Текст книги "Двухколесное счастье (СИ)"

Автор книги: Изольда Рыбкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

27.

Открываю глаза я уже в машине.

– Ася! – нависает надо мной заплаканное лицо Вероники. – Как же ты нас напугала!

На удивление, я просыпаюсь совсем в ином состоянии. Нет больше той тревоги и страха. Рядом со мной Ника, мы едем в такси домой.

Внутри меня только опустошенность…

– Ась, у тебя сахар подскочил, – голос Вероники слышится где-то на задворках сознания. – Доктор сделал укол, сказал, что госпитализация не нужна. Ася…, – подруга зовет меня, но я словно не понимаю этого, поэтому откликаюсь несразу.

Говорить не хочется. Или не можется. Силой выдавленный звук похож на какой-то полустон-полувздох…

– Ася, – снова повторяет Ника, уловив, что мой более-менее сконцентрированный взгляд, – случилось что-то плохое?

Я понимаю, что подруга хочет спросить, не изнасиловали ли меня.

А что ей сказать? Было ли то, что со мной случилось насилием? По факту – я ничего не помню, но ведь это не значит, что ничего не было. Всё было… Я поплатилась за свою глупость!

Слёзы снова накатывают, и я вижу, как расширяются глаза Ники. Собираю все остатки сил и произношу:

– Ничего не случилось, – натягиваю улыбку. – Ничего того, в чем не было бы моей вины… Прости, я посплю немного.

Отворачиваюсь от подруги, понимая, что вероятно мы уже скоро приедем, и поспать сейчас не выйдет, но хотя бы смогу продержаться какое-то время без распросов Вероники.

***

– С тобой подняться? – спрашивает подруга, когда такси останавливается у моего подъезда.

– Нет, – говорю уверенно, выходя из машины и пытаясь устоять на ватных ногах. – Спасибо тебе за всё.

Прозвучало как предсмертное прощание. Внутренне я даже усмехнулась этой пришедшей ассоциации. И впервые шутка про смерть не вызывает во мне мистического ужаса, как это было всегда.

Квартира встречает меня тишиной и пустотой. Новый ремонт, который еще вчера радовал глаз, сегодня окутывает холодом и отчужденностью. А ведь так хотелось войти в нашу старенькую комнатку и, уставившись в бабушкин ковер с оленями, отключить мозг, тупо рассматривая зеленую кочку, которая так похожа на лягушку, раздувшую свой зоб перед прыжком…

И невозможно вдруг захотелось увидеть эту лягушку!

Бросив рюкзак в угол комнаты, я начинаю рыться в коробках, которые приготовила у входа, чтобы отнести в гараж. Ковер с оленями тоже был здесь. Да где же он?!

Роюсь в старом хламе и понимаю, что руки уже не просто дрожат, а меня всю начинает трясти. Вот, наконец, показалась знакомая светло-желтая бахрома…

Достаю сложенную в несколько раз тонкую ткань, когда висевшую над диваном, где я спала. Раскрываю, раскладывая на полу. Вот они, родные… Папа-олень с мощными рогами стоит на первом плане. Он защитник семьи, чутко прислушивается ко всем звукам, чтобы всегда быть начеку. За ним олениха. Она щиплет траву, и с виду кажется расслабленной. Но если присмотреться, уши её тоже приподняты. Настоящая мать никогда не расслабляется, каждую секунду готова защитить своё чадо. А чадо это пасется беззаботно рядом с родителями. И сейчас я так завидую этому олененку…

Не желая отрываться от созерцания картины, я ложусь прямо на этот коврик, скручиваюсь калачиком, чтобы хоть на какое-то время спрятаться в этом уютном и безопасном мире от всего того, что окружает меня сейчас в реальности…

***

Просыпаюсь я от того, что звонит мой телефон. Некоторое время я продолжаю лежать без движения, надеясь, что звонок вот-вот прекратится. Но почти сразу же после затихания, он заходит на второй круг.

Поднимаюсь на ноги и иду к своим вещам, которые так и остались в углу. Телефон нахожу во внешнем кармане, что меня очень радует. Я боюсь заглядывать в рюкзак, понимая, что найду там свои вещи, от вида которых сознание уже один раз меня покинуло.

