Текст книги "Двухколесное счастье (СИ)"

Автор книги: Изольда Рыбкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

36.

Давид

Новый день оказался каким-то богатым на посетителей. Нет, из родственников, к счастью, пускали только самых близких, но и на них практически не было времени. Ко мне палату, как на паломничество, стекались всё новые и новые люди в белых халатах. Большинство из них приходили в сопровождении моего лечащего врача. Как я понял, шла активная подготовка к операции. Меня осматривали, ощупывали, возили на всевозможные диагностики, брали анализы и постоянно опрашивали. Я понимал, что такому повышенному вниманию обязан, прежде всего, своему отцу, который наверняка хорошо оплатил приход каждого эскулапа и, конечно же, мою отдельную палату.

Аси не было. Да, я весь день себя обманывал – ждал её несмотря на то, что сам же вчера сказал ей не приходить.

Татевик тоже не пришла, чему я очень сильно обрадовался. Мама со скорбным лицом с самого утра принесла хорошую весть, что у девушки сегодня срочная командировка на весь день, и ждать её прихода нужно только завтра.

А вечером ко мне пришел мой друг Тихон вместе со своей женой.

– О, отец! – приветствую его радостным восклицанием и тяну свободную руку для приветствия. Прозвище «отец» мы с друзьями стали использовать, когда Тихон стал священником – называть батюшку (даже если знаешь его с детства) по имени совсем несолидно, поэтому мы сократили «отец Тихон» до просто «отца».

– Здорово, болящий, – подкалывает меня всегда веселый друг и, осенив крестом, приобнимает, насколько это возможно в моём положении.

– Привет, Давид, – Даша тоже подходит и быстро целует в щеку. – Ты чего это тут так долго залежался?! Второе воскресенье подряд апостол Зинаида читает – народ уже возмущаться начал, – она, как всегда, шутит. Поддержка Даши всегда проявляется в таких беззлобных подтруниваниях. Она сама никогда не ноет, и не поощряет это у других.

– Боюсь, придется вам терпеть Зинаиду еще долго, – как ни старался скрыть горечь за улыбкой, но, видимо, не получилось. – Ну или Анатолия всё-таки научить…

– Так, отставить уныние, а то мой муж тебе епитимию сейчас влепит, весь лоб сотрёшь поклоны бить, – улыбаюсь уже без грусти.

– Серьезно, брат, – да, я его «отец» зову, а он меня по старинке «братом», – я тебя не узнаю! Ладно, девчонки плачут – им положено, но мы, мужики, должны сильными быть, несмотря ни на что…

– Какие девчонки плачут? – не укрылась от меня соскользнувшая с языка фраза.

– Я в принципе говорю, – у Тихона забегал взгляд – не умеет он врать.

– Ой, да ладно тебе, пап, – вмешивается Даша, обращаясь к мужу, а потом говорит уже мне: – Вчера девушка твоя приходила в храм.

– Даша! – пытается не дать жене говорить друг, но уже поздно – если матушка начала, она всё выдаст.

– Ну что тут такого? – спрашивает у мужа, который пытается что-то ей сказать одними глазами. – Это что секрет какой-то? Да её весь храм видел, как слезами все иконы нам омывала.

– Ася приходила? – у меня не укладывается пока это в голове, но по глазам понимаю, что всё-таки я правильно понял. – Но зачем? Почему она плакала?

Тихон молчит как-то странно, будто хочет что-то сказать, но не по каким-то причинам не делает этого.

– А ты сам не догадываешься, почему? – упирает руки в бока Даша.

– Она на исповеди была, – не даёт мне ответить Тихон

– А ты её выгнал, – снова вклинивается его жена.

– Подождите-подождите, – поднимаю вверх руку, чтобы они притормозили и дали мне хоть немного разобраться в услышанном. – Ася пришла в храм и на исповеди тебе рассказала, что я её выгнал?

– Да ты что! Господи, помилуй, – истово крестится отец Тихон наподобие того, как невоцерковленные люди в таких случаях плюют через плечо или стучат по дереву, – стал бы я кому-то рассказывать то, что на исповеди было! Это она мне в беседе рассказала, а я матушке по секрету, – глядя выразительно на жену сквозь зубы проговаривает Тихон, показывая своё отношение к её несдержанности.

– Ну что тут такого? Девушка вон как переживает!

– Даш, это нас с тобой не касается, – спешит сменить тему друг. – Дружище, ты главное – поправляйся, а на всё остальное – воля Божия. Может, это и не твоя судьба… – говорит как-то задумчиво, в глаза почему-то не смотрит.

– Отец, ты что-то не договариваешь? – с сомнением смотрю на всегда веселого шутника Тихона, который сейчас улыбается настолько неправдоподобно, что становится не по себе.

– Конечно, не договариваю! – словно берет себя в руки и снова выдает очередную шутку. – Я здесь уже почти полчаса, а еще ни разу тебе не сказал про крышу! Вот, послушай что у нас опять приключилось…

Отец Тихон рассказывает мне сначала в шутку, а потом абсолютно серьезно о том, как продвигается ремонт кровли храма. Эта эпопея с крышей длится уже второй месяц: сначала закупили некачественный материал, который к тому же и привезли невовремя с большим опозданием, потом катавасия с отправкой его обратно, присланный повторно профиль пришел не того цвета… Потом работники чудили… В общем, тема крыши стала для батюшки своеобразным мемом. При любом удобном и неудобном случае он затевал разговор на эту тему.

