Текст книги "Двухколесное счастье (СИ)"

Автор книги: Изольда Рыбкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

32.

Проснулась я сегодня в прекрасном настроении. Проспала первую пару. Сама не поняла, как это произошло, но совершенно не расстроилась.

– Асюшка, прекрати, – смеется бабушка, когда я перед уходом набрасываюсь на неё с поцелуями и покрываю ими всё морщинистое лицо моей любимки.

Сегодня мне хочется петь и танцевать, хочется всех любить и всех расцеловать! Даже легкий морозец с утра не мешает наслаждаться счастьем, поселившимся внутри меня со вчерашнего дня.

Окрыленная, я спешу сначала в институт, а сразу после пар – в церковь. Я должна первым поблагодарить Его. Сегодня специально для Людмилы надела юбку и даже попросила у бабули платок, чтобы не навлекать на себя праведный гнев божьего одуванчика. Мне так хорошо, что я, наверное, и её могла бы расцеловать!

И вот, наконец, больница. Пробегаю хорошо знакомыми коридорами, в которых знаю уже каждый стенд и каждую трещинку на стене, и спешу в новое для себя отделение – терапию. Туда вчера перевели Давида из реанимации.

Анаит сказала, что он лежит в 32 палате, и я с накатывающим волнением считаю цифры на дверях. Дойдя до 18 номера вдруг осознаю, что при всем большом желании, нужную мне дверь я не пропущу – метрах в двадцати от меня замечаю родственников Давида, толпящихся в коридоре.

Замедляю шаг, приближаясь к компании из трёх человек. Здесь отец парня и его сестры. Лали сразу подбегает ко мне и радостно обнимает. Отец кивает и скромно улыбается. И тут происходит еще нечто невероятное – Каринэ обращает на меня внимание и… тоже улыбается мне! Вот это да! Я сначала даже опешила от её улыбки и, наверное, смотрелась глупо с вылупленными глазами и отвисшей челюстью, но потом быстро собралась и ответила ей со всей искренностью.

– Можно к Давиду? – задаю вопрос дяде Ашоту, так и не перестав сиять счастьем – сегодня просто чудесный день!

– Не думаю, – вдруг слышу ответ за своим плечом. – Вряд ли врач разрешит столько посещений в один день, – Каринэ смотрит как-то странно, но я отказываюсь это замечать и продолжаю настаивать.

– Я всего на минуточку, – прошу так, словно это старшая сестра Давида может мне запрещать или разрешать.

И в этот момент открывается дверь палаты…

Поворачиваюсь на звук с застывшей мольбой в глазах и всё ещё сияя счастьем, как вдруг натыкаюсь взглядом на большие раскосые черные глаза на смуглом лице. Идеальная кожа, кажется, даже светится. Слегка длинноватый нос, однако, совсем не портит красоты лица. Пухлые губы, если и подвергались вмешательствам, то очень изящно – смотрится девушка естественной красавицей. Армянской красавицей.

– Мама, как Давид? – нетерпеливо набрасывается Лали с вопросами на свою мать, которую я сначала даже не заметила позади незнакомки.

Мазнув по мне взглядом, Мариам проходит чуть вперед и, обняв за поясницу ту, с которой они только что вышли из палаты, елейно произносит:

– С ним всё хорошо. Татевик смогла даже развеселить Давида, – имя девушки звучит как приговор мне. – Спасибо, дочка, что ты пришла, – она чуть не целоваться к ней лезет, по-щенячьи заглядывая в глаза, – для Давида и для нас очень много значит твоя поддержка!

Ну, вот теперь всё стало на свои места. Теперь понятна мне улыбка Каринэ – она точно такая же, как у Мариам сейчас. Это не улыбка – это оскал превосходства, указатель мне на моё место. Вернее, отсутствие места возле Давида…

Расспросы о состоянии парня продолжаются, и меня вовсе перестают замечать. Проситься к нему попасть сегодня не вижу никакого смысла. Я не нужна ни там, ни тут. Эту Татевик благодарят за поддержку, хотя я ни разу не видела её в больнице за всё время пребывания тут Давида. Может, правда, разминулись… Да какая разница!

Разворачиваюсь и медленно иду по коридору на выход. От хорошего настроения осталась только тянущая боль в скулах. Нечего было так лыбиться! Шмыгнув носом, ловлю себя на том, что слезы снова растеклись по щекам. Я что, превращаюсь в нытика? Никогда ведь такой не была!