– Алло, – увидев, что звонит мама, стараюсь говорить бодро. Насколько это возможно в моем состоянии.

– Дочь, ты спишь что ли? – родительница сразу выкупила, что со мной что-то не так всего по одному произнесенному слову.

– Да, что-то спать захотелось, – радуюсь тому, что и врать не пришлось.

– У тебя там не сахар опять поднялся? – взволнованно допытывается мама.

– Да, мам, поднялся сегодня немного?

– Сколько?

– Мам, да уже нормально, я таблетки выпила…

– Сколько? – строгий тон говорит о том, что мне не отвертеться.

– Девять, – ляпаю просто чтобы снять подозрения и немного успокоить маму. – Но ты не волнуйся, я чувствую, что уже падает.

– Ладно, мы скоро приедем. Бабушка уже места себе не находит. С утра на чемоданах сидит.

– Хорошо, – отвечаю, нацепив улыбку, хотя меня всё равно не видно через телефон. – Жду вас.

Кладу телефон и иду на кухню. Мне нужно поесть, чтобы нормализовать сахар. Ставлю чайник на плиту и отхожу к окну, пытаясь собрать свои мысли в какую-то вменяемую массу. И тут взгляд падает на машину, которая въехала в наш двор. Сердце начинает колотиться о ребра, а я машинально отскакиваю от окна, как ошпаренная.

Давид. Что он здесь делает?

Известно, что – приехал ко мне. Но зачем?

Подбираюсь к окну так, чтобы меня не было видно, и замечаю, что черный кроссовер паркуется на «своём» месте – напротив моего окна под большой раскидистой липой. Некоторое время ничего не происходит и я даже начинаю думать, что, возможно, он передумает и уедет. Но нет.

Водительская дверь открывается и сердце моё переворачивается несколько раз, закручивая узел внутри. Парень одет в светлые джинсы и черную куртку. Я любуюсь им, утирая рукавом пробившиеся слезы.

Какая же я дура! Рядом со мной был самый лучший мужчина на свете: самый красивый, самый умный, самый добрый и самый-самый, а я… Я не видела этого! Закрывала свои глаза и отворачивалась от него…

Парень между тем медленно идет в сторону моего подъезда. Меня вдруг накрывает паникой. Что делать? Пустить его в квартиру?

На глаза попадается мой рюкзак в углу… Это мой позор. Это мой грех. Это моя самая главная ошибка. Давид не должен видеть этого. Приходит мысль – спрятать его куда-то, да хоть выбросить из окна.

Но как мне смотреть ему в глаза, зная, что этот рюкзак вообще существовал… Ведь, даже если я сожгу его вместе с вещами, то всё равно не смогу сжечь того, что произошло. Воспоминания и события не развеять по ветру…

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть, как от грома. Я заставляю себя замереть на месте и не рыдать в голос. Пусть думает, что меня нет.

– Асья, – слышу такой приятный родной голос. – Открой, пожалуйста.

Давид просит. Мягко. Виноватым голосом. Выворачивая меня наизнанку. Тихо подхожу к двери и прислоняюсь к ней всем телом. Он вот-вот уйдет, а я так хочу продлить его присутствие рядом…

Он ушел.

Оседаю на пол, не в силах отойти от двери. Из-за слез не вижу ничего, всё плывет.

Я не достойна Давида. Если он узнает о моем падении, то … Я даже не хочу представлять, кем он будет считать меня после этого!

А скрывать от него такой постыдный факт своей биографии я просто не смогу. Я сделала всё правильно, что не открыла ему. Но почему так больно?..

28.

Две недели спустя.

Никогда не любила позднюю осень. Сырость, первые морозы, унылые пейзажи… Всё это нагоняло тоску, и я стремилась всячески «раскрасить» эти ноябрьские дни: доставала из шкафа свои самые яркие вещи и почти каждый день встречалась с друзьями. Мы собирались дома у кого-то из нашей компании и играли в настолки, ребята пели песни под гитару, а по выходным обязательной программой был наш деревенский клуб с дискотекой. Я не пропускала ни одной тусовки, ни дня не позволяла осенней грусти заглянуть ко мне в окно.

Это первый ноябрь, который совпал с моим настроением. Впервые мне комфортно сливаться с серостью города. Впервые я уже трижды отказалась куда-то идти после занятий.

Я «подсела» на сериалы! По большей части – турецкие. Не ромкомы* (романтические комедии – прим. автора), нет. Веселые люди в кадре стали раздражать, а шутки просто бесят. Вечерами я вместе с бабушкой смотрю «Великолепный век», а днём, пока она занимается делами, включаю очередное мыло, но с субтитрами – читаешь и нет возможности отвлекаться на посторонние мысли.

Да, я стала бояться думать. Как только появляется незанятая минутка, в памяти всплывают неостывающие воспоминания того проклятого утра.

И еще. Я не сожгла рюкзак. Просто выбросила его, так и не открыв, в мусорный бак. И пожалела. Пожалела, что не сожгла! Он стал сниться мне в кошмарах. В одну из ночей я видела, как из-под него стало проступать красное пятно и растекаться по моей комнате. Я проснулась в холодном поту и в слезах, чем ужасно напугала бабушку.

Во второй раз мне снился какой-то высокий холм. Я смотрела на его вершину, из-за которой выглядывали лучи солнца, и чувствовала, как хорошо там, вверху. Однако, несмотря на пологость, мне никак не удавалось забраться на него. Я карабкалась, цеплялась за какие-то ветки, но что-то тянуло меня вниз. И чем выше я забиралась, тем сильнее была эта тяжесть за спиной. Наконец, я выбилась из сил и упала плашмя на землю, чтобы не покатиться кубарем вниз. Пытаясь понять, что мешает мне взобраться на вершину, я вдруг в ужасе поняла, что на мне лямки от того самого рюкзака!

После этих кошмаров я полезла в интернет. Сонники и различные толкования вообще были мимо, а вот на одном из сайтов по психологии мне попалась статья о навязчивых идеях, триггерах и тому подобном. Там-то я и прочитала совет о том, что избавиться от страха можно сжиганием вещей, напоминающих о нём. Может, если бы я смотрела, как горит мой рюкзак с окровавленными вещами, то он бы перестал мне сниться? Теперь это уже не проверить…

Несколько дней я зацикливалась на этой мысли. Потом снова полезла в интернет. На этот раз я решила найти психолога. В фильмах часто показывают, как люди со своими проблемами идут к мудрой тетеньке и та, как рукой снимает все тревоги и печали с души. В моем случае меня отпугнули сразу две вещи: во-первых, ценник практикующих психологов в Измайловске. Это ж просто с ума сойти можно увидев, сколько стоит один прием! Похоже, именно поэтому приемы у психолога мне светят только в фильмах.

А второй причиной, по которой я не решилась записаться даже на первое бесплатное пробное занятие, было то, что мне совершенно не хотелось рассказывать постороннему человеку о своих переживаниях и проблемах.

Так прошли две недели… Давид больше не появлялся. Даже не звонил. А я ждала. Да, как бы мне ни хотелось это отрицать, я очень хотела его хотя бы увидеть через кухонное окно. По этой причине бабушка стала меня подозревать в чем-то и однажды спросила, кого я постоянно выглядываю. А я даже не отдавала себе отчет в том, что бывало по полчаса стою, уткнувшись в серые лужи, увеличивающиеся в размерах прямо на глазах; или считаю листья, сорвавшиеся с ветки напротив моего окна…

С каждым днём листьев становилось всё меньше. А вместе с ними улетучивалась моя надежда еще хоть раз увидеть Давида. Наши пути разошлись и больше не пересекутся. Повторяя эту мантру каждый день, я потихоньку начала её принимать и смиряться с неизбежным.

– Ась, может всё-таки подвезти? – спрашивает Ника, которую сегодня после занятий забирает отец. – Такой ливень! Ты даже до остановки не добежишь – промокнешь.

Утром я поленилась взять зонтик, который бабушка усиленно совала мне в руки. Думала, что пронесет и не придется таскать его с собой. Но сейчас корю себя, что не послушала бабулю.

– Спасибо, Ник. Но давай вы меня до остановки подкинете, а дальше…

Договорить я не успеваю, потому что прямо на крыльце нашего вуза передо мной возникает… Давид. Он стоял под зонтом и в ту секунду, когда я его увидела, поднял глаза и вмиг оказался рядом.

– Привет, – черные глаза смотрели с такой теплотой, что я просто задохнулась очередным вдохом и не сразу сообразила, что нужно ответить.

– Ась, я пойду, папа уже подъехал.

– Я тоже иду, – мне надо бежать от этого парня, и как можно скорее.

– Асья, подожди, – Давид берет меня под локоть и затягивает под зонтик. Я вижу периферийным зрением, как, сверкая подошвами своих кроссовок, моя подруга стремительно уносится к машине на парковке, лишь раз обернувшись на ходу и едва заметно мне подмигнув. – Я хочу поговорить с тобой. Пожалуйста, позволь я тебя подвезу.

Мы стоим под черным мужским зонтом очень близко друг к другу, пространство словно сомкнулось вокруг нас. Капли дождя гулко колотятся о ткань над головой, а мне кажется, что они просто вторят ритму моего сердцебиения.

– О чем поговорить? – севшим голосом отзываюсь, пряча глаза, чтобы скрыть неловкость момента.

– Пойдём в машину.

Не отпуская моей руки, Давид ведет меня к пассажирскому сиденью. Усаживает так бережно и осторожно, стараясь, чтобы ни капля на меня не попала, будто я сахарная и могу растаять от воды.

И снова этот потрясающий и такой знакомый запах мужского парфюма в салоне… Вдыхаю его полной грудью, пока хозяин машины обходит её вокруг, чтобы занять место водителя.

– Так о чем ты хотел поговорить? – нарушаю тишину, когда мы уже несколько минут едем молча.

– Ась, подожди немного, пожалуйста, тут такое движение из-за дождя, не хочу отвлекаться от дороги, – говорит Давид, впервые сократив моё имя. Прозвучало так просто и уютно, что я даже опешила на некоторое время и действительно несколько минут прокручивала в голове сказанную им фразу, словно смакуя любимое блюдо.

– И всё-таки, – мне не терпится услышать то, что хотел сказать мне парень. – Мы уже отъехали от центра, теперь ты можешь говорить?

– Асья, мне не так просто сформулировать всё, что я собирался тебе сказать, – Давид очень волнуется: вцепился в руль двумя руками, даже подался немного вперед, при этом ни разу не повернувшись в мою сторону.

– Ты же адвокат, – с усмешкой почему-то начинаю язвить, – проблемы с красноречием у вашего брата можно записывать в профессиональные травмы.

Давид шутку не оценил, одарив меня хмурым взглядом. Да я и не уверена, что шутила, а не издевалась.

– Ну в самом деле! С чего вдруг тебе понадобилось так срочно со мной поговорить? Что такого могло произойти? Две недели не хотелось разговаривать, а тут вдруг такая срочность!

Да, Остапа понесло… Вывалила на него нерастраченную энергию последних дней.

– Асья, кто тебе сказал, что я не хотел с тобой разговаривать? – пытается вставить ответ на какой-то из моих вопросом парень, отвлекаясь от дороги.

– Никто не сказал, – в запале чуть не кричу в ответ. – Кто бы мне мог об этом рассказать? Наверное, если бы хотел, то кто-то что-то рассказал: позвонив или написав!

– Не всё так просто… – мне же не показалось и это Давид сейчас зарычал?

– А мне кажется, что как раз наоборот – всё элементарно: ты не захотел связываться с глупой бедной студенткой. Это же очевидно, почему ты боишься произнести это вслух?

– Асья! – Давид резко повышает голос, пытаясь перекричать меня, чтобы прервать поток моих обвинений, но в этот момент случается совершенно непредвиденное. То ли от резкого движения в мою сторону, то ли погодные условия сыграли злую шутку, но когда руль поворачивается вместе с водителем, нас резко разворачивает и куда-то уносит. Я вижу одни лишь мелькания за мокрым лобовым стеклом. Всё происходит настолько быстро, что успеваю только вскрикнуть, а потом толчок и звуки смолкают…

29.