***

Вечером пришла Анаит. Моя тётя и подруга с самого рождения. Мы жили всегда вместе, поэтому я её воспринимал скорее как сестру. Вчера как пришел в себя видел её только мельком, сегодня же смотрю и не понимаю, что в ней изменилось?

– Аня, – такое сокращение её имени я могу позволить только когда мы наедине, и нас не слышат родственники. Анаит нравится, когда её так называют и друзья все к ней так и обращаются. – Что с тобой случилось, пока я был в отключке? Ты словно светишься?

– Брось, Давид, – смущенно прячет улыбку, – я просто рада, что ты вышел из комы.

– Кого ты собираешься надурить? Я ж чувствую, что у тебя случилось что-то, не расскажешь?

– Да, ничего не случилось, просто настроение хорошее, – ладно, не хочет говорить, не буду пока настаивать, сама расскажет, когда придет время. – Лучше расскажи, Ася приходила к тебе?

Теперь тему поменять хочется мне. Но я не успеваю ничего ответить, потому что в палату входит мой лечащий врач.

– Ну что, Давид Ашотович, готовы завтра на операцию? – я теряюсь от такого вопроса. Почему-то думал, что у меня в запасе как минимум несколько дней… – Да, мы решили, что тянуть в вашем положении ни к чему, – видя моё замешательство и не дожидаясь ответа продолжает, – поэтому сегодня провели все необходимые диагностики и завтра во второй половине дня, как только получим последний результат анализов, повезем вас оперировать.

– Хорошо, доктор, я понял, – говорю, по ходу переваривая информацию.

– Я уже сменяюсь, – вдруг совсем другим тоном говорит Максим Сергеевич, будто волнуясь, и только тут я замечаю, что он слишком уж часто поглядывает не на меня, а на мою посетительницу, которая сидит затаив дыхание и почему-то покраснев. – Уже поздно… Анаит Самвеловна, может вас подвезти?

– Я… Даже не знаю… – Анаит испуганно смотрит на меня, будто боится моей реакции. Зря, я ведь не моя мама и даже не Каринэ.

– Ань, Максим Сергеевич прав – уже стемнело, как ты будешь добираться? Поезжай, я буду спокоен.

Карие глазки засветились еще ярче, чем когда она вошла ко мне в палату. Теперь понятно, кто зажег этот огонек…

– Анаит Самвеловна, я вас у входа буду ждать через десять минут, – доктор уходит, а я не могу сдержать счастливой улыбки – как я рад, что у Ани за столько лет наконец-то появился ухажер, которого она не отталкивает уже на подходе.

– Давид, не смотри так, – пеняет мне родственница. – Зачем ты сказал, чтобы я поехала? Только представь, что будет, если наши увидят меня, выходящей из чужого автомобиля.

– Ты хотела сказать, из автомобиля с русским водителем.

– Тем более! Мне жизни не будет после этого… Если вообще из дома не выгонят.

– Аня, прекрати! – говорю довольно строго, чтобы немного взбодрить её. – Ты такая же хозяйка того дома, как и все! Имеешь равные права с моим отцом. И ты уже взрослая девочка…

– Ага, настолько взрослая, что успела стать разведенкой.

– Хватит цитировать мою мать! То, что ей повезло с замужеством, а тебе нет, не делает её великой личностью, чьи фразы стоит заучивать наизусть. Аня, ты имеешь право встречаться с теми, с кем захочешь.

– Я знаю… Но, Давид… А если я снова ошибусь? Отряхнуться и пойти дальше я уже не смогу…

– Сможешь, – говорю уверенно. – Ты что же думаешь – никто не ошибается? Ошибаются. И ты и на это, представь себе, имеешь право.

– Хорошо говорить с юристом – все права мои знает, – Аня наконец повеселела от своей же шутки, и напряжение разговора спадает. – Ладно, пойду я, а то неудобно заставлять человека ждать.

Она целует меня в щеку, а я пытаюсь поймать её взгляд, чтобы увидеть эти искорки предвкушения встречи, но упрямица специально меня игнорирует. И только у выхода на секунду задерживается и выпаливает мне на прощание:

– И не смотри так на меня! Прибереги свои взгляды для Аси!

Анаит всё-таки бросает мне быструю счастливую улыбку и ускользает за дверью, не успев заметить грусть, вернувшуюся ко мне после упоминания любимого имени.

Асья… Весь день гнал от себя мысли о ней, и вроде бы даже получалось – родственники и медперсонал даже в тихий час не дали мне остаться одному. И вот теперь вечер, палата опустела, и мысли, будто слетев с ручника, понеслись в мою голову.

Вот она стоит передо мной в растянутой домашней футболке, вся в штукатурке, с каким-то платком на голове, перекосившемся и съехавшим на бок. Смешная и такая маняще близкая. Так и хотелось прижать к себе. В принципе, я это и сделал, когда снимал её с дивана за секунду до падения. И отпустить было очень сложно – руки не желали слушаться, сцепляясь на тонкой талии…

Вспомнил, как она пробовала впервые долму… