Текст книги "Реванш (ЛП)"
Автор книги: Калли Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
– Не уверена, что это подходящая обувью, пап. Погода не очень.
– Не будь таким ребенком. В восьмидесятых годах я носил их и в дождь и в солнце. Почти уверен, что со мной все будет в порядке.
Мы вместе смеемся, шутим, спорим о том, какая музыка лучше – восьмидесятых или девяностых, когда папа распахивает входную дверь, и мимо нее проносится фрагменты мусора.
– Господи! – Он блокирует дверь рукой, не давая мне сделать шаг вперед.
Снарядом – вероятно, это самый удачный термин – оказался одним из столбов соседнего забора... и он едва не угодил папе в лицо. Колотый конец столба теперь зарыт в нашу лужайку перед домом, сам столб торчит из лужайки под странным углом, покачиваясь от силы, с которой он ударился о землю.
На подъездной дорожке лежит по меньшей мере четыре дюйма свежего снега, мокрого и плотного как цемент. Местами земля заметно переувлажнена и покрыта грязью. Когда порыв холодного, ледяного ветра кружит вокруг крыльца, пытаясь найти свой путь в дом, папа отступает и тащит нас обратно, чтобы он мог захлопнуть дверь.
– Хорошо, – соглашается он. – Думаю, я найду свои ботинки.
Через несколько секунд после того, как эти слова слетают с его губ, свет в коридоре мигает и гаснет.
Я: беспокоюсь о тебе. У тебя еще есть электричество? У нас уже нет.
Алекс: Да. Здесь отдельная ветка. На случай, если ты забыла, Солтон-Эш – это пятизвездочный трейлерный парк
Я: мы с папой едем в закусочную. Присоединишься к нам?
Алекс: сомневаюсь, что благодетельные жители Роли оценят мой приход. Все равно через пару часов мне надо будет работать. Заберу тебя завтра в школу?
Я: Да, пожалуйста.
Алекс: Сильвер?
Я: Да?
Алекс: Ti Amo, Tesoro. (прим.с италь. – Я Люблю Тебя, Милая.)
Я: я знаю, что это значит. И я тоже тебя люблю.
В некоторых маленьких городках, когда отключается электричество, местные жители задраивают окна и двери и остаются дома, пережидая мать-природу со своими семьями, проверяя свои штормовые фонари, роясь в кухонных ящиках в поисках батареек, одалживая ароматические свечи из своих ванных комнат и стараясь как можно реже открывать дверь морозильника, чтобы избежать размораживания пищи внутри.
Но только не в Роли. Большинство жителей Роли собираются вместе, принося все неэлектрические развлечения, которые есть у них дома, от досок для игры в Скрэббл, и колод карт, до книжек-раскрасок для детей, и все сходятся в закусочной у Гарри. Однажды мама Холлидей даже принесла пиньяту, которую купила накануне дня рождения младшего брата Холлидей, и дети устроили импровизированную вечеринку. Они выбирали песни, которые хотели услышать в музыкальном автомате, танцевали и играли до тех пор, пока не устали настолько, что рухнули один за другим на пол закусочной и заснули, как измученные щенки.
Мы с папой придерживаемся традиции Роли, направляясь в сторону закусочной, небо над нами настолько темное, что кажется, будто приближаются сумерки. Горизонт словно кровоподтек, агрессивного оттенка фиолетового. Даже в начале зимы, к одиннадцати часам утра, как правило дни становятся светлыми. Но только не сегодня. На полпути к Гарри небо становится еще темнее, и папе приходится включать противотуманные фары фургона, пока мы осторожно преодолеваем оставшуюся часть пути через город. За ветровым стеклом качели в передних дворах раскачиваются и бешено крутятся, деревья дико раскачиваются, небезопасно клонясь слишком низко, и все же, несмотря на безумие и все опрокинутые мусорные баки, мир остается неподвижным. Он словно покинутый, пустынный, как будто конец света действительно наступил, когда мы с папой отсиживались в доме, и никто не подумал нам об этом сказать.
Парковка у Гарри переполнена, так что нам приходиться оставить фургон на соседней улице. Папа обнимает меня за плечи, пока мы бежим из безопасного и теплого фургона к одноэтажному зданию, ярко освещенному в предрассветном сумраке. Я визжу от холодного ветра, проникающего сквозь мою куртку и спускающегося вниз по спине под моей рубашкой. Звук моего крика уносится ветром так быстро, что я даже не слышу его.
– Кэм! Сильвер! Вы приехали! – За стойкой жена Гарри, Кейтлин, занята тем, что раскладывает кексы на большом металлическом подносе.
Она выглядит немного встревоженной, ее стально-седые волосы выбились из обычно аккуратного пучка на макушке, но глаза блестят, и она улыбается от уха до уха. Она живет только ради этого. И Гарри тоже. Для них было бы достаточно просто закрыть заведение в такой день, как сегодня. Закусочная неизменно оказывается разгромленной таким количеством тел, набившихся в маленькое заведение, и никто ни за что не платит. Принимать жителей Роли в закусочной в плохие погодные дни стоит им денег; любой другой владелец малого бизнеса счел бы это скорее неудобством, чем благословением.
Но Кейтлин и Гарри сделаны из другого теста. Управление закусочной никогда не было для них главной целью. Они всегда держали свои цены как можно ниже, чтобы убедиться, что даже семьи, у которых небольшой доход, могут позволить себе время от времени приходить и есть у них. И то, что люди собираются здесь, для них предмет гордости. Гордость за то, что они создали место, где люди знают, что будут в безопасности и о них позаботятся в трудную минуту.
– С трудом, Кейт. Еле-еле добрались, – отвечает отец. – Судя по всему, на Риджхерсте навернулся трансформатор. Энергокомпании, вероятно, потребуется часов пять, чтобы добраться до этой чертовой штуки. Как там генератор держится? У тебя достаточно бензина?
Кейтлин подмигивает мне и смеется.
– Он очень беспокойный, да? С генератором все в порядке. У нас достаточно бензина, чтобы поддерживать его в рабочем состоянии в течение следующих трех дней, если понадобится. Почему бы вам не выпить кофе и не найти себе местечко присесть? Мне понадобится помощь примерно через час, как только Гарри приготовит ланч, если ты не возражаешь.
– Конечно.
В закусочной полно народу, но она еще не трещит по швам. Мы прибыли как раз вовремя. Через час здесь вообще не останется ни одного свободного места, но пока мне действительно удается найти нам нашу собственную кабинку. Я откидываюсь на мягкую спинку дивана, застонав от облегчения, когда делаю первый глоток кофе, принесенный папой. Тепло растекается по моей груди, и холод, проникший в мои кости снаружи, наконец начинает таять.
Папа смотрит в окно справа от себя, на его лице застыла мягкая улыбка, но взгляд кажется отстраненным. Печальным. Нас окружает болтовня наших друзей и соседей, пока они сплетничают и смеются вместе, но заразительная, беззаботная атмосфера внутри закусочной, похоже, не заразила моего отца. Мое сердце болезненно колотится, так сильно, что кажется, будто оно изо всех сил пытается пробиться сквозь грудь. Я перегибаюсь через стол и ободряюще сжимаю его руку, и он переводит свой взгляд на меня. Улыбка отражается в его глазах, изгоняя печаль на его лице, но я не дура, и знаю своего отца. Он не в порядке.
– Сильвер, я хотел... я хотел поговорить с тобой, но... не знаю, как это сделать. Я не очень хорошо разбираюсь в таких вещах.
Ох, и вот этот взгляд я тоже узнаю. Я отпускаю его руку и откидываюсь на своем месте. По моей груди разливается напряжение, пальцы паники царапают мой позвоночник. Он хочет поговорить о случившемся. Он хочет еще раз спросить имена мальчиков, которые напали на меня. Я не могу... не думаю, что когда-нибудь смогу…
Мысли лопаются в моей голове, как пузыри, прежде, чем успевают полностью сформироваться. Я не могу говорить с ним об этом. Не сейчас. Ещё нет. Я бы хотела, чтобы это было возможно, но...