Открываю глаза и первые секунды совершенно не понимаю, где нахожусь. Обвожу глазами сначала потолок в желтых разводах и довольно крупных трещинах, а затем осматриваю обстановку вокруг себя.

Большая комната с выкрашенными в два цвета стенами и три кровати. Я в больнице. Кроме меня здесь находится целая толпа людей, и всем им нет совершенно никакого дела до меня. Слыша обрывки фраз, понимаю, что это обычный день в обычной палате – посетители, больные – все суетятся, что-то друг другу передают, о чем-то расспрашивают или наоборот эмоционально рассказывают. Меня словно нет.

Поняв, что никому здесь неинтересна, я вдруг вспоминаю, почему вообще здесь оказалась – я же в аварию попала! Мы попали! С Давидом!

Где Давид???

Пытаюсь встать и чувствую боль в левом колене. Неприятно, но не смертельно. Тут же обращаю внимание, что на мне надета какая-то хлопчато-бумажная сорочка простого пошива, видимо, выданная в этом же учреждении. Поднимаюсь, в процессе ощущая, что с плечом тоже есть какая-то проблема.

Очевидно, мои непроизвольные стоны привлекли внимание окружающих, и, когда я уже была на ногах и направлялась к выходу из палаты, какая-то женщина в пестром халате, судя по всему, моя соседка, преградила мне путь.

– Дитё, ты куда собралась? Тебя ж недавно совсем привезли после операции!

Я округляю глаза, пытаясь понять, что мне оперировали, и почему я этого не чувствую.

– Та это не её оперировали, Петровна, – лениво встревает в разговор другая постоялица, вольготно расположившаяся на своём спальном месте с кроссвордами в руках. Возле неё не было посетителей, но было понятно, что недостатка в посещениях она не испытывала, так как вся её тумбочка была заставлена самой разнообразной снедью. От вида фруктов и булочек меня сразу начинает подташнивать – сколько я не ела сегодня? А мне ведь нельзя долго быть без еды – сахар тут же реагирует на пропуск приема пищи. – Это хахаля ейного, – от этих слов у меня всё внутри переворачивается. – Ты когда на процедурах была, – обращаясь к Петровне, продолжает женщина, – медсестра её привезла и сказала, чтобы сообщили, когда очнется.

– А, ну раз тебя не оперировали, и ты сама ходишь, – мгновенно теряя ко мне интерес, говорит первая, – то иди тогда сама к старшей медсестре. Предпоследняя дверь справа.

Палата снова возвращается к состоянию улья, а я ковыляю в поисках предпоследней двери.

– О, Васильченко, очнулась, – мазнув по мне равнодушным взглядом, произносит эффектная блондинка, сидящая в заветной комнате во главе стола. Помимо неё здесь еще двое молодых девушек в медицинских костюмах. Видимо, у них сейчас время чая, потому как стол заставлен чашками и блюдцами с вкусняшками. У меня начинает кружиться голова.

– Я Василькова, – почему-то шепотом отвечаю. – Можно мне мою одежду? – хочу добавить: «И вон то печенье», но сдерживаюсь, желая поскорее узнать, что с Давидом.

– Твою одежду забрали родственники, поэтому звони им сама и узнавай, – она собирается продолжить оборванный мной разговор с коллегами, но я не намерена отступать.

– У меня нет телефона, – пищу из последних сил, – наверное бабушка его забрала…

– Не знаю, бабушки точно не было, – вдруг ошарашивает меня медсестра. – Арин, не помнишь, вещи её кто забирал?

– Девушка вроде какая-то, – я в растерянности пытаюсь понять, кто бы это мог быть?

– Наверное, моя одногруппница, Вероника, – произношу вслух, но меня снова вновь разубеждают.

– Не знаю, как её зовут, но на одногруппницу не сильно похожа. Она хоть и симпатичная, но ей точно ближе к тридцати, чем к институту, – усмехается та самая Арина. – И она вроде нерусская. На армянку похожа…

– Васильченко, иди уже в палату. Твоя родственница и так два часа от тебя не отходила, она наверное в туалет вышла, а ты возьми и очнись. Поди ищет уже тебя!

