Текст книги "Преследуемая Хайракки (ЛП)"

Автор книги: Каллия Силвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 27

Она проснулась от шума воды.

Где-то поблизости бежал ручей, его нежное журчание смешивалось с криками далеких птиц и шелестом листьев в кронах над головой. Солнечный свет пробивался сквозь деревья золотистыми лучами, ложась на ее кожу теплыми пятнами.

Тело Макрата огибало ее; броня убралась, обнажив кожу: теплую и текстурную – не совсем чешуйчатую, но и не гладкую. Его грудь прижималась к ее спине, одна рука обнимала за талию, а хвост свободно обвивал ноги. Она чувствовала его дыхание в своих волосах – медленное и ровное, в ритме полусна. Его тело было горячее человеческого, словно она лежала рядом с печью, которая каким-то образом казалась безопасной.

Она не двигалась.

Звуки джунглей омывали ее. Жужжание насекомых. Вода, текущая по камням. Далекий крик существа, которое она не могла определить – одновременно чуждый и знакомый. Через связь она чувствовала присутствие Макрата, как тлеющий огонь на задворках сознания: теплое, постоянное, абсолютно уверенное.

Она еще никогда не чувствовала такого умиротворения.

Это осознание должно было ее поразить. Неделю назад она тонула. Долги, горе и четырнадцать лет борьбы с системой, которая стирала людей в пыль. Она откликнулась на загадочное объявление, потому что у нее не было других вариантов, и приехала на этот остров, ожидая испытания, которое нужно просто вытерпеть.

Вместо этого она лежала в джунглях на острове у побережья Коста-Рики, в объятиях инопланетного воина, и чувствовала себя в безопасности.

Солнечный луч пробился сквозь кроны, и в нем закружились бабочки. Маленькие и синие, их крылья ловили свет, пока они проплывали мимо. Она смотрела, как они танцуют в золотистом воздухе, и ее грудь болезненно сжалась.

Странно, что ей понадобился пришелец, чтобы увидеть Землю такой. Чтобы увидеть в природе нечто большее, чем просто фон, большее, чем пространства между местами преступлений, залами судов и офисами с люминесцентным освещением. Она прожила всю свою жизнь на этой планете и никогда не останавливалась, чтобы посмотреть, как бабочки парят в утреннем свете.

Глаза защипало. Горло перехватило.

Ей захотелось плакать.

Не от грусти. От облегчения, от разрядки, от того, что кулак, который она сжимала годами, наконец-то разжался. Слезы навернулись и она позволила им пролиться – безмолвным и теплым на ее щеках.

Рука Макрата на ее талии напряглась. Через связь она почувствовала его беспокойство; импульс тревоги, вопрос без слов.

– Я в порядке, – сказала она. Голос прозвучал хрипло. – Я в порядке. Я просто…

У нее не было слов, чтобы описать свое состояние. И он их не требовал.

Они лежали в рассеянном свете, и она думала о своей семье. Ария, всё еще восстанавливающаяся после операции, вероятно, беспокойная и напуганная, несмотря на сообщения, которые Серафина отправила перед началом Охоты. Анджело, экономящий таблетки для сердца, потому что думал, что этого никто не замечает. Ее мать, ушедшая пятнадцать лет назад и оставившая после себя медицинские долги и дочь, которая слишком рано усвоила, что миру плевать на справедливость.

Она сделала это ради них. Приехала на этот остров, подписала контракт, согласилась охотиться на инопланетного воина – всё это ради них.

Но где-то по пути это стало чем-то большим, чем просто деньги.

– Расскажи мне о них, – его голос прозвучал через переводчик – низкий и грубый; инопланетные щелчки и рокот скрывались под слоем английского. – О своей семье.

Она повернулась в его объятиях, смещаясь так, чтобы видеть его лицо. Он позволил ей это, перехватив ее поудобнее, его хвост размотался и снова обвился вокруг ее икр. Без брони между ними она чувствовала каждый изгиб и плоскость его груди, твердые мышцы под кожей, имевшей свою собственную едва уловимую текстуру. Его черты казались странными в утреннем свете: серо-зеленая кожа, выступающие надбровные дуги, эти темные глаза, наблюдающие за ней с интенсивностью, которая должна была нервировать.

Но это не нервировало. Это был он.

– Моя сестра, – сказала она. – Сводная сестра. Ария. Ей двадцать четыре. Она училась на фармацевта до операции – экстренное удаление щитовидной железы несколько месяцев назад. Она всё еще восстанавливается. Вот почему я здесь. Счета…

Она замолчала. Он ждал.

– И мой отчим. Анджело. Он вырастил меня после смерти мамы. Ему шестьдесят три, у него сердечная недостаточность, и он постоянно пропускает прием лекарств, потому что думает, что я не замечаю, – она рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. – Я должна была заботиться о них. Это моя работа. А я не смогла. Я даже не смогла…

Ее голос сорвался. Его рука поднялась, обхватила ее челюсть, а большой палец смахнул слезы, которые, как она только что поняла, всё еще текли.

– Ты пришла сюда ради них, – сказал он. – Ты согласилась охотиться на воина Кха'руун. Ты сразилась с убийцей Кхелар. Ты выжила, – его голос стал тише. – Ты выбрала меня. Ради них.

– Ради них, – согласилась она. – Сначала. А потом…

Она не закончила фразу. Ей и не нужно было. Через связь он почувствовал то, что она не могла сказать.

– А как же ты? – спросила она. – У тебя есть семья? Родители, братья или сестры?

Выражение его лица изменилось. Через связь она почувствовала, как закрывается дверь – не захлопывается, а притворяется с нарочитой осторожностью.

– Меня забрали, – сказал он. – Еще детенышем. Таков путь Кха'руунов. Нас отбирают по способностям, забирают из семей, обучают для нашей цели, – его голос был ровным, он скорее перечислял факты, чем делился воспоминаниями. – Я не знаю своих родителей. Я не знаю, были ли у меня братья или сестры. Это не является частью жизни Кха'рууна.

В груди Серафины заныло. Она знала, что его вид отличается от людей, читала брифинги о кастовой системе и обучении воинов, но слышать это от него – слышать эту тщательно выверенную пустоту в его голосе, чувствовать старую рану, которую он держал на расстоянии, – было совсем другим.

– Это… – она не знала, что сказать. Ужасно? Жестоко? Слова, предназначенные для человеческой системы координат, для человеческих суждений. – Мне жаль.

– Это то, кем я являюсь, – он сказал это просто, без жалости к себе. – Кха'рууны не оплакивают то, чего у них никогда не было. Мы созданы для цели. Эта цель поддерживала меня много лет.

– А сейчас?

Вопрос повис между ними. Через связь она почувствовала, как дверь приоткрылась, совсем чуть-чуть.

– Там были гражданские, – сказал он. Слова давались ему медленно, вытягивались из того места, которое он держал глубоко похороненным; каждый слог сопровождался тихими щелчками его истинного голоса под переводом. – На Центральной станции. Кхелары напали, и я отреагировал. Так, как меня учили реагировать. Насилие было необходимо. Насилие было правильным.

Он сделал паузу. Его челюсти сжались.

– Гражданские не были комбатантами. Они оказались не в том месте и не в то время, и я… – еще одна пауза, на этот раз длиннее. – Я не хотел их убивать. Но насилие, как только оно началось… это было слишком хорошо. Контроль, который я так долго поддерживал, ускользнул. Всего на мгновение. Но мгновения было достаточно.

Серафина слушала. Она не перебивала, не предлагала утешения или осуждения. Она просто слушала и позволяла ему через связь чувствовать, что она рядом.

– Вот почему Жорен организовал эту Охоту. Верховный Арбитр. Он видел, кем я становлюсь. Без связи, без якоря я бы деградировал. Насилие поглотило бы меня целиком, – его глаза встретились с ее. – Я бы стал тем, для уничтожения чего был создан.

– А сейчас? – снова спросила она.

Его рука всё еще лежала на ее лице. Большой палец погладил ее скулу – с нежностью, которая казалась невозможной для рук, созданных для разрушения.

– Теперь есть ты, – сказал он. – Теперь у меня есть якорь.

Тогда она поняла. Поняла, что именно она дала ему, сказав «да». Не просто пару. Не просто связь. Спасательный круг. То, за что можно держаться, когда насилие грозило утянуть его на дно.

Она его спасла.

Это осознание осело в ее груди, тяжелое и теплое. Она приехала сюда в отчаянии, утопая, хватаясь за любую соломинку, которая могла бы спасти ее семью. И в процессе спасла его.

– Я рада, – сказала она. – Я рада, что это была я.

Мгновение они лежали в тишине, омываемые звуками джунглей. Затем всплыла мысль, которую она отгоняла в хаосе последних дней.

– Кхелар, – сказала она. – Тот, что напал на меня. Как он пробрался? Я думала, остров под защитой.

Его челюсти сжались:

– Я не знаю. Защита Марака должна была быть непроницаемой. Кто-то совершил ошибку, или кто-то предал. Я выясню кто, – обещание в его голосе было холодным. Окончательным.

– Но ты наблюдал.

– Я наблюдал, – его рука крепче прижала ее к себе. – С тобой бы ничего не случилось. Я бы никогда этого не допустил.

Она верила ему. Через связь она чувствовала истинность этих слов; абсолютную уверенность в том, что он бы разорвал мир на части, прежде чем позволил бы кому-то или чему-то отнять ее у него.

– И что теперь? – спросила она. – С нами. С… этим.

Он долго молчал. Через связь она чувствовала, как он подбирает слова, тщательно их взвешивая.

– Мы разные, – сказал он наконец. – Ты и я. Разные виды. Разные миры. Разные жизни, – его большой палец снова погладил ее скулу. – Со временем тебе может быть трудно это принять. Связь, спаривание… для меня это навсегда. Но если ты захочешь уйти…

– Нет, – слово вырвалось быстро. Уверенно.

Он замер.

– Это странно, – призналась она. – Всё это. Ты не человек. Ты даже отдаленно не похож на человека. Но у меня с тобой возникла такая сильная связь, какой никогда не было ни с одним мужчиной, – она рассмеялась, сама удивившись этому звуку. – Может быть, ты единственный, кто может со мной справиться.

В его груди под ее щекой раздался рокот – глубокая вибрация, которую она скорее почувствовала, чем услышала. Веселье, подумала она. Или согласие. Звук этого рокота гудел в ее костях.

Затем она стала серьезной.

– Но я хочу остаться на Земле, – эти слова прозвучали тише. – У меня есть люди, о которых мне нужно заботиться. Моя семья. Ария, Анджело… я не могу их оставить.

Он склонил голову, изучая ее лицо:

– Если ты позволишь, – медленно произнес он, – я останусь здесь. На Земле. С тобой.

Она моргнула:

– А ты можешь это сделать? Разве твои… хозяева не будут против?

– У Верховного Арбитра не будет иного выбора, кроме как согласиться. Связанного воина нельзя разлучить с его парой. Таков закон, – его голос звучал как констатация факта. – Это будет нелегко. Нам понадобится безопасное место, где я смогу оставаться скрытым. У Марака есть для этого ресурсы. Они уже прятали других до нас.

– Других?

– Связанные пары, которые пожелали остаться за пределами моей родной планеты. Это… нетипично. Но такое случается, – он сделал паузу. – Я буду скрываться от людей. Я очень хорошо умею прятаться. Мне нужно немного. И человеческая еда… – еще одна пауза, раздумье. – Существа на этой планете вполне съедобны.

Она фыркнула:

– Вполне съедобны. Высокая похвала.

– К тому же, – его рука легла ей на затылок, собственнически и нежно. – Я смогу тебя защищать, – пауза. – Не то, чтобы тебе это было нужно.

Она улыбнулась этим словам и подумала о том, насколько всё это невозможно: инопланетный воин, тайно живущий на Земле, прячущийся от людей, питающийся любыми «вполне съедобными существами», которых сможет найти. Одна только логистика была кошмаром. Где он будет жить? Как они будут объяснять его присутствие? Что произойдет, когда кто-нибудь неизбежно увидит восьмифутового хищника, крадущегося в тенях?

Но она также подумала о том, каково это – просыпаться вот так. Его тело огибает ее, его присутствие – постоянное тепло на задворках ее сознания. О том, что он будет рядом, когда придут кошмары, когда мир покажется слишком тяжелым, когда ей понадобится кто-то, кто понимает, что значит быть созданным для насилия и пытаться быть чем-то большим.

– Хорошо, – сказала она.

Он совершенно замер:

– Хорошо?

– Оставайся. На Земле. Со мной, – она повернулась в его объятиях и посмотрела снизу вверх на его покрытое шрамами, инопланетное лицо. – Со всем остальным мы разберемся.

Через связь она почувствовала его реакцию; всплеск эмоций настолько интенсивный, что у нее перехватило дыхание. Радость, облегчение и свирепая, жгучая потребность защищать, которая окутала ее, как броня.

Он прижался лбом к ее лбу, его кожа обжигала, как лихорадка.

– Да, – сказал он, и это слово прозвучало низким рыком под английским переводом. – Со всем остальным мы разберемся.

Глава 28

Я рада, что это была я.

Эти слова ударили его, как толчок в грудь.

Десятилетиями он не ждал от жизни ничего, кроме долга, насилия и неизбежной деградации. А теперь она лежала в его объятиях, смотрела на него глазами, в которых не было ни капли страха, и говорила, что рада.

Ему это было нужно. Ему была нужна она. Без нее он бы сорвался в пропасть.

У него не было слов, чтобы выразить, что это значило. В его языке их просто не существовало. Диск переводчика не мог преодолеть пропасть между тем, что он чувствовал, и тем, что мог сказать.

Поэтому вместо слов он поцеловал ее.

Не так, как раньше. Не с тем отчаянным, собственническим голодом, который поглотил их на поляне. Этот поцелуй был медленнее и нежнее. Разговор, ведущийся через прикосновения, а не через слова.

Она ответила тем же. Ее руки поднялись, обхватив его лицо; пальцы очертили гребень брови, линию челюсти, шрамы, в которых была записана его история. Каждое прикосновение посылало каскад тепла по их связи: ее любопытство, ее нежность, ее желание, медленно нарастающее под поверхностью.

– Позволь мне, – сказала она ему в губы. – Я хочу…

Она не закончила фразу. Ей и не нужно было. Через связь он почувствовал, чего она хотела, и от этого знания всё его тело натянулось струной в предвкушении.

Она толкнула его в грудь, и он позволил ей перекатить себя на спину. Лесная подстилка под ним была мягкой – суглинок и листья, – а она возвышалась над ним, словно видение из тех лихорадочных фантазий, которые он никогда себе не позволял. Утренний свет запутался в ее волосах, очертил ее тело золотом, и он не мог отвести взгляд.

– Не двигайся, – сказала она. В ее голосе звучал приказ.

Каждый инстинкт вопил о том, чтобы подмять ее под себя, пригвоздить к земле, заявить права. Хищник в его костях не сдавался. Не уступал. Не позволял себе быть уязвимым.

Но он не двигался. Потому что она об этом попросила. Потому что он хотел дать ей это – свое подчинение, свое доверие, те части себя, которые он никогда никому не предлагал.

Она изучала его. Ее руки скользили по его груди, плечам, дермальным пластинам, покрывающим торс. Она проводила пальцами по швам, где броня переходила в кожу, находила места скопления нервных окончаний, с методичным вниманием изучая географию его тела. Через связь он чувствовал ее восхищение. Не отвращение к тому, кем он был. Искреннее любопытство. Искреннее признание.

Никто никогда не прикасался к нему так. Никто никогда этого не хотел.

Губы последовали за руками. Она целовала его грудь, горло, выступающие ключицы. Ее язык скользнул по шраму, тянущемуся от плеча к грудине, и от этого ощущения он содрогнулся. Когти непроизвольно выпустились, прорывая борозды в земле под ним, пока он боролся с желанием схватить ее, подмять под себя, взять.

Он не двигался. Ради нее. Только ради нее.

– Ты прекрасен, – прошептала она, прижимаясь губами к его коже. – Ты это знаешь? Все эти шрамы, всё это… – ее ладонь легла плашмя на его грудь. – Ты прекрасен.

Эти слова не переводились. Красота не была тем понятием, которое Кха'рууны применяли к себе. Они были инструментами и оружием, функцией, обретшей форму.

Но она смотрела на него так, словно он был чем-то большим. Словно он стоил большего, чем его способность к разрушению.

Трещина в его груди стала шире, и его затопили эмоции, для которых у него не было названия.

Она спустилась ниже.

Ее рука нашла его там, где он вышел из оболочки – уже твердый, уже ноющий; его тело реагировало на ее присутствие с настойчивостью, граничащей с болью. Когда ее пальцы обхватили его, из его горла вырвался звук, не бывший словом – дикий и голодный звук существа, слишком долго просидевшего в клетке.

– Покажи мне, – сказала она. – Покажи, что тебе нравится.

Он не мог думать. Не мог сформулировать связные указания. Вместо этого он позволил связи раскрыться шире, позволил ей почувствовать то, что чувствовал он, позволил своему наслаждению направлять ее движения. Ее хватка сжималась, расслаблялась, нашла ритм, от которого его зрение начало размываться.

А затем ее губы сомкнулись на нем, и он вообще перестал думать.

Влажный жар и давление. Невероятная мягкость ее языка, скользящего по ребрам вдоль его длины. Через связь он чувствовал ее удовольствие – ей это нравилось, нравился его вкус, нравилась власть доводить его до невнятной потребности. Это знание подбросило его еще выше, и хищник внутри него взревел, борясь с оковами.

Он схватил ее за плечо, чтобы остановить, пока не потерял контроль окончательно. Его когти оставили вмятины на ее коже – не прорвали, но были близки к этому.

– Хватит, – выдавил он. Слово прозвучало гортанно, едва похоже на членораздельную речь. – Мне нужно…

– Я знаю, что тебе нужно.

Она приподнялась над ним. Заняла позицию. И опустилась на него одним долгим, медленным движением, заставившим их обоих ахнуть.

Его контроль рухнул.

Его руки легли ей на бедра, сжав их до синяков, а звук, вырвавшийся из его груди, был чисто животным. Не слова. Ничего из того, что мог бы разобрать переводчик. Первобытное, дикое удовлетворение от того, что он внутри нее, от того, что она заявила на него права, от того, что она его выбрала.

Она не вздрогнула. Через связь он почувствовал ее ответный жар – ей нравилась его свирепость, нравилось знать, что она вырвала его из клетки, в которой он держал себя запертым ото всех остальных.

Под этим углом всё было иначе. Она контролировала глубину, темп, ритм их единения. Ему оставалось лишь лежать под ней и смотреть, как она берет от него свое удовольствие, запрокинув голову, изгибаясь всем телом, упираясь руками в его грудь для равновесия.

Она была великолепна.

Эта мысль была той же самой, что и на поляне, когда он смотрел, как она сражается. Но сейчас всё было иначе. Это не было насилием. Это была капитуляция – его капитуляция, добровольная и полная, когда он отдавал себя ей так, как никогда никому не отдавал.

Его хвост обвил ее бедро, с каждым движением притягивая ее к себе еще сильнее. Не для того, чтобы ограничить. Чтобы чувствовать ее везде, где только возможно. Чтобы привязать себя к ней так крепко, чтобы бездна уже никогда не смогла утянуть его обратно.

– Макрат, – его имя на ее губах – сорванное, задыхающееся. – Я чувствую… через связь, я чувствую…

– Да, – он не знал, что именно она пыталась сказать, но ответом было «да». На всё. На что угодно. На всё, что она от него захочет, сейчас и всегда.

Она ускорилась. Он подстроился под нее, выталкиваясь ей навстречу, и обратная связь по их каналу закручивалась всё выше с каждым движением. Ее наслаждение и его собственное, сплетенные воедино, усиливающиеся до тех пор, пока он уже не мог сказать, где заканчивается он и начинается она.

Она кончила первой. Он почувствовал это через связь раньше, чем ощутил физически – пик и обрушение ее оргазма прокатились по их общему сознанию, словно вспыхнувшая звезда. Затем ее тело туго сжалось вокруг него, и последовала его собственная разрядка, вырвавшаяся из него с ревом, от которого птицы бросились врассыпную с крон деревьев.

Она рухнула ему на грудь. Он поймал ее, обхватил руками, вцепился так, словно она была единственной твердой вещью во вселенной, пытающейся разорвать его на части. Хвост обвился вокруг ее ног. Когти втянулись, чтобы он мог гладить ее по спине, не раня. Через связь он чувствовал ее истощение, ее удовлетворение, ее глубинную, доходящую до костей уверенность в том, что всё было правильно.

Вот оно. Вот без чего он умирал всё это время.

Он был так близок к падению. Так близок к тому, чтобы стать тем существом, что жило в темных закоулках его разума. Годами он чувствовал, как скользит вниз, как жажда насилия становится сильнее его способности ее сдерживать. Гражданские на Центральной станции были тому доказательством. Он терпел неудачу, и он знал это, и не видел впереди ничего, кроме неизбежного конца.

Она всё изменила. Она посмотрела на монстра и решила, что его стоит спасти.

Он больше не был один.

Эта мысль должна была быть простой. Должна была быть очевидной. Но он был один так долго – десятилетия цели без привязанности, службы без близости, – что отсутствие этого одиночества ощущалось как перерождение.

– Останься, – сказал он. Слово прозвучало хрипло, очищенное от всего, кроме нужды. – Останься со мной.

Она подняла голову. Посмотрела на него теми самыми глазами, в которых не было страха. Которые никогда по-настоящему не знали страха, даже тогда, когда она должна была быть в ужасе.

– Я никуда не собираюсь, – сказала она. – В этом-то весь и смысл.

Он не понял юмора. Но понял значение. Через связь он почувствовал ее уверенность – твердую, как камень. Ее преданность. Ее выбор.

Она выбрала его. Вытащила его из бездны и решила оставить себе.

Он обнял ее крепче, зарылся лицом в ее волосы и позволил себе поверить – впервые за свое долгое, полное насилия существование, – что он, возможно, заслуживает того, чтобы быть спасенным.