Текст книги "Реванш (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Сильвер: музыкальная комната. Через пять минут?

Хм. Похоже, сегодня она решила сменить обстановку. Однако, странный выбор места. Я меняю курс, идя против потока тел, которые движутся в одном направлении к кафетерию, как лосось, плывущий против течения. Мне нетрудно пробиться сквозь них. Толпа расступается передо мной, как Красное море, студенты прижимаются к стенам, спотыкаясь друг о друга, чтобы убраться с моего пути, когда я направляюсь к лестнице, ведущей в музыкальные комнаты.

Когда меня впервые приговорили закончить свою школьную карьеру здесь, в Роли, другие дети смотрели на меня как на диковинку. Таинственная шкатулка, обернутая в кожу с чернилами, и они не были полностью уверены, что находится внутри. Несколько человек тыкали и ковыряли коробку, встряхивая ее, чтобы посмотреть, смогут ли они догадаться, что в ней находится, но все это изменилось после стрельбы. Теперь же люди, похоже, решили, что на самом деле я – ящик Пандоры, и меня следует оставить в покое любой ценой, чтобы я не привел к концу этого гребаного мира.

Снова. Ха. Чертова. Ха.

Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Иметь длинные ноги – это благословение. В музыкальной комнате Сильвер сидит у окна с гитарой на коленях, наигрывая медленную, меланхоличную мелодию и глядя сквозь стекло на белый мир за окном. Я смотрю на нее, и каждая мысль, проносившаяся у меня в голове секунду назад, исчезает, превращаясь в черноту.

Она купается в холодном зимнем солнце, профиль лица очерчен ослепительной белизной. Под этим углом свет преломляется через линзу ее глаза, выхватывая и освещая лишь самый слабый оттенок синего. Пряди ее волос цепляются за свет, сияя вокруг головы, как тонкие золотые нити. Она выглядит великолепно, когда рассеянно перебирает струны гитары, рассказывая свою печальную историю, воротник ее простой серой футболки болтается свободно, обнажая ее плечо... Боже, это заставляет мою грудь болеть. Я все еще привыкаю к подобным чувствам по отношению к другому человеку. Любовь была мне незнакома с тех пор, как мне исполнилось шесть лет, а теперь она ворвалась в мой мир, как проклятый ураган, снесла двери моего рассудка и перевернула все, что я когда-либо знал.

– Ты собираешься просто стоять там или все же поиграешь со мной? – тихо спрашивает Сильвер.

Оказывается, она заметила, что я пришел. Натягивая строгое выражение на лицо, вхожу в музыкальную комнату, останавливаюсь перед инструментами, делая вид, что выбираю идеальный вариант. Сильвер тихо смеется себе под нос, ее пальцы все еще перебирают струны гитары, которую она выбрала для себя; сегодня она оставила свою дома.

С размаху я снимаю со стены самую старую, самую потрепанную гитару, размахиваю ею, как трофеем, и придвигаю табурет напротив Сильвера.

– Интересный выбор, – замечает она.

Я проверяю струны, корректируя их настройку по одной за раз. Когда я удовлетворен звучанием, позволяю себе слегка улыбнуться.

– Старые гитары-самые лучшие. Дерево теплое. Оно проделало все свои перемещения и деформации. Старые гитары вроде этой впитали в себя много музыки. Они всегда несут самые сладкие ноты.

Это звучит глупо, но Сильвер не смеется. Она наклоняет голову набок, глаза ее сужаются, как будто она видит инструмент впервые.

– Покажи мне, – говорит она.

Теперь моя очередь смеяться.

– Да, мэм. Твое желание для меня закон.

Говорят, музыка передается по наследству, по твоей крови, но я не знаю, правда ли это. Я единственный музыкальный человек в своей семье. Папа лирически восклицает о том, что играл на барабанах в группе со своими друзьями в старших классах, но я видела, как этот человек выстукивал ритм на своем столе, и поверьте мне... думаю, что он мог быть причиной того, что группа распалась в выпускном классе.

Мистер Скотт, учитель музыки, который изначально учил меня играть, когда я была ребенком, дал мне механику игры на гитаре. Голые факты. Держать пальцы здесь, чтобы создать этот звук. Нажать здесь, чтобы получить вот это звук. А затем бренчать вот так, чтобы создать ритм. Но он не давал мне ту тоску, которая разливается по моим венам всякий раз, когда я слышала, как играют что-то прекрасное. Это уже было во мне. На протяжении многих лет я полагалась на YouTube, чтобы найти талантливых гитаристов, которые заставляли меня чувствовать себя так, когда они играли. Я наблюдала и изучала их, останавливая, переигрывая, мои пальцы спотыкались о струны, пока я наконец не поняла, как они заставляют свои инструменты петь, а затем я заставила подпевать свои.

Я никогда лично не видела, чтобы кто-то заставлял гитару плакать, как Алекс заставляет плакать потертую, старую гитару в его руках, и это зрелище захватывает дух.

Его поза ужасна, спина сильно согнута над гитарой, голова повернута набок, и он внимательно слушает музыку, льющуюся из кончиков пальцев. Мистер Скотт всегда упрекал меня, если моя спина не была прямой, как шомпол, голова поднята, глаза устремлены вперед, а не вниз на струны. Ясно, что Алекс не следит за тем, что делают его руки, чтобы убедиться, что он бьет по правильным струнам. Его переборы и переплетения безупречны. Он смотрит на свои руки, как будто следует за ними, а музыка рисует картину, которую он хочет увидеть, когда она появится на свет.

Да и сама музыка тоже...

Боже.

Мрачная. Грубая. Сложная и тихая в одних местах, дерзкая и яростная в других. Приливы и отливы мелодии – это не то, что я бы назвала красивым для слуха. Дело не только в этом. Она затягивает меня, погружая свои когти глубоко в меня, овладевая мной так, как это случается только раз или два в жизни, если тебе повезет.

Я забываю дышать, наблюдая, как он создает свой шедевр. Когда Алекс закрывает глаза, выпрямляется, откидывает голову назад, поток музыки темнеет, опускаясь вниз в безумие темных, басовых, неистовых нот, до меня доходит, что эта музыка – сам Алекс. Она так точно описывает каждую его часть, что я понимаю, что он не просто играет для меня песню. Он показывает мне, какой он, делится со мной самым интимным, трогательным, личным способом, который только знает.

Я откладываю гитару, прислонив ее к стене у окна, собираясь закрыть глаза, чтобы сосредоточиться только на музыке. Но я не могу этого сделать. Алекса нужно видеть. Татуировки на тыльной стороне его ладоней перемещаются, когда его пальцы летают вверх и вниз по струнам – роза и волк, выступающие в концерте, один задает вопрос, а другой отвечает, не пропуская ни одного удара. Его темные волосы снова упали на лицо, скрывая черты, но я улавливаю угольный контур ресниц на его щеках, крошечную морщинку между бровями, белую вспышку передних зубов, впивающихся в нижнюю губу, и каждая отдельная черта заставляет мое сердце биться быстрее.

Он самый горячий парень, которого я когда-либо видела. Это неоспоримо. Но вот так, с гитарой в руках, играя как одержимый, он больше, чем просто человек. Он – сила природы, буря, запертая в стеклянной бутылке, бушующая и отчаянно пытающаяся вырваться, и я не могу, черт возьми, отвести взгляд.

Музыка нарастает, нарастает, нарастает, с каждой секундой она все более неистовая. Как и в ту ночь в гостевой спальне, он держит меня за горло, и мне кажется, что он сжимает его. Я сжимаю ноги вместе не в силах усидеть на месте, мои соски болезненно пульсируют. Я так возбуждена тем, что вижу, что слышу, что даже не думаю, что смогу выдержать это еще хоть секунду…

Музыка резко заканчивается, обрываясь на нестройной, звенящей ноте.

Я громко ахаю.

Такое ощущение, что я просто оступилась, отвлекшись и просто упала с края обрыва. Мне приходится крепко прижать ладони к бедрам, чтобы не раскачиваться на стуле. Алекс открывает глаза, небрежным взмахом руки откидывает назад волосы, а затем насмешливо выгибает бровь и улыбается мне, как сам дьявол.

– Ну что? Никаких оваций стоя? – бормочет он.

