно ответила:

– Да.

Он поднял руку и смахнул слезы с ее щеки с нежностью, которая казалась невозможной, учитывая то, что они только что сделали:

– Ты моя.

– Да.

– Я твой.

Эти слова осели в ее груди, как камни, брошенные в спокойную воду. Она чувствовала их истинность через связь – то, как он отдал себя ей так же полностью, как она отдала себя ему. Это не было владением. Это было принадлежностью. Обоюдной, абсолютной и постоянной.

Узел пульсировал внутри нее, и она ахнула, когда новые волны удовольствия пробежали по ее телу. Он издал низкий звук в ответ, его бедра слегка сместились, и она поняла, что они еще не закончили. Связь требовала большего. Его биология требовала большего. Какая-то часть ее самой, о которой она и не подозревала, требовала большего.

– Еще, – выдохнула она.

Ему не пришлось просить дважды.

Позже – она не знала, насколько позже, время потеряло всякий смысл – она лежала в его объятиях и смотрела на кроны деревьев.

Он не отпустил ее. Когда узел наконец расслабился, когда он вышел из нее и физическая связь прервалась, он просто прижал ее к своей груди и не выпускал. Его хвост обвился вокруг ее ноги, привязывая ее к нему. Одна рука обхватила ее за талию. Другая покоилась на ее затылке; пальцы запутались в ее влажных от пота волосах.

Ей следовало бы встать. Проверить свои раны, найти воду, сделать множество практических вещей.

Она не двигалась.

Через связь она могла чувствовать его. Постоянное присутствие на задворках сознания, теплое, надежное и абсолютно уверенное. Он не спал – она не думала, что Кха'рууны спят так же, как люди, – но он отдыхал. Он был удовлетворен так, как ему было непривычно, словно мышца, которую он не использовал годами, наконец-то расслабилась.

И это дала ему она.

Неделю назад она была детективом убойного отдела, тонущим в долгах, и откликнулась на загадочное объявление, потому что у нее не было других вариантов. Она приехала на этот остров, ожидая сделки. Контракта. Испытания, которое нужно вытерпеть ради денег.

Но это было совсем другим.

Она выбрала это – не деньги, не контракт, а его. Воина со шрамами, который разорвал убийцу, чтобы защитить ее. Пришельца, который дрожал, когда она попросила показать его лицо. Хищника, который сейчас держал ее так, словно она была величайшей драгоценностью, словно он готов был уничтожать миры, чтобы сохранить ее.

– Я выбрала это, – тихо сказала она. – Я выбрала тебя.

Его рука крепче сжала ее талию. Через связь она почувствовала всплеск эмоций, вызванный ее словами – так много чувств, что он не смог облечь их в слова.

– Да, – сказал он. Согласие, понимание и обещание.

Она закрыла глаза и позволила себе отдохнуть.