– Остановись. Я уже вижу, как ты закрываешься. Я не… – он качает головой, и мышцы на его челюсти напрягаются. Его разочарование ясно как божий день. – Я не собираюсь спрашивать тебя об этом. Я просто хочу знать, счастлива ли ты, Сильвер. Это все. Ты выглядишь как... – он барабанит пальцами по столу. – Похоже, ты вполне довольна. Я слышу, как ты смеешься. Я вижу, как ты улыбаешься. И все это время думаю... Черт, я надеюсь, что она не притворяется. Я надеюсь... она не чувствует, что умирает внутри, и думает, что должна притвориться счастливой, чтобы защитить нас от того, что случилось с ней. Потому что... я этого не вынесу, Сильвер.
Мой немедленный порыв – успокоить его. Поклясться, что я в порядке, и что сейчас совершенно счастлива. Но он не хочет этого слышать. Он хочет услышать от меня правду, и я многим ему обязана. Я долго скрывала от него так много вещей, что теперь кажется жизненно важным поделиться с ним этой маленькой честностью. Я прочищаю горло, прислоняясь виском к окну рядом со мной; стекло холодное и покрытое каплями конденсата, но я едва замечаю это, обдумывая вопрос отца.
– Иногда по утрам я просыпаюсь... и чувствую, как чьи-то руки сжимают мне горло. Как будто страх поднимается во мне, пока я сплю, и я ничего не могу с этим поделать. Мне больше не снятся кошмары о том, что случилось, но иногда я думаю, что правда всего этого насилия и паники настигает меня во сне, и это просто... угнетает. И когда это происходит, и я просыпаюсь, то иногда могу принести все это с собой в бодрствующий мир, и... этого достаточно, чтобы я почувствовала, что вот-вот умру.
Отец опускает голову. Его глаза опущены в кофейную кружку, но я могу прочесть в нем опустошение. Он никогда не думал, что услышит от меня такие слова, и это убивает его, когда он слышит, как я признаю горькую правду.
– Но когда я вот так просыпаюсь, пап... это чувство длится недолго. Мне требуется меньше минуты, чтобы вспомнить, как дышать снова, а затем… – я наклоняюсь, чтобы оказаться в поле его зрения, чтобы он мог видеть, что я улыбаюсь и что это действительно так. – Затем я вспоминаю, что все это уже позади, и все осталось в прошлом. Да, очень трудно проводить много времени в школе. И да, бывают моменты, когда я так чертовски зла, что мне кажется, что сейчас взорвусь. Но есть гораздо больше моментов, когда я с тобой или с Алексом, когда на меня вообще ничего не влияет. Теперь я чувствую себя непобедимой в половине случаев. И это? Это просто замечательно. Я не говорю, что когда-нибудь смогу забыть то, что со мной сделали, или что я просто пройду через это и наступит день, когда я даже не буду больше об этом думать. Это было бы ложью.
– То, что случилось со мной... это травма. Мое тело исцелилось от неё, но я думаю, что этот шрам навсегда останется в моей душе. Но шрам – это доказательство исцеления. Шрам – это свидетельство силы. Я больше не стыжусь этого. Это часть меня, и я часто задумываюсь, как принять все эти разные, отдельные части себя, какими бы уродливыми или извращенными они ни были, потому что они делают меня тем, кто я есть, верно? Я в порядке, пап. Я клянусь. Когда ты слышишь мой смех, когда ты видишь мою улыбку, это реально. Это и есть истина. Всегда. Понимаешь?
Папа откидывается на спинку диванчика, отнимает руку от чашки с кофе и прижимает ее к своему солнечному сплетению. Его волосы гораздо темнее моих. И глаза у него тоже темные. Когда-то мне было так чертовски обидно, что я не похожа на него. Мне никогда не казалось правильным, что я больше похожа на маму, с таким же цветом волос и такими же серо-голубыми глазами, с таким же цветом лица, с таким же слегка вздернутым носом. Мне всегда казалось, что если бы я была больше похожа на него, то каким-то образом принадлежала бы ему больше. Я больше так не чувствую. Я знаю, что принадлежу ему, как знаю, что солнце встанет на востоке и сядет на западе. Мне не нужно видеть его глаза, смотрящие на меня всякий раз, когда я смотрю в зеркало, потому что я поняла, что хочу быть похожей на него в других, более важных вещах.