Черт, его голос похож на гравий, грубый и шероховатый, точно так же, как музыка, которую он только что отделил от своего тела. У меня чертовски звенит в ушах.

– Ты чертовски самонадеян, Алессандро Моретти, – упрекаю я его, но у меня перехватывает дыхание, а голос дрожит от волнения.

Он слышит, какое впечатление произвел на меня. Сдерживает улыбку, вертит гитару в руках, оценивающе смотрит на нее несколько секунд, потом откладывает ее в сторону и прислоняет рядом к моей. В следующую секунду он уже вскакивает на ноги и сокращает и без того узкую щель между нами. Я вздрагиваю, когда он обхватывает мое лицо руками, откидывая мою голову назад так, что я вынуждена смотреть на него.

Алекс – возвышающийся шедевр в футболке «Kings of Leon», и, черт возьми, я хочу взобраться на него. Он глубоко дышит, а затем вздыхает, склонив голову набок и изучая мое лицо.

– Ну как? Что ты думаешь? Как это было? – Теперь он говорит с любопытством. Заинтригован. Искренне интересуется тем, что я думаю. Что за нелепый вопрос; его вопрос сродни Моцарту, спрашивающему Джастина Бибера, считает ли он «Турецкое рондо» чертовски хорошим. Я вообще-то не настолько квалифицирована, чтобы отвечать.

– Аааа. Ну, ты знаешь. Все было нормально.

Алекс дьявольски ухмыляется.

– Нормально?

– Да. Нормально.

Он кивает, все еще широко улыбаясь и проводя языком по зубам.

– Ты суровый критик, Argento. В следующий раз мне придется постараться получше.

Если у него получится сыграть хоть немного лучше, он сожжет этот чертов мир. Но я не могу найти слов, чтобы сказать ему об этом. Его улыбка исчезает с лица, серьезное выражение сменяет веселье.

– Почему мы здесь, Argento? Ты не появлялась здесь с тех пор…

С момента перестрелки. С тех пор как Алекс второпях втолкнул меня в звуковую будку и велел запереть за собой дверь. Да, он прав. Я не была здесь с того самого дня. Я была безумно напугана, когда Джейкоб, Киллиан и Сэм удерживали меня и навязывали мне себя, но этот страх даже близко не был похож на тот, что я чувствовала в той звуковой будке. Тогда я боялась не только за себя. Я так боялась за Алекса, так боялась, что с ним что-нибудь случится, что мне казалось, будто за этой изолированной, укрепленной дверью у меня случится нервный срыв.

Взвешивая каждое свое слово, я объясняю, почему хотела, чтобы он встретился со мной здесь, в месте, которое теперь преследуют темные воспоминания.

– Я решила, что пришло время вернуть себе это место. После всего, что случилось с Джейкобом, я часто приходила сюда играть в свободное время. Это было настоящее святилище. Я хочу, чтобы это снова было так. Кроме того, мне скоро придется снова начать преподавать после школы, и я не смогу хорошо работать, если буду на грани панического приступа каждый раз, когда переступаю порог школы, не так ли?

Алекс толкает меня ногой в колено.

– Но ты можешь не торопиться. Нет необходимости торопиться. Если тебе здесь неуютно…

Я оглядываюсь вокруг, рассматривая ноты, прикрепленные к пробковой доске, гаммы, написанные мелом на доске, медные пюпитры, выстроенные в строгую линию у противоположной стены, и удивляюсь, когда прихожу к неожиданному выводу.

– Хм. Я, действительно, в порядке. Пребывание здесь не повлияло на меня так, как я думала. Я подумала, что мы могли бы пообедать здесь, так как сегодня слишком холодно для трибун. Ты голоден?

Беспокойство на лице Алекса превращается в нечто совершенно иное. Что-то озорное и коварное.

– О, Сильвер. Ты даже не представляешь, как я голоден.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что он голоден не до бутерброда с ветчиной, который я сделала для него сегодня утром и упаковала в свою сумку. Горячий румянец ползет вверх по моей шее, дрожь предвкушения пробегает по спине. Это преступно, что он может заставить меня чувствовать себя так всего лишь с помощью девяти маленьких слов. Честно говоря, я уже была возбуждена видом и звуком того, как он уговаривал эту бурю из гитары, но все же…

– Ага. Похоже чей-то разум находится в сточной канаве. Я удивлена, – беззаботно отвечаю я.