Я возвращаюсь в свои временные больничные апартаменты в надежде, что там встречу ту таинственную армянскую родственницу и узнаю наконец, что с Давидом. А заодно заберу свою одежду. Однако палата встречает меня практически тишиной. Посетители двух моих соседок ушли, и, очевидно, вместе с самими больными. Только самая «знающая» осталась. Неизменный кроссворд всё так же находился при ней.

– Деточка, что-то ты совсем худо выглядишь, – говорит она, переключая внимание на меня. – Ты с медсестрой говорила? Может, тебе укол какой сделать надо?

– У меня сахар, наверное, упал, – отвечаю с одышкой и присаживаюсь на край кровати. – Вы простите мою наглость, но не могли бы вы дать мне что-нибудь поесть? Я вам обязательно отдам, как только мне вернут мою сумку. Там есть деньги…

Договорить я не успеваю, женщина вскакивает со своего места и начинает яростно копошиться в своих припасах.

– Какие деньги! С ума сошла! – между делом кричит она. – У тебя что, диабет? – подходит к моей кровати, где я сижу оперевшись руками, чтобы не упасть. На её вопрос просто киваю, принимая тарелку с булочкой и бутербродом, видимо, совсем недавно приготовленным для себя. – Кушай, детка. Сейчас тебе чаю налью. Или, может, кефир будешь?

– Спасибо вам большое, – проговариваю прежде чем дрожащими руками поднести бутерброд ко рту.

Прожевав первый кусок, видимо, возвращаюсь в сознание, ибо приходит паника от мысли, что бабуля не знает, где я и что со мной.

– Пожалуйста, могу я позвонить с вашего телефона? – прошу сердобольную соседку. – Моя бабушка, наверное, ужасно волнуется…

Дважды просить не приходится, женщина бросается к своей кровати и уже через пару секунд протягивает мне свой телефон. И тут засада. Я не помню наизусть ни одного номера! Собираясь взвыть от отчаяния, я отвлекаюсь на вошедшую в палату… тётю Анаит.

***

– Спасибо вам большое! – искренне благодарю молодую женщину, когда слышу от неё рассказ о том, как мы с Давидом поступили в больницу, и, поняв, что именно о ней говорили медсестры как о моей родственнице. – Но где Давид? – по поведению тети Анаит чувствую, что самого страшного не случилось.

– Он в реанимации, – после небольшой паузы, словно собираясь с духом, произносит она. – Поступил еще в сознании, врачи говорят, что всё время спрашивал о тебе. Видимо, на адреналине держался. Боялся, что ты … умерла… – девушка делает очередной вдох. – А когда ему сказали, что ты просто без сознания, и с тобой всё хорошо, он отключился.

– Анаит, что с ним? – мой голос дрожит, слова проговариваются шепотом, сквозь сжатое спазмом горло.

Тётя отвечает не сразу. Слова ей тоже даются с трудом.

– У него множественные переломы и травмы… – она всё-таки не может сдержать слез. – Подушки безопасности спасли его… Не понимаю, как это могло случиться с Давидом… Он ведь очень аккуратный водитель…

Слёзы застилают и мои глаза. Это я виновата! Я его отвлекала своими претензиями! Своими глупыми упреками и выяснениями!

Когда я переодеваюсь и пишу отказ от госпитализации, мы идём с Анаит на улицу. Здесь небольшой парк со скамейками. Погода, на редкость, теплая для ноября. Под большим раскидистым деревом с почти облетевшей листвой садимся, чтобы еще поговорить.

Я не спешу домой. Оказалось, Анаит сразу же позвонила моей бабушке и успокоила её, что со мной всё в порядке. А я, как только взяла у неё свой телефон, еще раз развеяла все сомнения по поводу своего самочувствия. Теперь для меня самое главное – Давид. Он где-то здесь, в стенах этого большого пятиэтажного здания. Да, он без сознания, но здесь. И я хочу быть рядом…

– Анаит, – обращаюсь к девушке, которая практически сразу попросила меня называть её именно так и на «ты», – может, тебе нужно пойти к семье? Они не будут против того, что ты со мной сейчас?