Он добрый и сильный. Этот человек может делать практически все, что ему вздумается. Он неумолим, когда решает что-то сделать. Он сделал бы все, чтобы помочь кому-то, если бы они нуждались в нем. Он умеет по-настоящему слушать, когда кто-то говорит, а не просто вбрасывать в разговор случайные слова. Я не была рождена ни с одним из этих качеств, закодированных в моей генетике, но мой отец показывает мне каждый день, что есть выбор, который я могу сделать, и это приведет к тому, что я стану лучшим человеческим существом из-за этого.
Я уже знаю это, чувствую уже много лет, и чертовски горжусь тем, что он мой старик. Время от времени я думаю, что и он может гордиться тем, что я его дочь. Это тайное подозрение подтверждается, когда он снова заговаривает.
– Ты замечательная молодая женщина, Сильвер Париси. Ты это знаешь? – говорит он мне.
– Конечно, – чопорно отвечаю я, слегка кланяясь ему. – Я одна на миллион.
– Тебе никогда не следовало иметь дело с этим дерьмом в одиночку. Я не могу выразить, как мне жаль, что ты не смогла прийти ко мне. Мне очень неприятно, что ни твоя мама, ни я не заметили, что в тебе что-то изменилось. Ни один из нас не получит награду «родитель года» в ближайшее время. Это было просто чертовски позорно.
– Все в порядке, пап. Правда. Я могу дразнить тебя тем, что ты стар, но я знаю, что ты все еще молод. Ты хочешь жить своей жизнью, а не просто быть чьим-то отцом. Ты имеешь на это право. Ты работал над своей книгой. Мама была…
Мама была занята тем, что завела интрижку и трахала до полусмерти своего босса.
Я вздрагиваю и закрываю глаза.
– Не имеет значения, что делала мама. Теперь я в порядке, и это все, что имеет значение, верно?
Папа ерзает на стуле, наблюдая за мной с минуту. Он допивает остатки кофе и ставит кружку на стол между нами.
– Это все из-за него, да? Моретти? Именно из-за него ты в порядке.
– О Боже!
Он ухмыляется.
– Что?
– Я действительно не хочу говорить с тобой об Алексе.
– А почему нет?
– Когда девушка разговаривает с отцом о парне, с которым встречается, все неизбежно меняется к худшему. Я не могу думать ни о чем более тревожном, чем то, что ты сейчас пытаешься завести разговор о безопасном сексе.
Он смеется, один единственный лающий смешок, и я понимаю, что впервые слышу этот звук, кажется, за несколько месяцев. Какое облегчение знать, что он все еще способен на это.
– Сильвер, мне не так уж давно исполнилось семнадцать. Такое ощущение, что это было на прошлой неделе, черт возьми. Я не собираюсь говорить тебе о безопасном сексе. Я буду верить, что ты умная, и мы сделаем вид, что ни один из нас даже не произнес слово «секс» вслух. Я только хочу знать, он ли сделал все лучше для тебя, Сил. Потому что если это так... тогда я могу быть только благодарен этому парню.
Я сижу очень тихо, глядя на свои руки и размышляя.
Думаю об Алексе Моретти.
Как я могу объяснить отцу, что Алекс не просто сделал все лучше для меня? Что он полностью изменил все? Как я могу сказать ему, что я знаю, что нашла недостающую часть своей души, и никогда не хочу быть отдельно от него, не звуча как влюбленный, безумный подросток-идиот? Знаю ли я хотя бы слова, чтобы описать вздымающееся, поднимающееся, эйфорическое ощущение в моей груди, когда Алекс просто смотрит на меня, или то, как я чувствую себя глубоко, фундаментально, внутренне безопасно, когда оказываюсь в его объятиях?
Слишком много можно сказать на тему Алекса Моретти... так что я стараюсь, чтобы все было просто.
– Да. Так и есть, – отвечаю я. – В каком-то смысле именно благодаря Алексу мне стало лучше. Он... мой, – тихо говорю я.
– Он твой?