Алекс снова сжимает нижнюю губу зубами, на секунду сжимая свою плоть. Он так сильно прикусил губу, что она побелела. Одним небрежным, собственническим движением он протягивает руку и проводит ладонью по одной из моих грудей через футболку, рыча в глубине своего горла.

– И почему же? – размышляет он. – Дай мне секунду подумать. Может быть, потому, что ты хотела, чтобы я причинил тебе боль той ночью, и с тех пор к тебе не прикасался?

Я резко втягиваю воздух, когда он стягивает мою рубашку с плеча —с плеча, на котором видна кровоточащая рана в том месте, где его зубы прорвали мою кожу. Его взгляд жесткий, оценивающий и непроницаемый, когда он рассматривает почти зажившую отметину. Я испускаю еще один удивленный вздох, когда Алекс сдергивает с меня бретельку лифчика, отодвигая кружевную чашечку в сторону, и он полностью освобождает мою грудь. Моя кожа горит под его голодным взглядом больше, чем от холодного воздуха комнаты.

– Да, – признаю я. – Я думала, ты на меня злишься.

Его темные глаза кажутся бездонными, когда он впивается в меня взглядом.

– А с чего бы мне злиться на тебя?

Он щиплет и перекатывает между пальцами мой сосок, резко сжимая, и копье боли сотрясает мою грудь, стреляя прямо в клитор.

– Аааа! Потому что!

– Потому что? Скажи мне, Dolcezza.

– Я… я не знаю. Черт возьми, Алекс. Кто-нибудь может войти.

Алекс демонстративно игнорирует меня. Ему требуется всего лишь секунда, чтобы стянуть мою рубашку еще ниже, сняв другую бретельку с моего плеча и потянув мой лифчик вниз до самого конца, так что теперь обе мои груди выпрыгивают на свободу. Он заполняет свои руки мной, сердито разминая выпуклость моей груди. Это больно, но в лучшем смысле этого слова. Способом, которого я жажду уже очень давно.

– Скажи правду, или будешь наказана, – предупреждает Алекс. – Скажи мне правду, и я съем твою киску прямо здесь и сейчас. Я заставлю тебя кончить так сильно, что ты будешь нуждаться во мне, черт возьми, чтобы унести тебя отсюда. – Низкий, глубокий рокот исходит откуда-то из глубины его груди. – Если ты этого не сделаешь, я использую твой рот, чтобы заставить кончить себя. И я не собираюсь быть нежным. Я буду грубым. Ты не сможешь дышать. Я буду трахать твой рот так сильно, что твой рвотный рефлекс будет ненавидеть меня до тех пор, пока нам обоим не исполнится тридцать. – Его голос звучит мягко, почти извиняющимся.

Электрические разряды поднимались и опускались по моему туловищу, щелкая и стреляя в затылок, потрескивая в глубине живота. Мысль об этом, перспектива его рук в моих волосах, удерживающих меня на месте, когда он вколачивает себя глубоко в мое горло – это заставляет меня так чертовски нервничать, но в то же время так чертовски возбуждает, что я почти всхлипываю вслух.

Как будто он точно знает, о чем я думаю, Алекс кладет шершавую ладонь на мой изгиб шеи, скользя ею вокруг, пока крепко не обхватывает мою шею сзади, его пальцы крепко, восхитительно вдавливаются в мою кожу.

– Ну что, Сильвер, будем продолжать эту шараду? Или ты собираешься это признать? Ты хочешь, чтобы я использовал твое тело для собственного удовольствия, как бы я ни считал нужным, не так ли? Особенно если немного унизительно. Особенно если это больно.

– Я... Алекс... – я дышу так быстро, что у меня начинает кружиться голова.

Стыд расцветает на обеих моих щеках, ярко-красные цветы смущения, которые заставляют меня хотеть спрятать свое лицо от него. Он держит меня, его хватка подобна стали, не давая мне отвернуться.

