Текст книги "Преследуемая Хайракки (ЛП)"

Автор книги: Каллия Силвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Эту ночь она провела в неглубокой пещере, вход в которую был достаточно узким, чтобы при необходимости его можно было оборонять.

Пространства едва хватало, чтобы вытянуться: каменные стены давили с обеих сторон, а потолок был таким низким, что при движении приходилось пригибаться. Здесь пахло сырой землей, старыми листьями и отдавало слабым металлическим привкусом – глубоким запахом камня, который находился здесь дольше, чем всё, у чего бьется сердце.

Здесь должно было быть безопасно. Защищенно.

Но каменные стены давили, скорее удушая, чем укрывая.

Серафина трижды проверила вход; подняв оружие, она сканировала темноту снаружи в поисках малейших признаков движения. Джунгли снова затихли – той самой тишиной затаенного дыхания, которая означала, что хищник поблизости. А может, ей это только казалось. Может, эта тишина была просто обычным ночным затишьем, а ее нервы были настолько истощены, что она видела угрозу в каждой тени.

Она знала, что это не так.

Он был там. Она чувствовала его так же, как и на поляне: эта тяжесть, давящая на чувства, это осознание чужого взгляда. Узкий вход не остановит его, если он решит войти. Ничто не остановит. При желании он мог бы прорваться сквозь саму скалу, мог бы засунуть руку в эту крошечную дыру и вытащить ее оттуда, как лиса вытаскивает кролика из норы.

Эта мысль должна была привести ее в ужас.

Но вместо этого она поймала себя на том, что задается вопросом, каково это будет. Его когти, смыкающиеся на ее руке. Его сила – подавляющая и абсолютная. Тот момент, когда сопротивление теряет смысл и остается лишь сдаться.

Она отогнала эту мысль. Снова проверила вход.

Его запах всё еще стоял у нее в легких. Этот инопланетный мускус – густой и теплый, цепляющийся за нее, как дым. Она вдыхала его всю вторую половину дня, с самого момента на поляне, и теперь казалось, будто он осел в ее теле, в ее крови, в ее костях. Каждый вдох возвращал его. Каждый выдох не приносил очищения.

Она пожевала безвкусный паек. Сделала глоток воды, который ничуть не умерил жар, нарастающий в груди. Села, прислонившись спиной к камню, положив оружие на колени, и стала смотреть в темноту за входом, стараясь не думать о том, как он кружил вокруг нее.

Безуспешно.

Сцена на поляне прокручивалась перед ее глазами на бесконечном повторе. Тот момент, когда она почувствовала его появление – покалывание на затылке. То, как джунгли затихли вокруг нее, когда каждая птица и каждое насекомое затаили дыхание. Тень в кустах – мелькнувшая и исчезнувшая. Тяжесть его внимания, давящая на кожу, как жар от открытого пламени.

И ее реакция.

Покажись.

Трус.

Выходи поиграть.

О чем, черт возьми, она думала? Она дразнила его. Бросала ему вызов. Назвала воина Кха'руун трусом прямо в лицо – или в то, что заменяло ему лицо за этим лишенным деталей шлемом. Она стояла на поляне инопланетного острова и брала хищника «на слабо», призывая его прийти и взять ее.

Она сошла с ума.

Это было единственным объяснением. Стресс наконец-то сорвал в ней какой-то стоп-кран, и теперь ею управляли инстинкты, адреналин и голод, которому она отказывалась давать имя.

Она подумала об Арии. Ее младшая сестра восстанавливалась на больничной койке, даже не подозревая, где на самом деле находилась Серафина и чем она занималась. Что бы сказала Ария, если бы могла увидеть ее сейчас? Сжавшуюся в пещере, грязную и измотанную, охотящуюся на инопланетного воина в джунглях, в то время как желание сворачивалось узлом в ее животе при каждой мысли о нем.

Ария бы решила, что она спятила. И была бы права.

Но под страхом, усталостью и ползущей уверенностью в том, что она совершила ужасную ошибку, скрывалась правда, в которой она не хотела признаваться даже самой себе.

Она не хотела возвращаться домой.

Пока нет. А может, и никогда. Жизнь, ожидавшая ее в Лос-Анджелесе, теперь казалась далекой, выцветшей, как фотография, слишком долго пролежавшая на солнце. Счета, работа, бесконечная, изматывающая борьба за то, чтобы удержаться на плаву, пока система пыталась ее утопить. К чему было возвращаться? Всё к тому же. К новым годам наблюдения за тем, как правосудие терпит крах, как страдают хорошие люди, а ее собственная душа медленно каменеет до неузнаваемости.