Останавливаюсь в конце коридора перед самым выходом. Вытираю слезы рукавом пальто и с силой хлопаю себя по щекам, приводя в нормальное состояние.

«Василькова! – внутренне кричу на себя. – Ты что – тряпка? С каких пор ты стала позволять кому-то вытирать о тебя ноги? Ты всегда добивалась своих целей. Сама принимала решения и несла ответственность за них. Собери свои нюни и сделай то, ради чего ты сюда пришла!».

Резкий разворот на сто восемьдесят градусов, и вот уже я, чеканя шаг, как ледокол, напролом пру в отделение терапии. Пусть я ему не нужна. Пусть Татевик в сто раз лучше и красивее. Пусть меня будут все ненавидеть и грудью защищать дверь в палату, но я всё равно его увижу! Я должна посмотреть в глаза Давиду. Должна попросить прощения. А он должен понять, что нужен мне…

Заветный коридор. Издали высматриваю нужную дверь и… О чудо! Никого! НИ-КО-ГО-ШЕНЬ-КИ!!!

Даже не успев подумать, что родственники, возможно, сейчас внутри палаты, распахиваю дверь и практически влетаю внутрь…

33.

Запоздало испугавшись, что могу нарваться на родственников Давида, быстро оглядываю комнату. Белые стены, кровать, тумбочка, стол и два стула, выключенный экран телевизора на стене. Посторонних нет.

Перевожу взгляд на кровать и … тону. Пропадаю в пучине черных омутов, которые неотрывно… нет, не смотрят – поглощают меня. Замираю у самой двери не в силах не то что пошевелиться – даже дыхание замерло.

Сколько времени проходит, пока у меня получается немного оправиться от этой столько желанной и долгожданной встречи глаз, не знаю, но Давид продолжает молчать. Вместе с этим меняется его взгляд. Он словно говорит со мной без слов.

Тоска и боль вдруг сменяются решимостью, и, словно бы, злостью? Я тут же «отмираю» и делаю несколько шагов к нему.

– Давид, – голос дрожит и имя его я просто прошептала.

Только сейчас я заметила, что лицо его почти всё в сине-зеленых пятнах, а голова обмотана бинтами, из-под которых пробиваются его черные волосы. Давид поднимает ладонь в запрещающем жесте, не разрешая мне приблизиться. Его рука поднимается невысоко, видимо, это действие дается с трудом. Вторая и вовсе в гипсе выше локтя лежит на животе.

– Давид, – говорю уже уверенней, вкладывая в одно слово мольбу пустить меня к нему, но парень лишь выше поднимает руку и едва уловимо морщится. – Пожалуйста…

– Зачем ты пришла? – слышу такой родной голос, а сердце сжимается от того, что он не называет моего имени.

– Я… хотела тебе сказать…

Мысли разлетелись от его пристального строгого взгляда. Давид раньше никогда так на меня не смотрел. Холодно, колюче…

– Ты вроде бы всё мне сказала уже, – отрезает парень и в глазах всего на мгновение мелькает грусть. – Со мной всё хорошо. Если ты чувствуешь свою вину, то совершенно зря. В случившемся виновата неисправность моей машины. Я знал об этом, но вовремя не отремонтирова.

– Давид, – пытаюсь прорваться через его бескомпромиссный тон. – Я не поэтому пришла…

Конечно, поэтому, но ведь и не только…

– Зачем тогда? – удивление немного смягчает жесткость в голосе.

– Я… хотела сказать тебе… – о, Боже, как же сложно говорить о своих чувствах, как трудно признать их и признаться в них одновременно… – Давид, за это время, пока ты был здесь, я многое поняла… Я такая дура была, – слезы прорываются из глаз. – Прости меня, Давид! – не выдерживаю и всё-таки подхожу к кровати и беру ладонь застывшего от удивления парня. – Я столько всего тебе наговорила! Я ведь так не думаю! Я хотела тебя оттолкнуть, считая, что ты мне не подходишь… Но я всё поняла! Я тебя…

Договорить фразу я не успеваю. Давид резко вырывает свою руку из моей и словно выплевывает мне в лицо слова:

– Ты всё неправильно поняла. Я действительно тебе не подхожу. Как и ты мне. Мы совершенно разные. Очень зря ты решила, что что-то могло быть иначе. Извини, что позволил тебе двусмысленно воспринимать моё дружеское к тебе отношение.

Слово «дружеское» специально выделяет. А я растерянно пытаюсь найти в этом, таком родном когда-то лице хоть каплю «моего» Давида. Это словно совсем не он. Что произошло?

– Давид, это же неправда? – не может быть правдой…

– Правда. А если не веришь, то подожди немного и сможешь познакомиться с моей невестой. Её Татевик зовут.

На любимом лице появляется улыбка его матери – ухмылка, которая бьёт меня наотмашь…

– Я тебе не верю, – зачем-то начинаю спорить, хотя разумнее было бы просто уйти. – Её не было тут ни одного дня!

– Тебе-то откуда знать?! – хмыкает и отворачивается от меня.

– Я ни разу не встретила её! Любящая девушка разве бросит своего жениха в больнице?

Давид смотрит на меня несколько секунд. На какой-то миг мне даже кажется, что взгляд смягчается. Но уже в следующее мгновение я снова получаю словесную пощечину.

– Она была в командировке по работе. Приехала, как смогла. Если у тебя больше нет вопросов, то я бы хотел немного отдохнуть.

Конечно, у меня есть вопросы. Я обязательно их задам. Но сейчас вынуждена смириться и идти к выходу. У самой двери вдруг замираю, услышав в спину покашливание. Оборачиваюсь в надежде, что Давид скажет хотя бы «пока» или «до встречи» или что-то подобное, оставляющее мне хоть малейшую надежду, но он говорит всего три слова. И это не то, что я хотела бы слышать больше всего на свете.

– Не приходи больше.

34.

Давид

«Не приходи больше».

Тяжелее слов произносить мне еще не приходилось. Этот растерянный взгляд любимых глаз… Чувствовал, что делаю больно. Специально давил на те точки, которые Асья мне не простит. Почти дождался от неё признания в чувствах, но оборвал всё. Пока она не произнесла слова о любви вслух, их легче будет считать ошибкой. Так будет лучше для неё. Она молодая, красивая, самая лучшая на свете. Обрекать её на жизнь с инвалидом жестоко и бесчеловечно.

Сказал, что Татевик – моя невеста. Бедная девушка чуть сознание не потеряла, когда увидела мою синюшную физиономию. Заметил, как её воротило от одного моего вида, и даже на смех пробило, когда моя мама приняла её искривившееся лицо за переживания обо мне. Я ей сто лет не приснился. Здоровый был не нужен, а больной – тем более. Но использовать её имя для того, чтобы оттолкнуть Асью, оказалось очень действенно. Моя красавица очень ревнива.

Но самым большим потрясением в нашем разговоре стало признание в том, что Асья каждый день приходила ко мне в больницу. А ведь мама уверяла, что не видела её, когда очнувшись, я спросил про девушку. Такой нежностью затопило меня от осознания того, что нужен ей, что переживала за меня. Хотелось прижать к себе мою хрупкую девочку и стереть с щек две хрустальные капельки, застывшие там после моих же жестоких слов. Не стер. Добил.

Закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от того, что кто-то копошится вокруг меня. Мама. Поправляет подушку, расправляет простынь подо мной и «подтыкает» одеяло.

– Ой, сынок, я тебя разбудила? – мама делает вид, что удивлена и не собиралась этого делать, но я знаю эти её уловки. Родительница явно неспроста потревожила мой сон. – Ты ничего не хочешь? Может покушаешь? Татевик такие вкусные пирожные принесла. Попробуешь?

– Нет, мам. Я не хочу есть. Но ты можешь забрать пирожные, мне всё равно их нельзя.

– Ой, точно! Врач же сказал, что тебе пока диета полагается… Тогда может поешь бульон? Я могу подогреть. Давай я сбегаю, – и не дожидаясь ответа бросается к холодильнику, который тоже предусмотрен в отдельной палате.

– Мам, не нужно. Я же сказал, что не голоден. Может ты домой пойдёшь? Я уже отлично себя чувствую, тебе не нужно тут постоянно быть.

– Да что ты такое говоришь! Разве я оставлю тебя здесь одного? Я и так на минутку всего отлучилась, чтобы папу с сестрами проводить, и тут тебя не оставляют в покое…

А вот это уже интересно.

– Ты Асью имеешь ввиду? – неужели, мама не собиралась её пускать ко мне?

– Наглая девушка, – фыркает, упирая руки в бока. – Ей русским языком сказали, что ты слаб и в палату можно входить только родственникам, нет же – дождалась, пока мы уйдём и проскочила таки. Невоспитанная!

– Мама, ты сказала, что Асья не приходила в больницу, пока я был в коме. Почему?