– Нет. Нет, признай это. Посмотри правде в глаза, – мягко приказывает он. – А когда ты это сделаешь, скажи мне, зачем тебе это нужно.

Паника змеится по моим внутренностям, словно стена, образующая перегородку в моем сознании.

– Я не знаю зачем. Это просто... это нормально, понимаешь? Некоторым людям это просто нравится. Я бы никогда не подумала, что ты так узко мыслишь…

– Не отклоняйся от темы. Я дам тебе все, что ты захочешь, Сильвер, все... если только это будет сделано по правильным причинам. Я буду причинять тебе боль до тех пор, пока ты не закричишь, и ты больше не сможешь этого выносить, если это то, чего ты действительно хочешь. Мое удовольствие коренится в твоем. Если тебя что-то возбуждает, то и меня это тоже сведет с ума, потому что это то, что тебе нужно. Но ты должна посмотреть правде в глаза, Dolcezza. Ты хочешь, чтобы тебе было больно. Ты хочешь, чтобы тебе причинили сексуальную боль, и для этого есть причина.

Я понятия не имею, о чем он говорит. Я пытаюсь понять, что он может иметь в виду, но все, что я встречаю – это бесконечную, невероятно высокую, невыразительную стену внутри моей головы, на которую невозможно взобраться. Это у Алекса татуировки в виде виноградной лозы на руках и вокруг шеи, но мне кажется, что прямо сейчас под моей кожей есть колючие шипы, которые неприятно царапают меня изнутри.

– Алекс, прекрати. Пожалуйста. Что бы ты ни пытался доказать, это не имеет никакого смысла. Я просто... я просто чертовски хочу тебя. Разве этого недостаточно?

Мы смотрим друг другу в глаза, и я вижу в нем конфликт. Он хочет надавить на эту тему, продолжать копаться в ней, беспокоясь о ней, как о сломанном зубе, пока я не дам ему тот ответ, который он хочет услышать. Но я не могу этого сделать. Для меня невозможно, дать ему то, чего он хочет. У меня так странно щиплет глаза, что это сбивает с толку.

– Пожалуйста, Алекс.

Я вижу, как рушится его решимость.

– Ладно. Хорошо. Все нормально. Я остановлюсь.

Его хватка на моей шее ослабевает. Мне кажется, что я взлетаю с табурета к потолку, когда он отпускает меня.

Теперь и рубашка, и лифчик сползли мне на талию. Алекс медленно опускается на колени, его черная футболка туго натягивается на груди, когда он садится на пятки, взяв меня за бедра. Его пальцы находят пуговицу на моих джинсах, расстегивают ее, и он осторожно расстегивает их, стягивая джинсовую ткань вниз по моим бедрам.

– Я думала, что меня накажут? – Я стараюсь говорить шутливо, но в моих словах есть намек на разочарование, которое должно быть очевидно Алексу.

Господи, да что же со мной такое?

– Боюсь, нам придется встретиться где-то посередине, – говорит он мне. – Я всецело за игры, Сильвер, но они забавны только тогда, когда обе стороны знают, что они играют.

– И что это значит?

– Это значит, подними свою задницу прямо сейчас, чтобы я мог снять с тебя эти штаны. Мне нужна твоя киска на моем языке, прежде чем я официально потеряю свое самообладание. – Его тон не терпит возражений.

Я беспрекословно повинуюсь ему.

Как только срывает с меня штаны и нижнее белье, Алекс падает между моих ног с такой яростью, что у меня кружится голова. Его рот такой горячий, что кажется, будто он ласкает мой клитор огнем.

– О боже мой! Алекс! Алекс, это... это так чертовски приятно. – Просто чудо, что я вообще могу произнести эти слова. Мои нервные окончания закоротились, посылая мои мысли разбежаться во всех возможных направлениях.

Мне приходится сдержать крик, когда он с силой толкает свои пальцы внутрь меня, покусывая внутреннюю сторону моего бедра зубами.

– Тихо, – приказывает он. – Только пикни, и я остановлюсь. Это то, чего ты хочешь?

Я почти совершаю ошибку, отвечая ему. Он прищуривается, бросая на меня предостерегающий взгляд вдоль всего моего тела, и мне удается вовремя остановиться.

– Так что?– спрашивает он.

Я вижу, что его губы влажные от скользкого тепла между моих ног, и мне приходится вдвойне стараться не закричать. Вместо этого киваю, давая ему понять, что буду подчиняться его правилам, даже если это убьет меня.

– Вот и хорошо.

Он загоняет свой язык обратно между моих складочек, щелкая и посасывая мой клитор, вталкивая свой язык в меня так сильно, что я обнаруживаю, что брыкаюсь и качаюсь против его рта. Точно так же, как он делал это с гитарой, он использует свои руки, чтобы дирижировать симфонией, но на этот раз его инструмент – мое тело. Используя свой указательный и средний пальцы, Алекс трахает мою киску, быстро толкая их внутрь, сильнее, чем раньше, и я чувствую, как мое тело оживает.

Я так неуверенно балансирую на табуретке, что в любую секунду могу упасть. Мне приходится цепляться за гладкое деревянное сиденье под задницей, чтобы не упасть на пол.

– Твою мать, твои сиськи выглядят потрясающе, когда так подпрыгивают, – рычит Алекс.

Свободной рукой он берет мою левую грудь, зажимая сосок между большим и указательным пальцами, и так сильно скручивает набухший узел плоти, что я ничего не могу с собой поделать.

– Ааа! Алекс!

Крик вырывается прежде, чем я успеваю затащить его обратно. Алекс рычит, обнажая зубы, вынимая свои пальцы из меня.

– Непослушная, – обвиняет он меня.

– Пожалуйста. Пожалуйста. Боже, Алекс, мне нужно кончить. Пожалуйста.

– Ты делаешь только хуже.

Я прикусываю внутреннюю сторону своей губы. Не буду говорить. Не буду стонать. Не издам ни единого звука. Алекс ждет секунду, его глаза пробегают по мне, растягивая момент, мучая меня еще на секунду дольше... но затем он щелкает по моему клитору кончиком языка, просовывая пальцы обратно в меня, и моя голова вспыхивает фейерверком. На этот раз, когда он щиплет меня за сосок, достаточно сильно, чтобы заставить меня хотеть вырваться из жгучей агонии боли, я не издаю ни единого гребаного звука.

Алекс трахает мою киску, одновременно массируя клитор языком, и я откидываю голову.

Во всех смыслах я обнажена. Мои сиськи обнажены, ноги раздвинуты так широко, как только могут, моя киска открыта для любого, кто может войти в музыкальную комнату, но мне все равно. Все, что имеет значение – это зубы Алекса, которые оказывают головокружительное давление на мой клитор, обещая еще большую боль, и его пальцы, которые теперь врезаются в меня так сильно, что я едва могу дышать от этого ощущения.

«Боже мой! Пожалуйста... позволь мне кончить. Алекс, позволь мне кончить.» – повторяю я про себя, и эти слова обжигают мне горло.

Все мое тело напрягается до последнего мускула; я трепещущая развалина, парящая на грани уничтожения, ожидая, когда оно заберет меня. Сокрушительное ощущение нарастает и нарастает, готовое обрушиться на меня в любую секунду. Алекс читает мое тело так же легко, как открытую книгу. Он стонет, скручивая свои пальцы внутри меня, маня меня к моей кульминации, и это одно маленькое движение заставляет меня броситься через край.

Мое тело берет верх, я крепко сжимаю бедра вокруг головы Алекса. Его зубы снова находят сладкое, чувствительное место на внутренней стороне моего бедра, и я больше не могу этого выносить. Я позволяю падающему безумию забрать меня, слепо оседлав его, когда мои глаза закатываются в мой череп.

– Вот так. Хорошая девочка. Давай. Покажи мне, как сильно тебе это нужно, – шипит Алекс.

Я конвульсивно прижимаюсь к нему, внезапно все становится слишком сильным, слишком чувствительным, ощущение его пальцев внутри меня, его большого пальца на моем клиторе, достаточно, чтобы заставить меня соскользнуть с проклятого табурета.

– Черт, стой, стой, стой. Я не могу... я не могу...

Не могу справиться с тем, как хорошо это ощущается еще хоть одну секунду.

Видите ли, Алекс знает это так же хорошо, как и я: боль и удовольствие взаимозаменяемы. То, что должно заставить вас кричать в агонии, иногда вызывает экстаз. А послевкусие оргазма может иногда ощущаться настолько интенсивно, что терпеть его еще одно мгновение становится физически невозможно.

Алекс мрачно смеется, когда убирает свои пальцы, наслаждаясь тем, как дрожь сотрясает мое тело.

– Это все равно что смотреть, как взрывается звезда, когда ты кончаешь, Argento.

Я слишком слаба и ошеломлена, чтобы спросить его, хорошо это или плохо. Встав на ноги, он притягивает меня к себе, позволяя моей голове на секунду прижаться к его животу, пока я не отдышусь. Я чувствую себя как кошка, безумно довольная и удовлетворенная, пока он нежно гладит меня, проводя руками по моим волосам, шепча мне что-то по-итальянски.

– Shhh, respire cuore mio. Rilassare. Tutto a posto. Sono qui, mi prenderò cura di te (прим.с италь. Ш-ш-ш, дыши мое сердце. Расслабься. Все в порядке. Я здесь, я позабочусь о тебе).

Я уговариваю себя не спрашивать его, что он говорит. Его голос звучит приглушенно, чуть громче шепота. У меня такое чувство, что мягкий шепот его слов – для него самого и только для него одного. Через долю секунды тишину нарушает пронзительный визг звонка. Мы оба чуть не выпрыгиваем из собственной кожи.

– Бл*дь. Алекс хватает мои джинсы и торопливо тычет ими в меня. – Быстрее, Argento. Нам нужно убираться отсюда к чертовой матери. Немедленно.

Я смеюсь, мое сердце выпрыгивает из груди, пока натягиваю одежду обратно, руки шарят по бретелькам лифчика, пятки застревают в штанинах брюк. Шум голосов и шагов эхом доносится до нас через открытую дверь в музыкальную комнату, сигнализируя о том, что не один, а несколько человек бегут к нам по лестнице. Я только успела сунуть правую ногу обратно в Конверс, как в дверях появляется Софи Мейнс с огромными, как блюдца, глазами. За ней суетятся еще три первокурсницы, все молодые девушки, которых я не знаю.

– Какого черта вы здесь делаете? Разве вы не слышали, ребята? – Софи задыхается, хлопая себя ладонью по груди. – У офиса Дархауэра творится всякое безумное дерьмо. Киллиан Дюпри был найден наполовину замерзший в овраге. Они думают, что он был там уже несколько часов.

Имя Киллиан Дюпри, как пощечина. Я отшатываюсь от него, физически делая шаг назад, стул позади меня опрокидывается... пока Алекс не подхватывает его и не ставит на ножки.

Где-то вдалеке завывает тихая заунывная сирена, становясь все громче и громче; мы все шестеро стоим у ряда окон музыкальной комнаты и смотрим, как маленькая белая машина в форме блока мчится вверх по извилистому холму в сторону Роли.

Скорая помощь.

– Бедный Киллиан, – говорит Софи. – Сначала его подстрелил этот псих, и он оказался в инвалидном кресле. А потом он вываливается из него в снег и страдает от переохлаждения. Это кажется просто неправильным.

– По-моему, это совершенно правильно, – вполголоса возражает Алекс.

Я бросаю на него косой взгляд, уши горят, чувствую... что, черт возьми, я чувствую?

– Алекс? – шиплю я сквозь зубы.

Он мне не отвечает. Даже не отворачивается от окна. Линия его челюсти жесткая, на шее тикает мускул.

– Давай. Нам лучше пойти в класс, – сухо говорит он.

Наконец «Скорая помощь» въезжает на стоянку. Карен Гилкрест, ассистентка директора Дархауэра, ковыляет по слякотному снегу на своих высоких каблуках, её руки дико трепещут, когда она жестикулирует к школе, взывая к медикам. Алекс бросает на сцену внизу последний скучающий, незаинтересованный взгляд, затем берет меня за руку и тянет прочь от окна.