Здесь же она чувствовала себя живой. Напуганной, измотанной, совершенно не в своей стихии, но живой – так, как не чувствовала себя уже много лет. А может, и никогда.

Она не могла сказать, что это значит. И не была уверена, что хочет это выяснять.

Сон подкрадывался к ней медленно, утягивая за собой, несмотря на все ее усилия оставаться начеку. Веки отяжелели. Голова клюнула вниз, затем резко вскинулась. Оружие скользнуло в руках, и она крепче сжала пальцы, заставляя себя сфокусироваться на темноте за входом.

Но у ее тела были другие планы.

Сон приходил урывками – поверхностный и беспокойный, а затем…

Глубже. Темнее.

Ей приснился он.

Он был над ней. Вокруг нее. Повсюду.

Жар его тела пронизывал ее, словно лихорадка, выжигая мысли, выжигая сопротивление. Его вес вдавливал ее в мох, или в листья, или в саму землю джунглей, и она не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла делать ничего, кроме как чувствовать.

Пластины брони скользили по ее коже, когда он двигался – жесткие края и плавные изгибы, инопланетные текстуры, от которых по спине бежали мурашки. Его руки, огромные и когтистые, сомкнулись на ее запястьях и прижали их над ее головой. Она была в ловушке. Беспомощна. Полностью в его власти.

Она перестала сопротивляться.

Его хвост обвил ее бедро – толстый, мускулистый и невероятно горячий – медленно и уверенно раздвигая ее ноги. Она ахнула, выгибаясь ему навстречу; ее тело реагировало без ее разрешения, жар скапливался внизу живота и расползался во все стороны, как лесной пожар.

Его дыхание омыло ее шею, горячее и влажное, а этот низкий рокот провибрировал сквозь его грудь и передался в ее. Тот самый звук, который он издал на поляне. Веселье. Одобрение. Голод.

Она чувствовала тяжесть его внимания, даже не видя глаз. Чувствовала, как он смотрит на нее, изучает ее, оценивает так глубоко, как не способна оценить ни одна плоть. Он видел ее. Всю. Каждый секрет, каждый страх, каждое темное и отчаянное желание, которое она годами пыталась похоронить.

И он всё равно её хотел.

Это осознание прорвало в ней что-то. Плотину, о существовании которой она даже не подозревала. Внезапно она уже прижималась к нему, напрягаясь в его хватке – не для того, чтобы вырваться, а чтобы стать ближе. Чтобы почувствовать больше. Чтобы взять всё, что он предлагал, и к черту последствия.

Его рокот стал глубже. Хватка на ее запястьях усилилась.

А затем его шлем опустился к ее шее, и она почувствовала прикосновение к своему горлу – губы, зубы, или и то, и другое, и…

Она проснулась, хватая ртом воздух.

Сердце колотилось о ребра. Кожа под броней горела, раскрасневшаяся и сверхчувствительная, каждое нервное окончание было обнажено и ныло. Ее дыхание вырывалось рваными хрипами, которые эхом отдавались от каменных стен пещеры.

Она изнывала. Была пуста. Тело пульсировало от потребности настолько острой, что это причиняло почти физическую боль; возбуждение билось между бедер в такт ее бешеному сердцебиению.

Она отстраненно осознала, что био-броня отреагировала на ее возбужденное состояние. Она слабо пульсировала на коже, подстраиваясь под ее температуру, частоту сердечных сокращений и химические сигналы, наводнившие систему. Она знала. Броня знала, о чем она мечтала, чего хотело ее тело, чего она…

И внезапно она всё поняла.

Интеграция. То, как обострились ее чувства за последние недели. То, как его запах бил по ней, словно наркотик, проникая в кровь, заставляя ее тело реагировать так, как ее разум не разрешал. То, как она видела его во сне, как изнывала по нему, как хотела его с отчаянием, которое казалось одновременно и чуждым, и знакомым.

Броня не просто защищала ее. Она ее готовила.

Маджарины спроектировали ее именно так. Хийракки об этом знали. Они надели эту штуку на ее тело и позволили ей перекраивать ее изнутри, делая ее восприимчивой, делая ее готовой, меняя ее для связи с одним из их воинов.

Реакции, сказала Морган. Вы поймете, когда в этом возникнет необходимость.

Теперь она всё поняла.

Они ей не сказали. Морган ей не сказала. Никто не спросил, хочет ли она, чтобы ее меняли.

Вспыхнул гнев – горячий и яркий. Ей следовало сорвать с себя эту броню. Отказаться играть в их игры, отказаться позволять им манипулировать ее телом, заставляя его хотеть того, чего не выбирал ее разум.

Но даже когда эта мысль сформировалась, она почувствовала скрывающуюся под ней правду.

Броня не создавала этого желания. Она лишь усилила то, что уже было там. То притяжение, которое она почувствовала с того самого момента, как увидела его на хребте. Тот жар, что скапливался у нее в животе, когда она вдыхала его запах. То, как ее тело реагировало на его присутствие – словно оно узнало его, словно оно всё это время ждало именно его.

Броня сделала ее восприимчивой. Но само желание принадлежало ей.

И это было хуже всего. Это была та часть, которую она не могла простить.

Она всё равно его хотела.

– Нет, – прошептала она. Ее голос сорвался и прозвучал едва слышно. – Нет.

Она прижала основания ладоней к глазам, пытаясь прогнать образы. Жар его тела. Его тяжесть. То, как она выгибалась в его хватке, словно хотела, чтобы ее удерживали, хотела, чтобы ее взяли, хотела…

Какого черта это было?

У нее не было ответа. Ее тело всё еще дрожало, всё еще изнывало, всё еще отчаянно нуждалось в том, что она отказывалась ему дать. Ей хотелось снова закрыть глаза, хотелось погрузиться обратно в сон, хотелось найти его в темноте под веками и закончить то, что они начали.

Она отказалась.

Она сидела, прижавшись к камню; спина прямая, оружие на коленях, глаза прикованы ко входу в пещеру. Тьма снаружи была абсолютной, непроницаемой, и где-то в ней он наблюдал за ней. Она знала, что он наблюдает. Она и сейчас чувствовала тяжесть его внимания, даже на расстоянии – словно чья-то рука легла ей на затылок.

Знал ли он? Мог ли он почувствовать, что ей снилось? Чего она хотела?

От этой мысли ее лицо вспыхнуло от стыда. И под этим стыдом, вплетаясь в него, словно золото в руду, скрывалось нечто большее, чем просто стыд. Предвкушение.

Она не закрывала глаз.

Она сидела, смотрела в темноту и ждала рассвета; ее тело гудело от потребности, которую она отказывалась признавать, а разум прокручивал сон на бесконечном повторе, от которого она не могла сбежать.

Серый свет приходил медленно, просачиваясь сквозь кроны джунглей бледными лучами, которые ползли по полу пещеры. К тому времени, когда взошло солнце, она была измотана, разбита и выжата так, как не бывает от простых физических нагрузок.

За эту ночь она изменилась.

Она пока не могла дать этому имя. Не могла осознать, что именно это значило. Но она чувствовала это в своих костях, в своей крови, в том, как ее тело всё еще ныло от желания, даже когда ее разум содрогался от последствий.

Она менялась. Это место меняло ее. Он менял ее.

Ей следовало бы испугаться.

Но страх сгорел за эту ночь.

Она собрала снаряжение, проверила оружие и шагнула из пещеры в утренний свет.

Глава 21

Этим утром джунгли казались другими. Более медленными. Нет, это она стала быстрее.

Она почувствовала это в тот самый момент, когда вышла из пещеры – изменения в собственном теле. Теперь броня полностью интегрировалась, слившись с ней настолько абсолютно, что она не могла сказать, где заканчивается ее кожа и начинается костюм. Он реагировал на ее движения еще до того, как она совершала их осознанно, предугадывая перенос веса, развороты, сокращение мышц, когда она перелезала через корни и пригибалась под ветками.

Она текла сквозь джунгли, как вода. Как существо, которому здесь самое место.

За ночь ее чувства обострились, отточенные до остроты бритвы. Она чувствовала запах влаги в воздухе, далекий гнилостный аромат опавших фруктов, резкий зеленый привкус сломанных стеблей. Она слышала, как насекомые копошатся в подлеске в двадцати метрах от нее, могла отследить полет птиц по одному лишь звуку, могла чувствовать вибрацию земли под ногами так, как и представить себе не могла еще неделю назад.

А под всем этим, вплетаясь во всё вокруг, как басовая нота, от которой невозможно скрыться: он.

Его запах был повсюду. Теперь сильнее. Ближе. Броня сделала ее восприимчивой к нему, теперь она это знала, но это знание не ослабляло эффекта. С каждым вдохом он проникал всё глубже в ее легкие, в кровь, в кости. Ее тело знало, где он находится, еще до того, как разум успевал это осознать, ориентируясь на него, как стрелка компаса, нашедшая север.

Она менялась. Уже изменилась. Та женщина, что высадилась на этом острове три дня назад, уже исчезала, сбрасывалась, как омертвевшая кожа, обнажая более поджарую и жесткую версию себя.

Ей следовало бы этого испугаться.

Но она не боялась.

След теперь был четче. Наглее. Он перестал прятаться, перестал даже делать вид, что избегает ее. Следы когтей на стволах деревьев на уровне плеч. Отпечатки ног, глубоко вдавленные в мягкую землю, намеренно оставленные на виду. Ветки, сломанные и брошенные висеть, как указатели, как приглашения.

Приди и найди меня, говорил этот след. Если сможешь.

И она шла следом.

Пока она шла, ее мысли возвращались ко всему, что она оставляла позади. Тесная квартира в Лос-Анджелесе со стопкой просроченных счетов. Полицейский участок с его люминесцентными лампами и бесконечной бумажной волокитой. Капитан, который хоронил неудобные дела. Система, которая подвела ее мать, подвела Арию, подвела всех, кого она когда-либо пыталась защитить.

Четырнадцать лет подавляемой ярости.

Она думала о своей матери на той больничной койке, угасающей, пока страховая компания присылала отказ за отказом. Думала о том, как сидела в коридоре у кабинета администрации, умоляя об исключении, о сострадании, о базовой человеческой порядочности. Ответом всегда было «нет». Ответом всегда было «нет» для таких людей, как она.

Она думала об Арии на больничной койке, борющейся с болезнью, которая не должна была зайти так далеко, потому что раннее лечение стоило денег, которых у них не было. Об Анджело, пропускающем прием таблеток для сердца, потому что он думал, что этого никто не замечает, потому что он скорее рискнул бы умереть, чем обременять дочерей очередными расходами.

Гнев поднялся в груди – знакомый и обжигающий, но теперь уже другой. Годами она старалась сделать его меньше, запереть в коробку, направить на то, чтобы быть хорошим копом, хорошей сестрой, хорошей дочерью. Проглатывала его, чтобы иметь возможность функционировать. Чтобы выжить.

Здесь ей больше не нужно было его проглатывать.

Здесь гнев не был обузой. Он был топливом.

Она двигалась быстрее, ее ноги находили бесшумные тропы в подлеске, тело скользило между деревьями с грацией, словно позаимствованной у инстинктов, более древних, чем человечество. Броня гудела на коже, подпитывая ее данными, обостряя инстинкты, превращая ее в хищника, способного охотиться на хищника.

Она не бросала свою семью. Она становилась их щитом.

Деньги были первым шагом. Счета Арии оплачены, пенсия Анджело обеспечена, дом в Игл-Рок ждет их. Но деньги могут закончиться. Деньги могут отнять. То, кем она становилась, отнять было нельзя. Эта сила, эта резкость, эта готовность сражаться – она выковывала из себя оружие.

Ради них. И ради себя. И то, и другое могло быть правдой.

В середине утра она его настигла.

Сначала лишь мельком. Тень, скользнувшая между деревьями впереди, появившаяся и исчезнувшая так быстро, что ей могло это почудиться.

Ей не почудилось.

Ее тело всё поняло еще до того, как разум успел за ним угнаться. Адреналин ударил в кровь – электризующий и мгновенный. Оружие вскинулось без участия сознания, вет'кай лег в руку так, словно вырос из нее.

Она увидела его.

Он двигался между массивными стволами в тридцати метрах впереди. Этот темный силуэт, эта невероятная громада, броня, ловящая обрывки света, пробивающегося сквозь кроны. Он двигался, как обретшая форму тень, как насилие, готовое вот-вот вырваться наружу, и от этого зрелища у нее сжалось сердце.

Она не колебалась.

Она выстрелила.

Вет'кай пульсировал в ее руке, бесшумный и смертоносный, и луч бледно-зеленого света пронзил воздух джунглей. Время, казалось, замедлилось. Она смотрела, как луч пересекает разделяющее их расстояние, как он ударяет его в руку, как он вздрагивает.

Она видела, как он оступился на полшага.

Первая кровь.

Плотина внутри нее рухнула.

Все эти годы сдерживания. Профессионализма. Сохранения спокойствия, когда хотелось кричать; следования процедурам, когда хотелось что-нибудь сломать; наблюдения за тем, как виновные уходят от наказания, и проглатывания ярости, пока она не сворачивалась холодным комком в животе.

Всё исчезло.

Она причинила ему боль. Она пустила кровь богу. Неуязвимый хищник, существо, способное разорвать отряд вооруженных солдат, даже не сбив дыхание, кошмар, преследовавший ее во снах – она проделала дыру в его броне из оружия, которым научилась пользоваться всего за четыре недели.

Сила хлынула по ее венам – темная, первобытная и голодная. Она хотела сделать это снова. Хотела увидеть, как он вздрагивает, хотела доказать, что может дотянуться до него, что она имеет значение, что она – нечто большее, чем просто добыча, которую нужно загнать, поймать и присвоить.

Он обернулся.

На мгновение ей показалось, что он бросится в атаку. Покончит с этим прямо сейчас, сократит дистанцию, повалит ее на землю, прежде чем она успеет выстрелить снова. Ее палец сжался на спусковом крючке, тело напряглось в ожидании удара, готовое ко всему, что последует дальше.

Он не бросился в атаку.

Он просто смотрел на нее.

Этот безликий шлем, слегка склоненный набок. Темный, гладкий и совершенно нечитаемый. Но она всё равно чувствовала это – тяжесть его внимания, давящую на кожу, как жар от открытого пламени.

И под этой тяжестью скрывалось нечто большее, чем просто оценка. Узнавание.

Он видел, кем она становится. Просыпающегося в ней хищника, гнев, который она наконец-то спустила с поводка, женщину, которая перестала спрашивать разрешения и начала брать то, что хотела. Он видел всё это.

И он это одобрял.

Она чувствовала это одобрение костями. Чувствовала, как оно оседает в груди теплом, подтверждением, которого она так жаждала, сама того не осознавая. Всю свою жизнь она пыталась быть «достаточно хорошей», пыталась заслужить уважение мира, который отдавал его неохотно, если вообще отдавал.

Он не скупился. Он не проверял ее, чтобы понять, соответствует ли она какому-то произвольному стандарту.

Он ждал, когда она станет такой. Ждал, когда она перестанет сдерживаться.

А затем он исчез. Растворился в тенях между деревьями, пропал, словно его там никогда и не было.

Серафина стояла на поляне; сердце колотилось о ребра, вет'кай всё еще был поднят и готов к бою.

Она улыбалась.

Она ничего не могла с собой поделать. Улыбка расплылась на ее лице – свирепая и чужая. Когда она в последний раз так улыбалась? Когда в последний раз чувствовала себя настолько живой?

Женщина, покинувшая Лос-Анджелес, была мертва. Она умерла где-то в этих джунглях, где-то между первой ночью и сегодняшним днем, и на ее месте рождался хищник. Хищник с зубами. Женщина, которая заявляла свои права на пространство, требовала того, чего хотела, и принимала свою опасность.

Она не оплакивала эту потерю.

Она подумала об Арии. Об Анджело. Они никогда не узнают, что она здесь сделала, кем она стала. Но они будут в безопасности. Она об этом позаботится. И не играя по правилам, которые были написаны против нее. А став существом, к которому эти правила неприменимы.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Вопрос всплыл на поверхность – далекий и почти не имеющий значения. Теперь она знала ответ. Броня подготовила ее тело. Охота подготовила ее разум. А он, тень среди деревьев, хищник, наблюдавший за ней с голодом – он показал ей, кем она может быть, если перестанет бояться.

Она опустила оружие и двинулась глубже в джунгли, идя по следу, который он для нее оставил. Гнев всё еще горел в ее груди, но теперь он был другим. Более чистым. Пламенем кузницы, а не лесным пожаром – он выковывал из нее кого-то нового.

Впервые в жизни она ни от чего не убегала.

Она бежала навстречу.

И что бы ни ждало ее в конце этой охоты, она была готова встретиться с этим лицом к лицу.