– Ой, сынок, я что всех должна замечать, кто тут приходил-уходил? Может и была, я за тебя волновалась, а не учет посетителей вела.

– Ладно, мам. Я понял, – спорить и доказывать ей что-то нет никакого смысла. Да и не привык я выяснять с родителями отношения. – Может, я тогда посплю? Или ты собиралась что-то мне сказать? – вижу же, что собиралась, но по каким-то причинам еще не перешла к главной теме.

– Давид, завтра Татевик придет снова, – о, нет! Опять – двадцать пять. – Не закатывай, пожалуйста, глаза!

– Я не закатываю, мам. Но зачем она здесь?

– Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Татевик – дочь Арарата, отец много лет с ним дружит…

– И поэтому ты решила, что по старой дружбе родителей девушка обязана выйти замуж за инвалида и до конца своих дней катать меня на коляске и менять подгузники?

– Давид!!! – мама истерично вскрикивает и укоряюще смотрит на меня. – Не говори так! Доктор сказал, что всё будет хорошо, шансы есть!

– Мама, я прекрасно знаю, что доктор нас обнадеживает. Шансов у меня пятьдесят на пятьдесят. Операция всё решит: или я встану или на всю жизнь останусь в инвалидном кресле. Я буду очень рад, если мне выпадет первое. Но готовиться я буду ко второму. Чего и тебе советую.

– Ну уж нет! Я буду верить в лучшее! Даже мысли не хочу допускать, что… Всё! Давай закроем эту тему!

Мне остается только устало прикрыть глаза. Как же спать хочется… Может это лекарства так действуют?

Открываю глаза уже в пустой палате и понимаю по сумеречному освещению, что уже вечер. Мама не совсем ушла – её сумка стоит на столе – наверное, просто вышла ненадолго. Не хочется продолжать наш неоконченный разговор, поэтому во избежание возможности столкнуться взглядом с вошедшей родительницей, снова прикрываю веки.

И опять передо мной любимое лицо – Асья. Мне кажется, я даже в коме видел её постоянно. Она мне снилась. Мы катались с ней на велосипеде. Нет, не на том, который я ей подарил – во сне был тандем: я впереди, Асья сзади. Я мчал на свет, изо всех сил жал на педали, а она звонко смеялась позади, шутливо приказывая не останавливаться и ехать еще быстрее. После этого сна я очнулся.

Я соврал ей, сказав, что в машине была поломка. Не в моих правилах ездить на неисправном автомобиле. Но Асье это знать не нужно. Не хочу, чтобы она мучалась угрызениями совести и винила себя. Я никогда не буду винить её, потому что ни о чем не жалею. Я счастлив, что встретил её тогда, и если бы мне предложили отмотать время назад, то в тот день не раздумывая поехал бы тем же маршрутом.

35.

Отец Тихон

Люблю вечерние службы. Это особая атмосфера: тусклый свет от свечей, которых бывает совсем немного в такое время, хор поёт неспеша, словно на выдохе после насыщенного трудового дня, молитвы звучат вполголоса, но словно идут из самого сердца… Среди недели людей вечером почти не бывает – десять-пятнадцать человек – и храм кажется совсем пустым. Мне, как священнику, от этого грустно – хочется, чтобы люди шли к Богу, – но, как такому же молящемуся, мне очень комфортно, когда в храме тихо и нет обычной для воскресного дня суеты. Можно спокойно и вдумчиво обратиться к Отцу, разложить накопившиеся за день мысли «по полочкам».

Сегодня как раз такой вечер. Выхожу на амвон, бросая взгляд на стоящих в храме прихожан – практически всех я хорошо знаю не только в лицо, но и по имени – и тут останавливается, цепляясь за фигуру девушки, которая стоит у иконы Спасителя и, почти обняв её, сотрясается в беззвучных рыданиях. На автомате произношу слова молитвы, положенные по уставу службы, в то время, как все мысли сосредоточены на плачущей. Что-то в ней «не так». Будто бы знакома мне, но не могу вспомнить, откуда её знаю. И нет, это не то чувство, когда видишь просто знакомое лицо – я их вижу постоянно, когда люди редко приходят в храм.

Захожу обратно в алтарь и меня вдруг осеняет: это же Ася – подруга Давида!

– Анатолий, сейчас кафизмы начнутся, скажи регенту, чтобы читали без сокращений, – шепчу нашему алтарнику – низенькому седовласому дедушке. – И позови, пожалуйста, Лидию к алтарю с улицы.

Лидия – наша старшая по храму. Помимо того, что женщина очень ответственная, она еще и деликатный человек. Всю жизнь проработала в школе учителем, Лидия отличается поставленным голосом и приятным тембром, именно поэтому я прошу её позвать ко мне девушку, которая плачет в храме.

Пока Ася не подошла, я думаю о причинах её слез… Анаит вчера написала в мессенджере, что Давид пришел в себя. Неужели сегодня опять ухудшения?

– Здравствуйте, – приветствует меня подошедшая девушка. По ней видно, что она старательно вытирала слёзы, чтобы привести себя в порядок, – на щеках красные полосы, а глаза воспалены.

– Здравствуй, Ася, – перехожу сразу на «ты». В больнице мы общались впервые, да и не было уверенности, что сможем встретиться снова, а в храме мне неудобно обращаться на «вы» – это отгораживает от человека, дистанцирует. Люди приходят за помощью, открывают душу, и дополнительный официоз в этом только мешает. – Я видел, что ты плакала в храме. Что-то случилось с Давидом?

– Нет. То есть да. Давид вчера очнулся!

– Да, я знаю. Но это же хорошо – слава Богу, что так случилось!

– Да, я тоже очень рада.

– Но почему же ты так горько плакала тогда?

Мы стоим с Асей очень близко. Мне видны все эмоции, сменяющиеся на её лице. В этот момент я почувствовал, что она очень нуждается в поддержке. Я легонько касаюсь её плеча, как обычно делаю это утешая, и тут девушку прорывает. Она снова начинает плакать. Уже не так горько, как это было несколько минут назад, поэтому сквозь слезы всё-таки получается разобрать фразу:

– Он прогнал меня… Не простил…

– Ася, не плачь, – девушка уже уткнулась в моё плечо, а мне ничего не осталось, как обнять и гладить успокаивающе по голове. – Я не верю, что Давид мог кого-то не простить. Я не знаю человека, который был бы настолько добрым и понимающим, как он.

– Но он сказал, что не хочет меня видеть… Сказал, чтоб не приходила больше.

– А ты чего хочешь? – этот вопрос я всегда задаю с глубоким смыслом. Люди почти всегда теряются с ответом – всё потому что сами себе этот вопрос задают редко, а еще реже – дают честный ответ на него.

– Я… хочу… – Ася вот тоже растерялась. – Я хочу, чтобы он жил! – небольшая заминка всё же сменяется довольно твердым ответом. Но я не собираюсь отступать. Молча продолжаю смотреть ей в глаза. – Я люблю его, – вдруг звучит такое неожиданное и очень трепетное признание. будто она впервые произнесла вслух эти слова.

– Ну вот. Видишь: всё же хорошо. Ты его любишь – это прекрасно. Хочешь, чтобы он жил – и он идёт на поправку. Разве всё не так, как ты просила?

– Да, я молилась, чтобы Бог дал Давиду жить, чтобы он очнулся… Но он очнувшись прогнал меня, сказал, что у него есть невеста… Получается, я не о том просила, да?

– Подожди-подожди, – останавливаю поток мыслей, прорвавшийся наружу. – Что значит «не о том просила»? По-твоему Бог – машина что ли какая-то? Попросил, свечку поставил – получи-распишись? Нет, моя дорогая, Бог – живой. Он Сердцеведец! По большому счету, Ему и молитвы-то наши не нужны. Он с сердцем говорит.

Ася стоит задумавшись, внимая каждому слову – похоже, что я сейчас делаю для неё огромное открытие.

– Вот представь: приходишь ты к маме с разбитой коленкой и плачешь. Нужно тебе ей сказать, что у тебя болит колено, что ты бежала, а на тебя налетел мальчишка на велосипеде, и ты упала, а потом долго-долго бежала домой. Ты ведь просто плачешь, а мама и без слов тебя понимает: утешает, промывает рану, мажет зеленкой, верно? Вот так же и Господь. Он видит твою боль, знает твои желания и твои потребности, нужно только довериться Ему, если хочешь получить утешение и помощь.

– Но… почему же тогда так больно?

– Но ведь и зеленкой в открытую ранку больно? А как иначе вылечить? Я тебе больше скажу: мама ведь иногда и запрещала тебе что-то? Например, увидев, что во дворе сомнительная компания, могла сказать, чтобы ты вместо прогулки поиграла в куклы? Так вот Господь видит дальше, чем твоя мама. Он знает прошлое и будущее, что может случиться с нами, и, как любящий Отец, тоже предостерегает от неприятностей. С нами происходят какие-то обстоятельства, нарушающие наши планы, мы обижаемся, что всё идет наперекосяк. А на самом деле всё идёт по замыслу Божию. Не так, как мы хотим, а как для нас будет лучше.

