Текст книги "Преследуемая Хайракки (ЛП)"

Автор книги: Каллия Силвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

К четвертому утру джунгли казались уже не тюрьмой, а охотничьими угодьями.

Она больше не просто преследовала. Она охотилась.

Три дня в джунглях изменили ее. Детектив, севшая в то воздушное судно в Коста-Рике – женщина, обремененная долгами, чувством долга и изматывающей усталостью от жизни, потерявшей всякий смысл, – казалась далеким воспоминанием. Чужой кожей. Здесь была только охота. И хищник, которым она становилась.

Теперь она знала его повадки. Три дня она изучала их, систематизировала его передвижения, предугадывала, куда он направится. Он проверял ее, она это понимала. Заманивал вглубь острова, смотрел, как она адаптируется, как мыслит.

Что ж. Она тоже умела мыслить.

В середине утра она нашла овраг: узкую расщелину в вулканической породе с отвесными стенами, по которым было тяжело взобраться, сужающуюся к тупику, где камень смыкался. Идеально.

На этот раз она не стала устраивать засаду. Это не сработало, а она училась на своих ошибках. Вместо этого она использовала рельеф, загоняя его к оврагу тщательно расставленными знаками своего присутствия. Отпечаток ноги здесь. Сломанная ветка там. Заставляя его думать, что она впереди, тогда как на самом деле она заходила с тыла.

Загоняя его в тупик.

Это почти сработало.

Почти.

Она заняла позицию, подняв оружие и наблюдая за входом в овраг, когда ее сознание зафиксировало изменение. Не звук, скорее перепад давления, тень, упавшая туда, где тени быть не должно.

Она подняла глаза.

Он обрушился на нее сверху.

Она забыла про кроны деревьев. Дура. Три дня она наблюдала, как он перемещается по вертикали, и всё равно продолжала мыслить как наземное существо, всё равно планировала действия против хищника, который играл бы по ее правилам.

А он ни по чьим правилам не играл.

Внезапно он оказался здесь. Прямо перед ней. Рухнув с деревьев, словно воплощенный кошмар, сократив дистанцию до того, как она успела навести оружие.

Он с силой ударил ее, впечатав спиной в ствол массивного дерева, а затем его руки оказались на ней: одна когтистая ладонь обхватила оба ее запястья, пригвоздив их над головой, другая уперлась в кору рядом с ее лицом. Заперев ее в клетку.

Она начала сопротивляться.

Сработали инстинкты – четырнадцать лет тренировок и еще восемь до этого в Корпусе. Она с силой ударила его коленом в бок, почувствовала, как оно врезается в броневые пластины, почувствовала, что он зафиксировал удар. А затем она изо всех сил ударила лбом в его шлем.

Боль взорвалась в черепе. Глупо – бить костью по броне. Но она услышала его кряканье, почувствовала его вибрацию грудью, и из него вырвался рык – низкий и опасный.

Хватка на ее запястьях стала жестче. Его тело сильнее вжалось в ее, пригвождая еще надежнее, и она поняла, что лишь заставила его воспринимать ее всерьез.

Хорошо.

А затем она это почувствовала.

У своего бедра – твердое и толстое даже сквозь слои био-брони, – а затем она поняла, что его броня в этом месте истончилась, сместилась, чтобы позволить ей почувствовать его, потому что броня Хийракки делала только то, чего хотел ее владелец.

Он позволял ей это почувствовать. Сам сделал такой выбор.

У нее перехватило дыхание. Жар затопил ее – мгновенный и всепоглощающий, скапливаясь внизу живота. Пульс бешено забился в горле.

Она сопротивлялась ему. А он возбудился еще сильнее.

Какого хрена.

Он был огромен. Умом она это понимала, видела его издалека, но знать и чувствовать – совершенно разные вещи. Его тело прижималось к ее телу, его вес впечатывал ее в дерево, и она всем своим существом осознала, с чем имеет дело. Первобытная мощь. Сдерживаемое насилие. Хищник, который мог разорвать ее на куски без малейших усилий.

Хищник, который хотел ее. Который давал ей понять, насколько сильно.

Его шлем наклонился к ней. Так близко. Если бы ее руки были свободны, она могла бы дотронуться до него. Могла бы провести пальцами по гладкой поверхности этой безликой маски, найти края, где она соприкасается с кожей.

А затем из-за маски раздался звук. Не тот рокот, что она слышала раньше. Не рычание и не оскал.

Голос.

Низкий. Грубый. Словно камень трется о камень.

– Серафина.

Ее имя. В его устах. Голосом, о котором ее никто не предупреждал, голосом, о существовании которого она даже не подозревала.

Он знал ее имя. Он умел говорить. Он выбрал именно этот момент, чтобы доказать и то, и другое.

Она не могла дышать. Не могла думать. Могла лишь смотреть на этот безликий шлем и чувствовать, как ее мир перестраивается вокруг звука ее собственного имени, произнесенного голосом монстра.

Затем он ее отпустил.

Отступил назад. На шаг, на два. Его шлем еще долго оставался направленным на нее: он наблюдал, оценивал, фиксировал ее реакцию. А затем он отвернулся и зашагал в джунгли. Не растворился. Не исчез в размытом пятне нечеловеческой скорости. Просто пошел. Позволяя ей смотреть, как он уходит.

Она могла бы в него выстрелить. Вет'кай всё еще был в пределах досягаемости: он выбил его, когда прижал ее к дереву, но оружие лежало достаточно близко, чтобы до него дотянуться. Она могла бы пустить луч ему в спину, доказать, что всё еще представляет угрозу, что всё еще в игре.

Она не пошевелилась.

Она смотрела, как он исчезает в зелени, и не двигалась.

Ноги подкосились.

Она сползла по стволу, скребя броней по коре, и села на землю, подтянув колени к груди; ее руки тряслись.

Она думала, что у нее к этому иммунитет.

Таков ведь был план, не так ли? Взять деньги, пережить Охоту, вернуться домой. Ради всего святого, он же был пришельцем. Восьмифутовый бронированный хищник с когтями, хвостом и лицом, которого она никогда не видела. Она смотрела видео на брифингах с клинической отстраненностью, подшила информацию о брачных ритуалах Кха'руунов, как улику по чужому делу. Интересно. Несущественно. Не имеет к ней никакого отношения.

Реакция собственного тела ее удивила.

Нет, это была ложь. Реакция тела застала ее врасплох. С того самого первого момента, как она уловила его запах, с того первого раза, как почувствовала на коже тяжесть его внимания, она реагировала так, как не ожидала. Так, как не могла контролировать.

И, возможно, она знала почему.

Морган и Леони. Две человеческие женщины, управлявшие программой подбора, которые встретили ее в Коста-Рике со спокойным профессионализмом и всепонимающими глазами. У них были инопланетные партнеры. Они выбрали эту жизнь, эту связь, это существование между мирами.

Она ожидала увидеть травму. Надлом. А вместо этого встретила двух женщин, которые шли по жизни так, словно владели этим миром. Умиротворенных. Целостных. Женщин, нашедших жизнь, за которую стоило держаться, и точно знавших, чего это им стоило.

Они приняли свои инопланетные союзы. Носили их, как собственную броню.

Возможно, именно это и пробило в ней брешь. Трещину в стене, которую она возвела. Шепот, который произнес «а что, если» голосом, который она очень старалась не слышать.

Серафина.

Ее имя. Он знал ее имя. Вероятно, знал с самого начала, с того момента, как она ступила на этот остров. Может, и дольше. Может, он просматривал ее досье, записи с ее брифингов, узнавал о ней всё, пока она почти ничего не узнала о нем.

И он умел говорить. Этот низкий, скрежещущий голос – ничуть не человеческий, непохожий ни на что из того, что она слышала раньше. Он молчал четыре дня. Позволял ей думать, что он безмозглый, животный, действующий на одних инстинктах.

Это было не так. Он осознанно выбирал молчание. И сам выбирал, когда его прервать.

Решив прервать его ее именем.

Какого хрена. Какого хрена. Какого хрена.

В ту ночь, одна в своем лагере, она не могла перестать думать об этом.

Не только о его тяжести. Не только о жаре. Не только о том, как легко он ее пригвоздил, удерживал так, словно она ничего не весила, словно он мог бы сделать всё, что захочет, и она не смогла бы его остановить.

О том, как он стал тверже, когда она дала отпор.

О том, как его броня истончилась, чтобы она это почувствовала.

О том, как он произнес ее имя.

Серафина.

Она лежала в темноте, глядя в пустоту, и чувствовала, как ее тело отзывается на эти воспоминания. Жар нарастал между бедер. Беспокойная тянущая боль, которая не утихала, как бы она ни старалась ее игнорировать.

Не надо, сказала она себе. Это безумие. Он даже не человек. Он…

Ее рука скользнула под броню прежде, чем она успела себя отговорить.

Био-костюм откликнулся на ее намерение, расходясь там, где это было нужно, а затем ее пальцы нащупали скользкий жар, и она вообще перестала думать.

Она думала о нем. О его размерах. О его силе. О рыке, который он издал, когда она ударила его коленом, когда она, как идиотка, боднула головой его шлем. О том, как усилилась его хватка. О том, как его возбуждение прижалось к ней – намеренно, недвусмысленно.

О том, как он произнес ее имя так, словно оно принадлежало ему.

Макрат.

Имя всплыло само собой. Имя, которое она узнала на тренировках, изучала на брифингах, слово, которое не должно было для нее ничего значить.

Серафина, сказал он.

Макрат, подумала она, и ее пальцы задвигались быстрее.

Она кончила с его именем на губах.

Сильно. Содрогаясь. Вкусываясь в собственную руку, чтобы заглушить звук, потому что бог знает, что таилось там в темноте, бог знает, смотрел ли он, мог ли он слышать…

Макрат.

После этого она лежала в темноте; ее сердце колотилось, мысли неслись вскачь, а тело всё еще гудело от остаточных волн.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Она знала ответ. Избегала его несколько дней, а может, и дольше. Но теперь от него было не уйти. Не после этого.

Она больше не делала это ради денег.

Она не делала это ради Арии, или Анджело, или по каким-либо практическим причинам, которые привели ее на этот остров. Долги, счета, система, раздавившая ее семью, – всё это теперь казалось далеким. Абстрактным. Чужой проблемой.

Она делала это, потому что хотела его.

Хотела охотиться на него. Хотела поймать его. Хотела чувствовать, как его вес вдавливает ее в землю, хотела снова услышать этот голос, хотела услышать, как он произносит ее имя, пока он…

Боже.

Она делала это, потому что хотела его так, как никогда никого не хотела. Хотела его с голодом, который пугал ее саму, который казался безумием, в котором не было никакого смысла, и которому было плевать на здравый смысл.

И это пугало ее больше, чем что-либо еще на этом острове.

Глава 23

К пятому утру джунгли стали казаться домом.

Серафина двигалась сквозь зеленую полутьму с такой плавностью, которая еще неделю назад привела бы ее саму в ужас. Теперь ее тело знало это место: то, как свет пробивается сквозь кроны, текстуру подлеска под ботинками, влажный воздух, наполняющий легкие с каждым вдохом. Ей не нужно было думать, куда наступить. Ноги сами находили тропы.

Она перестала думать о Лос-Анджелесе. О сгоревшей квартире. О жетоне, лежащем в ее тревожном чемоданчике на базе. О медицинских счетах Арии, о сердечных таблетках Анджело или о четырнадцати годах, потраченных на погоню за правосудием в системе, которая перемалывала людей в пыль.

Остались только джунгли. Охота. И он.

Теперь его след было легко найти. Он больше не прятался. Сломанные листья папоротника. Сдвинутая земля. Слабые тепловые сигнатуры, которые улавливал ее визор и переводил в призрачные контуры. Он оставлял их намеренно. Приглашение. Вызов.

Они кружили друг вокруг друга. Хищник и хищник. Она чувствовала его там, прямо за границей своего восприятия, повторяющего ее движения сквозь зелень. Иногда она замечала мелькание в деревьях. Иногда слышала далекий хруст ветки. Он был близко. И становился всё ближе.

Она не боялась.