– Может и будут, а может и нет, – хмыкает она. – Никогда не угадаешь, что понравится кому-то, а что – нет. Я устала постоянно думать и взвешивать свои поступки на весах мнения моих родственников.

– Странно, мне показалось, что в вашей семье очень дорожат традициями и устоями, – это я так тонко намекнула, что у Анаит вообще нет права голоса в её семье.

– Да, тебе не показалось… – с грустью соглашается. – Понимаешь, наша семья переехала в Россию очень давно, еще до моего рождения. Дедушка Самвел сначала учился в Союзе в мединституте, а по окончании приехал сюда с бабушкой и маленьким Ашотом, моим братом и отцом Давида, по распределению. Они жили здесь в армянском районе, – видит моё недоумение. – Да, в Измайловск часто присылали армян, у которых уже были семьи, и давали квартиры в одном строящемся районе. Так и возникло там своеобразное армянское поселение. Мы даже в школу ходили, где процентов восемьдесят учеников были армяне.

– Постой, вроде бы бабушка говорила, что есть такой район – «Арарат». Но это название знают только местные, официально оно нигде не записано.

– Да, именно. Это и есть тот район, где выросли мы с Давидом и Каринэ. Ты, наверное, заметила, что у нас даже акцент есть, в отличие от Лали?

– Да, Лали говорит по-русски очень чисто.

– Это потому что, к её рождению мы переехали в тот дом, где ты уже была. Лали росла в другой среде, ходила в русскую школу. А мы нормально русский начали учить только когда пошли в первый класс.

– Вам очень повезло – большая семья, в которой всегда помогут и поддержат… – мне вспомнилось мое детство. – Я долгое время была единственным ребенком в семье. У нас с младшей сестрой разница почти 10 лет, и мне всегда не хватало общения: родители были сначала заняты работой, а я жила у бабушки. После рождения Арины всё внимание было на ней и её здоровье. Сестра с детства была слабенькой, болезненной, и папа с мамой как будто забыли о том, что у них есть еще я. Вспомнили они обо мне, когда у меня выявили сахарный диабет в двенадцать лет.

Я не заметила, как разоткровенничалась с этой, по сути, совершенно посторонней девушкой. Наш разговор протекал настолько легко и естественно, что мы совсем забыли о времени и где находимся. Вернулись в реальность мы совершенно неожиданно.

Ко входу в больницу подошел человек в черной мантии и с огромным крестом. Вид священников всегда пугал меня. Впервые я увидела «попа», как назвала тогда его мама, на похоронах дедушки. Плач и ужас происходящего наложились на образ человека с бородой и в странной одежде. Потом я была на Крещении Аринки, и плакала, когда уже другой «поп» окунал мою кричащую крохотную сестренку в большой чан с водой. Я думала, что ей не нравится в той воде: может она слишком холодная, или мужик с бородой чересчур грубо её держит. В общем, второе знакомство также не задалось. А потом начались походы на кладбище, когда родители решили, что я уже достаточно взрослая и готова познакомиться с этой стороной жизни. В общем, там тоже всегда были священники, и они опять ассоциировались с горем, утратой и смертью. Поэтому увидев сейчас церковнослужителя, я впала в ступор, активно начинающий граничить с ужасом.

– Анаит, это же не к Давиду? – дрожащим голосом прошептала, указывая на открывающего двери довольно молодого батюшку.

– Ой, к нему, – почему-то радостно воскликнула тетя и тут же подскочила, ринувшись туда, куда вошел незнакомец.

Пока я плелась следом, меня начало трясти. Анаит почти бежала и, видимо, не замечала моего состояния. Когда мы дошли до входа в реанимацию, то я только успела увидеть, как черная мантия скрылась за дверями «Посторонним вход воспрещен», и грохнулась в обморок.

***

Отвратительный запах заставил сначала отвернуться, а затем только открыть глаза. Надо мной было незнакомое лицо какой-то медсестры, тыкающей мне ватку с нашатырем, а чуть позади – обеспокоенное Анаит.

– Ася, может ты зря отказалась от госпитализации? – спросила тетя Давида. – Ты сознание потеряла, может у тебя сотрясение…

– Нет, со мной всё хорошо, – быстро отвергла догадки и попыталась занять вертикальное положение. – Как Давид? Что с ним случилось? Почему к нему пошел священник?

Я крутила головой, чтобы понять по лицам, окружившим меня родственников парня, в каком он находится состоянии. Неужели всё так плохо?

– Никаких изменений нет пока, – ответила всё та же Анаит, – а священник – это друг и одноклассник Давида. Ему разрешают проходить в реанимацию. Скоро он выйдет, я вас познакомлю.

Прозвучало, как минимум, странно. Мои сложившиеся годами стереотипы и ассоциации в голове кричали, что я не хочу этого знакомства. Но спокойный и даже немного радостный вид Анаит вселял какую-то надежду и уверенность. Ладно, в конце концов, это ведь не просто «поп», это друг Давида. Попробую так его и воспринимать.

Следующие полчаса прошли в мучительном ожидании. С Анаит мы почти не говорили, потому что были под прицелом грозных глаз мамы и старшей сестры Давида Каринэ. Отец постоянно куда-то уходил, решая какие-то вопросы, но, как я поняла после, все эти проблемы были придуманы лишь с одной целью – занять себя хоть чем-то, чтобы не сойти с ума от неизвестности и отсутствия каких-либо новостей. Наконец, дверь реанимации открылась, и вышел тот, кого мы с Анаит так долго ждали.

Среднего роста парень, с не очень густой светло-русой, как и он сам, бородой. Но главное, что привлекло моё внимание – глаза этого человека. Они улыбались. Голубые, и добрые, они лучились светом и теплом и как будто говорили: «Всё будет хорошо».

– Отец Тихон, – подбежала к нему Анаит, протягивая сложенные одну на одну ладошки. Священник быстро перекрестил её всей кистью, а потом положил её поверх ладоней. Анаит наклонилась и… поцеловала его руку! Я впала в ступор. Мне что тоже нужно руки ему целовать? Может, обойдётся? А может, это благодарность за то, что он пришел к Давиду?

Пока я настраивала себя перебороть брезгливость и гордость, чтобы прикоснуться губами к руке незнакомого мужчины, я увидела еще более поразившую меня сцену. Как только Анаит поцеловала руку, этот отец Тихон, обнял её и они поцеловали друг друга в щеку!!!

– Батюшка, это Ася, подруга Давида, – вывела меня из оцепенения тетя, подводя ко мне своего знакомого. – Они вместе были в машине во время аварии.

Я затаилась и ждала, что же нужно мне сделать, чтобы поприветствовать батюшку, даже попыталась как Анаит сложить руки, но отец Тихон радушно мне улыбнулся, перекрестил так же, как ранее Анаит, но руку на мои ладони не положил, а легко коснулся моей макушки. Я была ему очень благодарна за этот жест. Мне не пришлось заставлять себя лобызать руки, и неловкость, которая была, начала растворяться.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Всё хорошо. Как Давид? – этот вопрос был самым важным сейчас. Прозвучал он в полной тишине, ибо, родственники, находившиеся в это время поблизости, почему-то не подошли к батюшке, но ответа ждали с большим вниманием.

– Давид сейчас без сознания. Ему будут делать операцию, поэтому сняли его цепочку, – он протянул Анаит серебряную цепь с крестом, который я видела на шее Давида. – Я надел ему деревянный крестик на простом шнурочке, – он посмотрел на немного раскисшую после этих слов девушку и очень запросто обнял её за плечи, прижав голову к себе. – Всё будет хорошо. Молись, Ань.

Дальше отец Тихон говорил что-то, в чем я совершенно не разбираюсь, а я подвисла на этом «Ань». Так необычно наблюдать за общением этих двух людей. А еще меня удивило то, что уже перед тем, как проститься с нами батюшка пошутил, и вызвав искреннюю улыбку Анаит, убежал, также по дороге что-то говоря встречающимся медсестрам и, видимо, тоже поднимая им настроение, так как после встречи с ним они проходили мимо нас что-то весело обсуждая.

– Священники все такие? – задала я очень глупый вопрос, как только мы с тетей снова вышли из больницы. На этот раз Анаит вышла проводить меня к остановке.