– То есть его невеста… Ему так будет лучше? Или мне?

– Я не знаю, – улыбаюсь, разводя руками. Вижу, что девушка уже начала понимать, что я хотел ей сказать. – Но если ты сделала всё, от тебя зависящее, а ситуация не изменилась, то стоит смириться и принять обстоятельства, которые тебе не подвластны.

– А если я не всё зависящее от меня сделала?

– Батюшка, кафизмы заканчиваются, пора возглас давать, – высовывается из пономарки голова Анатолия.

– Прости, Ася, я сейчас буду занят. Если хочешь, сможем пообщаться после исповеди сегодня.

Девушка кивает, и я уже собираюсь зайти в алтарь, как вдруг меня осеняет неожиданная мысль.

– А если хочешь, подходи сегодня на исповедь.

– Я? – удивленно спрашивает Ася. – Но… я же не знаю… Да и не готовилась…

– Готовиться к исповеди долго не нужно. Подойди сейчас в лавку и спроси у свечницы, что такое исповедь и как к ней подготовиться, а мне пора.

Немного волнуясь, продолжаю службу. В первое время, когда стал священником, больше всего боялся и не любил исповедовать людей. К тебе приходят и говорят о своих грехах, а ты, как помойная яма, всё через себя пропускаешь. Скверное чувство, вызывающее желание тоже исповедаться кому-нибудь, лишь бы отмыться от всех нечистот, вылитых на тебя.

Со временем восприятие исповеди у меня изменилось. Я начал замечать, как преображаются люди, которые попросив у Бога прощения за свои грехи, отходят от меня. Их лица светлы, глаза полны детской благодарности, в них горит огонек надежды, что они смогут исправиться и больше не совершать того, в чем раскаялись. И я стал относиться к исповеди, как хирург к операции. Это часть моей работы. Это приносит людям исцеление. Это неотъемлемая составляющая жизни и духовного здоровья. Так, постепенно даже появилась радость от того, что могу таким образом помогать людям. Но толпы людей, ждущих своей очереди на покаяние, всё-таки по-прежнему пугают – это ж когда я домой-то попаду?!

Ася подходила одной из последних. Храм к тому времени почти опустел, певчие разошлись по домам, и слышно было только монотонное чтение вечерних молитв кого-то из прихожан, кто не спешил домой и решил вычитать правило на сон грядущим прямо в храме.

– Я не знаю, что говорить, – первая фраза, которую произнесла Ася, подойдя к аналою, где я исповедовал. – Я прочитала маленькую книжку про грехи, но честно – ничего не поняла. Я запомнила только несколько грехов: зависть, гордость, блуд.

– Ты понимаешь, что означают эти грехи? – решаю уточнить, ведь многие даже слов таких не знают.

– Да, конечно. Зависть у меня присутствует к моей подруге Веронике – у неё хорошая семья, богатая, парень, который её любит. Я наверное, немного завидую Веронике…

– Прости, Господи! – говорю за неё слова, чтобы она понимала, кому исповедуется на самом деле.

– Гордость у меня тоже есть. Мама всегда говорит, что я слишком гордая, чтобы просить о помощи.

– Гордость проявляется не только в этом, – понимаю, что всего не смогу сейчас рассказать, поэтому, решаю привести самый распространенный пример: – Гордость – это желание быть лучше других или осознание себя таковым. Прости нас, Господи!

– Да, прости меня, Господи! – Ася поняла мой посыл. – А еще я нагрешила блудом и пьянством. Вернее – сначала пьянством, а потом – блудом…

Ася начинает плакать, а меня просто припечатывает этими словами. Я вспоминаю Давида, который мечтал встретить девушку, чистую, порядочную… Он ведь не пьёт совсем! Да и романов у него не припомню…

Молчание затягивается, и Ася начинает рассказывать мне подробности. Мне нужно её перебить, не выслушивая лишнего, но я не делаю этого из-за одной только надежды – вдруг она на самом деле не согрешила тем, что назвала мне. Ну вдруг просто перепутала названия и они не соотносятся с поступками. Такое бывало в моей практике не раз.

Но это оказался, увы, не тот случай.

От услышанного мне тоже хочется пустить слезу. Жалко Асю. Жалко Давида…

И что теперь делать мне, ведь завтра я собирался его проведать?