Это осознание должно было ее встревожить. Пять дней назад она была детективом убойного отдела с пистолетом, жетоном и отчаянной нуждой в деньгах. Теперь же она превратилась в совершенно иное существо. В существо, которое хотело найти его не из-за контракта, не ради оплаты и не ради жизни, ожидавшей ее в реальном мире.

Она хотела найти его, потому что он был ее добычей.

От этой мысли по животу разлился жар, и она не стала его отгонять.

Она поднялась на гребень хребта и остановилась, сканируя долину внизу. Густая растительность, узкий ручей, прорезающий подлесок, хороший обзор с ее позиции. Она могла бы занять здесь позицию, подождать, пока он…

Джунгли затихли.

Тишина наступила в одно мгновение. Абсолютная. Неправильная. Каждая птица, каждое насекомое, каждое шуршащее существо в кронах деревьев разом умолкли, и волоски на затылке Серафины встали дыбом.

Она присела еще до того, как осознанно решила пошевелиться. Оружие поднято, палец вдоль спусковой скобы, глаза сканируют местность. Четырнадцать лет работы в полиции и восемь лет в Корпусе до этого взяли верх, и она замерла.

К этому времени она уже знала, как ощущается присутствие Макрата: то, как он двигался, тяжесть его внимания, когда он наблюдал за ней. Это же ощущалось чужеродным совершенно иначе. Это ощущалось как…

Угроза.

Оно вынырнуло из листвы, словно смерть, обретшая плоть.

Серая кожа, туго натянутая на угловатые кости. Перепончатые руки, оканчивающиеся когтями, похожими на хирургические инструменты. Глаза, в которых не было ничего, кроме ненависти: черные, блестящие и устремленные на нее с хищной сосредоточенностью.

Пришелец, но не тот, что нужен. Вид, о котором ей не рассказывали на брифингах, к встрече с которым ее не готовили.

Тревога пронзила ее – острая и холодная. Ей ничего не говорили о других пришельцах. Четыре недели тренировок, часы брифингов – и никто даже не обмолвился о такой возможности. Неужели Морган солгала ей? Был ли этот риск здесь с самого начала, скрытая опасность, замаскированная мелким шрифтом? Или это нападение, враг, который проскользнул мимо всех ресурсов и охраны программы?

Как бы то ни было, она осталась с ним один на один.

Существо двигалось с текучей грацией, от которой желудок сжался в инстинктивном отвращении. Каждый нерв в ее теле вопил об опасности. Хищник. Угроза. Она чувствовала враждебность, исходящую от него, как жар – жажду убийства настолько чистую, что она не нуждалась в переводе.

Почти семь футов ростом и быстрое – она видела это по свернутому в пружину напряжению его тела, по тому, как оно переносило вес. Создано для убийства.

– Ты человек, – от этого голоса она вздрогнула. Переводчик – гладкий, похожий на камень серебристый диск размером с ладонь, висевший на шнурке у нее на шее, – тепло загудел на груди, передавая слова плоско и безэмоционально, лишая их любой интонации, которая могла быть в оригинале. – Та, кого он выбрал.

Палец Серафины лег на спусковой крючок.

– Кто ты, мать твою, такой?

Оно улыбнулось. По крайней мере, ей показалось, что это была улыбка. Рот растянулся слишком широко, обнажив ряды зубов, похожих на битое стекло.

– Тот, кто заставит его страдать.

Оно атаковало.

Быстро. Быстрее, чем должно двигаться существо таких размеров. Она бросилась в сторону, и когти распороли воздух там, где мгновение назад была ее грудь. Смещение воздуха. Шепот смерти, пронесшийся в дюймах от ее горла.

Она перекатилась по земле, вскочила, сопровождая цель оружием, и выстрелила.

Луч попал ему в плечо. Оно закричало – звук, резанувший по барабанным перепонкам, как скрежет металла по металлу, – но не остановилось. Даже не замедлилось. Оно продолжало наступать, и она с кристальной ясностью поняла, что в этом бою ей не победить, если она будет только защищаться.

Она встретила его рывок.

Био-броня поглотила первый удар, затвердев при столкновении, но сила всё равно отбросила ее назад. Ее ботинки прочертили борозды в мягкой земле. Зубы лязгнули. Она почувствовала, как сдвинулось ребро – натянутое до предела, готовое сломаться, – и вывернулась из-под следующего удара, который вскрыл бы ей горло.

Ее кулак врезался ему в лицо. Броня усилила удар, и она почувствовала, как под костяшками пальцев хрустнул хрящ. Брызги темной жидкости: крови, а может, чего похуже. Оно пошатнулось, и она развила преимущество, всадив колено ему в живот и обрушив локоть на затылок.

Оно перехватило ее руку.

И вывернуло.

Боль взорвалась в плече – ослепительно белая и горячая, – и она почувствовала, как когти пробили броню на бицепсе. Не полоснули, а вонзились. Глубоко. Она почувствовала, как их острия скрежетнули по кости.

Кровь. Горячая и мгновенная. Потекла к локтю, закапала с пальцев, орошая лесную подстилку.

Она не закричала. Вместо этого она ударила его головой.

От удара лязгнули зубы и посыпались искры из глаз. Но оно отпустило ее руку, отшатнувшись, и она отскочила, разрывая дистанцию. Три метра. Нужно больше. Она выстрелила снова.

Луч попал ему в бедро. Оно упало на одно колено.

Да. Оставайся лежать. Оставайся…

Оно метнуло клинок.

Клинок. Маленький и дьявольски острый, он со свистом рассек влажный воздух быстрее, чем она смогла отследить. Она едва успела вскинуть руку, и броня приняла на себя большую часть удара.

Но не весь.

Лезвие полоснуло ее по боку, прямо под ребрами. Полоса огня. Еще больше крови, пропитывающей био-костюм; она чувствовала, как броня пытается запечатать рану, остановить кровотечение, поддержать ее работоспособность.

Слишком много повреждений. Слишком быстро.

Оно снова было на ногах. Снова шло на нее. А она стала медленнее: движения стали вялыми, зрение начало размываться по краям.

Она всё равно сражалась.

Использовала каждый трюк, которому научилась за четырнадцать лет работы в полиции. Каждый инстинкт, отточенный в глухих переулках, комнатах для допросов и перестрелках, которые никогда не попадали в официальные отчеты. Она дралась грязно, потому что это не был спарринг. Она дралась умно, потому что не могла сравниться с ним ни в скорости, ни в длине рук. Она дралась зло, потому что она – Серафина Монтекристо, и она, черт возьми, не ломается.

Она всадила еще один луч ему в плечо. В то же самое плечо, расширяя рану. Оно снова закричало, и теперь в этом звуке слышалось разочарование, ярость от того, что она всё еще не упала.

Но она падала.

Ноги немели. От потери крови, или от шока, или от того и другого. Броня делала всё, что могла: накачивала ее теми боевыми стимуляторами, которые встроили в нее Маджарины, но этого было недостаточно. Она чувствовала, как угасает, чувствовала, как тьма подползает к краям ее зрения.

Она опустилась на одно колено.

Пришелец остановился. Посмотрел, как она пытается подняться. Эта слишком широкая улыбка снова растянулась на его лице.

– Он найдет тебя здесь, – сказало оно. – То, что от тебя останется. И он поймет, что не смог защитить то, что принадлежало ему.

Серафина подняла оружие. Ее рука дрожала. Вет'кай казался стофунтовым.

Она выстрелила.

Промахнулась.

Луч просвистел мимо головы пришельца, достаточно близко, чтобы опалить серую кожу, но не более того. Прицел сбился. Силы иссякли. Всё становилось темным, далеким и недосягаемым.

Она попыталась встать. Ноги не слушались.

Пришелец шагнул к ней. Теперь медленно. Смакуя момент. Когти сжимались и разжимались по бокам, с них капала ее кровь.

– Он сделал плохой выбор, – сказало оно. – Люди такие хрупкие.

Рука Серафины нащупала камень. Размером с кулак. Твердый. Она вцепилась в него как в спасательный круг, потому что у нее больше ничего не осталось.

Вставай. Вставай. Вставай.

Она не могла встать.

Пришелец навис над ней. Поднял когтистую руку. Смертельный удар, нацеленный ей в горло.