Я не могу решить, выглядит ли папа так, будто он собирается посмеяться над моим глупым заявлением, или же он собирается накричать на меня за то, что я достаточно глупа, чтобы думать, что мир начинается и заканчивается с мальчиком из средней школы. Собравшись с духом, я жду, чтобы увидеть, с какой версией его я закончу, слегка вздрагивая, но папа ни смеется, ни кричит.
– Ладно, малышка, – просто говорит он. – Я знаю, каково это.
Боже. Бедный парень. Вот как он относился к маме. Я вздыхаю, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как снежинки проносятся мимо окна закусочной, съеживаясь при виде закутанных фигур, сгорбившихся от холода, спешащих вниз по улице к скобяной лавке.
– Ты его ждешь?– тихо спрашивает папа. – Думаешь, он появится?
Медленно, немного печально, я качаю головой.
– Он недостаточно хорошо знает Роли. И Роли тоже недостаточно хорошо его знает. Не все такие крутые, как ты, пап. Люди иногда бывают осуждающими придурками. Думаю, что он не чувствует себя желанным гостем.
– Ты должна пригласить его, – говорит папа поверх своей кофейной кружки.
– Уже пригласила.– Я печально улыбаюсь. – Думаю, что потребовалось бы пять личных приглашений от пяти других жителей Роли, чтобы убедить моего парня, что он нужен здесь. И даже тогда он, скорее всего, не пришел бы.
Глава 5.
Алекс
Я: Я скучаю по тебе.
Я: Ты нужна мне.
Я: Я хочу тебя.
Сейчас семь утра, на улице все еще темно, и я уже раз пятнадцать набираю одно и то же сообщение Сильвер, умоляя ее приехать. Вероятно, она все еще спит, свернувшись калачиком в своей уютной теплой постели, и мне так хочется потревожить ее сон и попросить приехать через весь город, чтобы просто увидеться со мной. Чертовски эгоистично, я знаю. Вот почему я удалял все сообщения, которые печатал, каждый раз ворча себе под нос, жалуясь на то, что не могу выкинуть мысли о ней из головы и продолжаю представлять ее в маленьких шортиках, которые она надевает в постель. Я реально сейчас взорвусь.
В трейлере чертовски холодно, как при минусовых арктических температурах, что обычно достаточно, чтобы мой член забыл, как функционировать, и мои яйца втянулись в мой чертов живот, но не сегодня утром. Нет, сегодня утром мой неистовый стояк невосприимчив к холоду. Он требует к себе пристального внимания, но я абсолютно ничего не могу с этим поделать.
Я завязал с дрочкой. Я не прикасался к себе с тех пор, как нашел Сильвер в той хижине. Ну ладно... возможно, мне было немного жаль себя в больнице после серьезной операции по удалению пули, застрявшей в моей груди. Может быть, я и дрочил тогда, всего один раз, но думаю, это не считается, так как я чуть не умер, черт возьми, и все такое. Черт, подайте на меня в суд. Кроме того, я не кончил.
Я копил всю свою сдерживаемую сексуальную энергию для Сильвер, и, черт возьми, оно того стоит. На данный момент я профессионал в том, чтобы оттягивать свой собственный оргазм; я могу держаться вечно, если понадобится, и получаю огромное удовольствие от этого. Я позволяю себе кончить только после неё. Культивирую терпение гребаного святого. Я всякий раз держу свои руки при себе и веду себя очень хладнокровно. Мне чертовски нелегко сдерживаться, но есть что-то действительно горьковато-сладостное в том, чтобы отказать себе в удовольствии и убедиться, что Сильвер сама приходит ко мне за вниманием.
Поэтому когда мне все таки удается спустить пар, мое высвобождение чертовски велико, но я не меняю своих решений. Если мы и занимаемся сексом, то только потому, что она этого хочет. Это даже не обсуждается. Она всегда делает первый шаг. Это всегда по её инициативе, потому что она чертовски сильно этого хотела, и я знаю без тени сомнения, что не принуждал ее ни к чему просто потому, что я чертовски возбужден.
У меня перехватывает дыхание, затуманивается в голове, пока лежу в кровати и смотрю в потолок спальни. Я подумываю о том, чтобы встать, включить отопление и развести огонь в дровяной горелке, но перспектива откинуть одеяло меня не радует, поэтому я остаюсь закутанным, пытаясь убедить себя, что я хороший парень и не должен писать Сильвер.