Коридоры пусты, когда мы направляемся к кабинету физики, и наши шаги эхом отражаются от стен. Я слишком взволнована мысленным образом Киллиана, которого поднимают на каталку, чтобы даже по-настоящему заметить этот звук. Красивый мальчик с черными волосами и замысловатыми чернилами на коже, ведя меня по коридору, подальше от безумия у входа в школу, начинает напевать веселую, похабную песенку, которая может заставить вас стучать ногой в такт. Похоже, из старого пиратского фильма.

Я тяну его за руку.

– Алекс? Алессандро Моретти, скажи мне, что ты не имеешь к этому никакого отношения.

Он смотрит на меня через плечо, кривая улыбка приподнимает один уголок его рта. Совершенно безжалостная.

– Как гордый гражданин этой прекрасной страны, Dolcezza, в данном конкретном случае я имею право воспользоваться пятой поправкой.

Глава 12.

Алекс

Когда я вхожу в парадную дверь, Роквелл забит под завязку. По стенам стекает конденсат от тепла тел, пота и испаряющегося снега, который толпа притащила на своих зимних ботинках. Так всегда бывает после плохой погоды. Запертые внутри на несколько дней, местные жители немного сходят с ума, отсиживаясь в своих собственных домах, поэтому в тот момент, когда дороги очищаются и снегоочистители заканчивают свою работу, люди массово сходятся в баре. Я бы вошел через заднюю дверь здания, но парковка забита под завязку, и я даже не смог добраться до входа.

– Алекс! Эй, малыш! Пришел присоединиться к вечеринке? – кричит мне со сцены Стелла, одна из любимых танцовщиц Монти. Она совершенно голая, но я чертов профи в этой игре. Я давным-давно в совершенстве овладел искусством поддерживать зрительный контакт с девушками. – Ну же, детка. Бери стул. Я подарю тебе танец, за мой счет.

Она двигает плечами, заставляя свои сиськи подпрыгивать для меня, и группа клиентов, сидящих у ее ног, стонет и ворчит – они, вероятно, сидели там последние пятнадцать минут, бросая долларовые купюры к ее ногам на шпильках, а теперь она предлагает бесплатный танец какому-то панку, который только что появился из холода? Да, этого достаточно, чтобы заставить любого мужчину жаловаться.

– В следующий раз, Стелл. Надо найти босса, – кричу я ей в ответ.

Следующего раза, конечно же, не будет. Я никогда не трахал здешних девушек. Почему? Во-первых, я не долбаный идиот. Если бы я устроил драму в стенах бара, Монти снял бы с меня гребаную шкуру. Во-вторых, фальшивые сиськи вызывают у меня отвращение. Однако оба эти пункта теперь носят чисто теоретический характер, потому что я с Сильвер, и все остальные женщины для меня мертвы.

Стелла очень милая. Она – одна из молодых танцовщиц, первокурсница колледжа; мои старые друзья в Беллингеме отгрызли бы себе правую руку за шанс трахнуть ее, но у меня по коже словно мурашки бегут, когда я пробираюсь сквозь тяжелое давление тел в баре, направляясь к двери возле туалета с надписью «Только для служащих».

Пол, бармен, сбивается с ног, руки летают повсюду, наливая сразу множество напитков, сбивая локтем текущий пивной кран. Он замечает меня и кричит: «Привет», когда я исчезаю за дверью.

Мне нужно время, чтобы глаза привыкли к темноте в коридоре. Перешагиваю через груды пустых коробок и едва не задеваю ногой ряд пустых бутылок из-под Джека Дэниелса, пока пробираюсь по коридору к кабинету Монти. Когда я поворачиваю за угол, странно накачанный адреналином, бурлящим в моих венах, я вижу старика, стоящего за дверью своего личного убежища, прижимающего парня к стене за его гребаное горло. Парень —какой-то кусок дерьма в кожаной куртке и наголо бритый – похлопывает себя по карманам, что-то ищет. Пистолет? Нож?

Монти, похоже, нисколько не смущает вероятность того, что его вот-вот застрелят или порежут. Он тычет пальцем в лицо парня, брызги слюны летят, когда он рычит.

– Я не просил тебя говорить мне, где его нет, а велел привести его сюда. А вместо этого ты сидишь в баре, пьешь за мой счет и пытаешься высосать мой член? Разве я не говорил тебе, что это срочно?