Ария. Анджело. Простите меня. Мне так жаль.

Она подумала о Макрате. Его имя, всплывшее само по себе. Звук ее собственного имени, произнесенный его голосом. Его тяжесть, прижимающая ее к дереву, его жар, обещание связи, которую ей никогда не суждено будет понять.

Макрат.

Она закрыла глаза.

Удара не последовало.

Джунгли, и без того тихие, казалось, затаили дыхание. Перепад давления в воздухе. Изменение качества темноты за ее закрытыми веками.

А затем звук.

Низкий. Рокочущий. Зарождающийся где-то глубоко в земле, или глубоко в груди, или глубоко в той первобытной части ее мозга, которая помнила, что значит быть добычей.

Рык.

Направленный мимо нее. На ту тварь, что пыталась ее убить.

Серафина открыла глаза.

Пришелец замер. Его когтистая рука всё еще была поднята, смертельный удар остановился на полпути. И его лицо – это серое, угловатое, полное ненависти лицо – изменилось.

Оно испугалось.

В тенях позади него двигался силуэт. Массивный. Рядом с ним пришелец казался маленьким.

Макрат.

Он пришел.

Глава 24

Она думала, что понимает, кто он такой.

Пять дней она охотилась на него в этих джунглях. Пять дней выискивала знаки, шла по следу, ловила его силуэт в тенях между деревьями. Она видела записи на тренировках: воины Кха'руун, рвущие в клочья отряды вооруженных солдат, двигающиеся со скоростью и жестокостью, не поддающимися осмыслению. Она видела его на том хребте, чувствовала тяжесть его присутствия, ощущала опасность, свернутую пружиной в каждой линии его тела.

Она думала, что понимает.

Она не понимала ничего.

Макрат – ее Кха'руун – вынырнул из джунглей, словно воплощенный гнев. В одно мгновение когти пришельца были занесены над ней, смертельный удар опускался к ее горлу. В следующее – в него сбоку врезались восемь футов воина, и мир превратился в насилие.

Он был быстр. Быстрее, чем на видео. Быстрее всего, что она когда-либо видела в движении. Его когти пробили торс существа прежде, чем то успело повернуться, вырвав пригоршню внутренностей, а затем он отшвырнул его назад, подальше от нее – его массивное тело стало стеной брони и ярости между ней и тварью, пытавшейся ее убить.

Пришелец завизжал. Начал отбиваться. Он чуть не убил ее – был в секундах от того, чтобы оборвать ее жизнь, – но против Макрата он был ничем. Меньше, чем ничем. Макрат перехватил его бьющую руку и дернул, и конечность вышла из сустава с влажным, рвущимся звуком, который навсегда поселится в ее кошмарах. Существо закричало, а другая рука Макрата сомкнулась на его горле; когти вонзились глубоко, и он оторвал его от земли так, словно оно ничего не весило.

На мгновение он замер, удерживая его. Подвешенным. Бьющимся. Издающим звуки, которые могли быть мольбой, просьбой о пощаде… она уже не могла разобрать, ее сознание рвалось по краям.

Затем он сжал пальцы.

Визг оборвался.

Сквозь пелену кровопотери и боли Серафина смотрела, как он бросает труп. Тот рухнул на лесную подстилку грудой серых конечностей и разорванной плоти; Макрат стоял над ним, его грудь тяжело вздымалась, и она увидела его. По-настоящему увидела его, в первый раз.

Вот кем он был.

Не тенью в деревьях. Не присутствием, кружащим вокруг ее лагеря в темноте. Не хищником, который пригвоздил ее к дереву и ушел, который позволил ей выстрелить в него, который пять дней играл с ней в кошки-мышки по всему острову.

Это был Кха'руун, спущенный с цепи. Вот что пытались, но не смогли показать ей видеозаписи, потому что видео не могло передать эту реальность: чистую, подавляющую жестокость существа, созданного для войны, отточенного веками сражений, способного на разрушения в таких масштабах, которые ее человеческий разум едва мог осмыслить.