Меньше чем через секунду мой телефон жужжит у меня на груди под одеялом, и похотливая, ненасытная часть меня кричит от восторга: это Сильвер. Кто еще мог бы послать мне сообщение так рано утром? А если она проснулась... то будет не так плохо, если я предложу ей немедленно привезти сюда свою прекрасную задницу?
Я прикусываю нижнюю губу, пронизанный предвкушением, когда смотрю на экран своего мобильного телефона... а потом вижу имя в верхней части сообщения и ругаюсь, как гребаный моряк. Это не от нее.
Монти: Сумка все ещё у тебя?
Той ночью я едва добрался до дома. На дорогах было опасно, и падающий снег закрывал весь обзор через лобовое стекло Camaro, так что невозможно было увидеть куда, черт возьми, я еду. Он падал так густо и быстро, что через некоторое время я вообще не видел дороги. Это чудо, что я остался в целости и сохранности, не врезавшись в уличный фонарь. Святой Кристофер на моей шее, должно быть, работал сверхурочно или что-то в этом роде, и я все-таки увиделся с Сильвер. Монти позвонил как раз в тот момент, когда я вернулся домой, и попросил меня подождать с передачей сумки, так что я был избавлен от необходимости выходить на холод во второй раз, и сразу же лег спать. Я не видел его в баре во время моей ночной смены, так что с тех пор сижу на этой штуке.
Я: Да, она лежит в багажнике моей машины.
Монти: Я пришлю за ней кого-нибудь сегодня днем.
Я:понял.
Он был весь как на иголках в ту ночь, когда приказал мне ехать в Беллингем. Сумка казалась ему жизненно необходимой. А теперь он не собирается забирать её до полудня? Это не имеет особого смысла, но без разницы. Это не мое дело. Я просто рад, что он не попросил отвезти её ему прямо сейчас.
Уже почти пора тащить свою задницу в душ и собираться в школу. Мне все равно придется встать через минуту, но сейчас теплый кокон моей кровати требует, чтобы я оставался…
Мои мысли резко останавливаются при звуке – щелкающий, скребущий звук справа, в гостиной. Металлический скрежет, которому не место в тишине раннего зимнего утра внутри моего трейлера. Сначала это тихий звук, но он становится все громче, когда я медленно встаю с кровати и берусь за рукоять топора, который держу рядом с кроватью.
Мои ноги босы, а грудь обнажена, но нет времени искать носки и рубашку. Кто-то пытается взломать замок на двери трейлера, и я собираюсь обеспечить им гребаную головную боль. Бедный, глупый сукин сын. Надо было провести небольшое исследование, прежде чем выбирать мой трейлер для взлома. Жалюзи на окнах гостиной опущены; снаружи над Роли уже разгорается рассвет, но слабого утреннего света едва хватает, чтобы рассеять мрак внутри, и я чуть не натыкаюсь на угол кофейного столика, когда на цыпочках обхожу его.
Остановившись, жду у двери, держа топор высоко над головой, жду…
Медная ручка медленно поворачивается…
Я распахиваю дверь, уже замахиваясь, оскалив зубы, гнев полыхает в моих венах. Но когда я вижу, кто стоит на моем пороге, с широко раскрытыми от ужаса глазами, мне требуется каждая унция силы, чтобы повернуть лезвие топора в сторону, вбивая отточенный металл в дверную раму.
Отец Сильвер открывает рот, не сводя глаз с топора, воткнутого в дверной косяк рядом с его головой. Он делает долгий, кажущийся бесконечным вдох. Когда выдыхает, то поворачивается ко мне и выгибает бровь.
– И тебе доброе утро, Моретти.
Ох... гребаное дерьмо.
Я дергаю за ручку топор, отрывая его от дверного косяка, не зная, кажется ли моя слабая улыбка нервной, неловкой, застенчивой или все три варианта.
– Мистер Париси. Доброе утро.
Он складывает руки на груди, фыркнув.
– Так ты встречаешь всех, кто приходит к тебе в гости, или только отцов девушек, с которыми спишь?