Если бы он хотел убить ее в любой момент этой Охоты, она была бы мертва. Не ранена. Не поймана. Мертва. Так же быстро и окончательно, как эта тварь, истекающая кровью на земле.

Правила Охоты были единственной причиной, по которой она была жива. Правила гласили, что он не может причинить ей вред, но ничто не запрещало ему уничтожать то, что пыталось отнять ее у него.

Она чувствовала благоговение.

Чистое, глубокое, пробирающее до костей благоговение перед тем, что она видела. Перед тем, кем он был. Перед тем фактом, что это существо, этот идеальный хищник, это живое оружие – выбрало ее. Наблюдало за ней пять дней. Позволяло ей охотиться на себя, позволяло ранить себя, позволяло верить, что у нее вообще есть хоть какой-то шанс в этой игре, в которую они играли.

Он подарил ей это. Иллюзию того, что она ему ровня. Достоинство настоящего состязания.

А теперь он спас ей жизнь.

Макрат обернулся.

Его броня лоснилась от чужой крови. С его когтей она капала. Его массивная грудь поднималась и опускалась от рваного дыхания, и даже отсюда она чувствовала ярость, которая всё еще накатывала от него волнами.

Затем он увидел ее. Увидел кровь, пропитавшую ее броню, то, как она осела, прислонившись к дереву, бледность ее кожи.

Он преодолел расстояние в три шага.

И хищник, который только что голыми руками разорвал на куски другое существо, опустился перед ней на колени с нежностью, от которой у нее перехватило горло.

Его руки потянулись к ней. Огромные. Когтистые. Всё еще мокрые от крови.

Они коснулись ее так, словно она была сделана из стекла.

Одна рука обхватила ее челюсть, поворачивая лицо к его безликому шлему. Другая нашла ее раненую руку: пальцы невероятно осторожно ощупывали разорванную броню и разорванную плоть. Он издал звук: низкий, рокочущий – ничего общего с тем ревом, который сопровождал его жестокость мгновения назад. Это было другое. Мягче.

Тревога. Он был встревожен. Из-за нее.

– Я в порядке, – услышала она свои слова. Голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. – Я в порядке.

Рокот стал глубже. Его рука на долю миллиметра сильнее сжала ее челюсть, и она почувствовала дрожь в его пальцах. Этот массивный, ужасающий воин дрожал. Не от напряжения. От страха.

Страх. Он боялся. За нее.

Это осознание прорвало ее. Стену, которую она удерживала силой воли и отрицанием. Дистанцию, которую она пыталась сохранить между тем, чего хотела, и тем, что позволяла себе иметь.

Ее рука поднялась прежде, чем она успела себя остановить.

Она коснулась его шлема.

Поверхность под ладонью была теплой. Гладкой, но живой, слабо гудящей от сдерживаемой энергии. Она провела по ее изгибу, нашла край, где он соприкасался с тем, что могло быть его челюстью, и позволила пальцам задержаться там.

– Макрат, – сказала она. Его имя. Вслух. Впервые она произнесла его, обращаясь к нему, а не в собственной голове.

Он совершенно замер.

Затем раздался звук. Низкий и грубый, вибрирующий сквозь его грудь и отдающийся в ее ладони. Ее имя, искаженное переводчиком, но безошибочно узнаваемое.

– Серафина.

Она уже слышала, как он произносит его. В овраге, когда он прижал ее к дереву. Но сейчас всё было иначе. Это не было заявлением прав, или вызовом, или любой другой из игр, в которые они играли. Это было узнавание. Связь. Начало уз.

Его шлем опустился. Прижался к ее лбу. Его жар проникал сквозь материал в ее кожу, в ее кости, в ее кровь. Она чувствовала его дыхание – частое, рваное – в такт ее собственному.

Они оставались в таком положении. Секунды растягивались в минуты. Джунгли вокруг них молчали, труп ее нападавшего остывал на земле, и ничто из этого не имело значения. Только это. Только он.

Затем его руки пришли в движение: одна скользнула под ее колени, другая – за спину, и он поднял ее так, словно она ничего не весила. Прижал к груди; ее голова оказалась под его подбородком, его руки обхватили ее так, словно он боялся, что она может исчезнуть.

Она могла бы возразить. Настоять на том, что может идти сама.

Она закрыла глаза и позволила ему нести себя.

Она то проваливалась в забытье, то приходила в себя, пока он нес ее сквозь джунгли. Боль в боку и руке превратилась в отдаленную пульсацию – приглушенная шоком, потерей крови или тем, что делала био-броня, чтобы поддерживать ее в сознании. Она чувствовала биение его сердца у своей щеки: быстрее человеческого, глубокий ритмичный пульс, вибрирующий в его груди. Чувствовала его запах, окружающий ее – тот инопланетный мускус, в котором она тонула уже несколько дней, теперь еще более сильный, смешанный с медным привкусом крови.

И осознавала, что чувствует себя в безопасности. В настоящей безопасности, какой не чувствовала с самого детства. А может, и тогда не чувствовала.

Когда она снова открыла глаза, свет изменился. Стал золотистым вместо зеленого. Она лежала на подстилке из мха и листьев, а потолок над ней был каменным. Пещера – больше любой из тех, в которых она укрывалась, с широким входом, пропускающим лучи предзакатного солнца.

Макрат сидел на корточках рядом с ней. Достаточно близко, чтобы дотянуться. Его шлем был повернут к ней; эта безликая поверхность была наклонена так, что от нее исходила забота.

Она попыталась сесть. Боль пронзила бок, и она ахнула.

Его рука легла ей на плечо – мягко, но твердо, удерживая ее на месте.

– Спокойно, – выдавила она. – Я в порядке.

Звук, который он издал, был чистым несогласием.

Она посмотрела на себя. Ее броня запечатала раны – биоматериал стянулся над разорванной плотью, – но она видела повреждения под ним. Разрез на боку был уродливым, края удерживались вместе экстренными протоколами костюма. Ее бицепс был обмотан темной паутиной, которая слабо пульсировала теплом.

Его броня, поняла она. Он использовал часть собственного био-костюма, чтобы перевязать ее.

– Что это была за тварь? – спросила она. – Та, что напала на меня.

Пауза. Затем звуки – низкие, щелкающие, чуждые – с английским, наложенным поверх них, словно второй голос из того же горла. Работа переводчика, перекладывающего его язык на ее, пока его истинный голос рокотал под ним:

– Кхелар. Разведчик. Охотился.

– Охотился на что?

Его рука всё ещё лежала на ее плече. Теплая сквозь броню. Заземляющая.

– На тебя. На ту, кого я выбрал. Они хотели забрать тебя. Использовать против меня. Против моего народа.

Она осмыслила это. Кхелар охотился на нее, потому что она принадлежала ему. Потому что, причинив боль ей, он причинил бы боль ему. Потому что где-то в политическом ландшафте видов, о котором она почти ничего не знала, она стала мишенью.

– Как он здесь оказался? Я думала, остров…

– Под наблюдением. Под защитой, – его голос теперь звучал резче. Едва сдерживаемый гнев. – Он не должен был пройти. Кто-то совершил ошибку. Кто-то за это ответит.

Она услышала то, чего он не произнес вслух. Кто-то за это умрет.

– Ты пришел, – тихо сказала она. – Ты нашел меня.

Снова пауза. Затем, мягче:

– Я всегда знаю, где ты.

Конечно, знал. Пять дней он выслеживал ее, наблюдал за ней, кружил вокруг в темноте. Он, вероятно, знал ее тело лучше, чем она сама.

Эта мысль осела в ней как истина.

– Я думала, что умру, – слова сорвались с губ прежде, чем она успела их остановить. – Я закрыла глаза и подумала об Арии, об Анджело, и… – ее голос дрогнул. – И о тебе. Я подумала о том, что никогда не узнаю, чем всё это могло бы стать.

Он замер. Та самая неподвижность хищника, которую она уже видела раньше. Ждущая. Слушающая.

– Теперь я понимаю, – продолжила она. – Кто ты такой. На что ты способен. Я видела, как ты убил ту тварь, и поняла, что единственная причина, по которой я всё еще жива, заключается в том, что ты хотел, чтобы я была жива. Потому что меня защищали правила. Если бы ты хотел моей смерти в любой момент…