Лааадно. Не слишком уверен, как на это реагировать.
– Так я приветствую людей, которые вламываются в мой дом? – предлагаю я, и моя интонация в конце концов превращается в вопрос.
Гораздо безопаснее просто избегать комментариев о том, что я трахаю его дочь. Признание этого замечания может привести только к катастрофе.
Теперь настала очередь Париси выглядеть немного неловко.
– Ну, я постучал, но никто не ответил, так что...
– Нет, не стучали.
– Прошу прощения?
– Если я услышал, как вы возитесь с замком, то вы же не думаете, что я не услышал бы стука в дверь?
Он пристально смотрит на меня, сверля темными глазами. Мгновение спустя пожимает плечами, засовывая руки в перчатках в карманы толстого пуховика.
– Ладно. Хорошо. Да, ты прав. Я не стал стучать, пытался вломиться внутрь. Я просто подумал…
Я внимательно слушаю. Я на самом деле весь во внимании. Я встречался с мистером Париси несколько раз с той ночи, когда сидел рядом с Сильвер. Когда она рассказывала родителям о том, что ее изнасиловали. Я был вежлив, уважителен и чертовски уверен, что никогда не позволю себе зайти с Сильвер слишком далеко под его крышей. Было бы чертовски дерьмово, если бы он вошел, когда я по яйца в его гордости и радости. В общем, я был образцовым бойфрендом, а он... ну, он был мистером Париси. Остряк с добросердечными шуточками. Умник. Как правило, тихий. Наблюдательный – я знаю, когда за мной следят.
На самом деле мне не удалось толком разобраться в этом парне, понять, кто он на самом деле, но никогда за миллион лет я бы не подумал, что он из тех парней, которые могут вломиться в жилище. Это новая, очень интересная версия мистера Париси, с которой я очень хочу встретиться лицом к лицу.
Он морщится, пиная носком резинового ботинка бетонную ступеньку.
– Я хотел лично убедиться, что здесь твориться, Моретти. Сильвер... она к тебе серьезно относится. И я знаю таких парней, как ты. Я хотел посмотреть, нет ли в твоей постели стриптизерши или шприцов на твоих столешницах. Я не хотел давать тебе время скрыть жуткие улики.
Ладно. Справедливо. Возможно, я и не оценил его осуждение, или недоверие, или вторжение в мою гребаную личную жизнь, но я уважаю его мотивы. Он волнуется за Сильвер. Он делает свою отцовскую работу. Откинув голову назад, я прищуриваюсь, изучая парня. Он совсем не похож на тех ублюдков, с которыми мне приходилось сталкиваться в прошлом. С мистером Париси я не чувствую тревожных звонков. Во всяком случае, думаю, что он довольно крутой, что странно, так как я уже давно решил, что родительский долг незамедлительно превращает людей в разъяренных мудаков.
Сделав шаг назад, я держу дверь открытой, дергая головой внутрь.
– Тогда входите. Смотрите. Постараюсь держать свои руки так, чтобы вы их видели.
Он выглядит неуверенным, слегка раздраженным и усталым. Бедный ублюдок, наверное, спал не так уж много. Думаю, бессонница – разумный побочный эффект неверности и изнасилования.
– Думаешь, я не разоблачу твой блеф? – прямо спрашивает он.
– Я не блефую, а говорю как есть. Заходите. Я в трех секундах от смерти от переохлаждения.
Это правда. Понятия не имею, что там официально говорится о погоде, но снег все еще идет, по крайней мере, еще пятнадцать дюймов выпало за ночь, и из-за серого, зловещего, мрачного утра, которое сейчас разгорается, кажется, что снегопад не прекратится в ближайшее время. Определенно не та температура, при которой хочется стоять без рубашки.
Мистер Париси кряхтит, взбираясь по ступенькам и входя в трейлер. Я хватаю со спинки дивана футболку, которая была на мне прошлой ночью, и быстро набрасываю ее, очень довольный тем, что смог немного прикрыться и привести себя в порядок одновременно. Трейлер ни в коем случае не безупречен, но я держу его в чистоте и порядке. Гэри, чертов псих, попытался бы выбить пару зубов, если бы нашел мой угол подвала в беспорядке. Когда я впервые переехал сюда, в свое собственное пространство, где я мог делать все, что захочу, без последствий, я специально разгромил это место. Каждый раз, когда я входил в эту дверь, мне казалось, что я выиграл какую-то войну, и мне приходилось перешагивать через горы грязной одежды и пустых пивных бутылок, чтобы добраться до дивана. Но вскоре у меня снова вошло в привычку убирать за собой. Как оказалось, жить в грязи и хаосе довольно жалко.
Мистер Париси мрачно оглядывается по сторонам, осматривая все вокруг. Выражение его лица пустое, он скрывает свои мысли, когда идет по периметру гостиной, осматривая книжные полки, приставной столик, где я держу проигрыватель, кофейный столик и маленькие столики у дивана, которые я прихватил с дворовой распродажи прошлым летом.
– Никаких пепельниц. Ты что, не куришь? – спрашивает мистер Париси.
Прислонившись к стене, поднимаю брови.
– Иногда. Только когда выпью пару кружек пива. Но никогда рядом с Сильвер.
– Значит, ты пьешь.
Я искоса смотрю на него.
– Мне уже семнадцать. Я работаю в баре. Разумеется, пью.
Он раздувает ноздри.
– Рядом с Сильвер?
– Да. Но не много. Иначе я не смогу заботиться о ней должным образом.
– А она пьет?
Я тихо смеюсь себе под нос.
– Думаю, что неплохо держусь в рамках этой импровизированной проверки, но я не собираюсь обсуждать вашу дочь. Вы знаете Сильвер. Вы ведь знаете, какая она, верно?
Он свирепо смотрит на меня, двигая челюстью.
– Конечно, я знаю. Она хорошая девочка. Я ей доверяю.
– Тогда вам незачем задавать мне подобные вопросы. Вы знаете, что она пьет, но вы также знаете, что она умна. Она не попадает в опасные ситуации и не делает ничего такого, о чем вам стоит беспокоиться. Только не после того, что случилось…
В глазах мужчины вспыхивает мучительная вспышка боли. Я вижу, как мои собственные чувства отражаются на его лице, когда он поворачивается ко мне лицом; там всё – ярость, гнев, пламенная жажда мести.
– Она так и не сказала, кто это сделал. Так и не назвала их имен, – тихо говорит он.
– Да. Я... я думаю, что она просто справляется с этим единственным способом, который считает правильным.
– Но ты ведь знаешь, кто это сделал, да?
– Мистер Париси…
– Почему она сказала тебе, а не мне?
Я открываю рот, полагаясь на то, что обычно знаю, что сказать в большинстве ситуаций, но на этот раз я не знаю, что сказать. Хотел бы я дать ответ, который имеет смысл и, может, даже заставит его чувствовать себя лучше, но этого ответа просто нет.
– Честно говоря, не знаю. Может быть... она просто беспокоится о вас. Ваша семья и так пережила много дерьма в последнее время, верно?
Он тяжело вздыхает, стискивая зубы.
– Это не имеет значения. Не должно иметь значения, что происходит в нашей жизни. Она должна знать, что может рассчитывать на то, что я буду рядом, несмотря ни на что.
У меня нет никакого опыта общения с родителями, которые действительно заботятся о своих детях. Честно говоря, видя необузданные эмоции на лице мистера Париси, я чертовски нервничаю; понятия не имею, как на это реагировать. Сомневаюсь, что он был бы в восторге, если бы я подошел к нему и обнял, поэтому я делаю единственное, что могу в этой ситуации – притворяюсь, что не заметил, что его глаза сияют слишком ярко.
– Она знает, что вы заботитесь о ней. Она знает, что вы рядом с ней. Она пришла к вам в конце концов, когда была готова. Она расскажет вам недостающие части истории. Вам просто нужно быть с ней терпеливым.
Мистер Париси, кажется, задумывается об этом. Я ошеломлен, когда парень тяжело вздыхает и падает на мой диван. Я ждал, что он пронесется через остальную часть трейлера, продолжая свою миссию по выслеживанию всех моих призрачных проституток и наркоты, но, похоже, эта миссия была оставлена на некоторое время.
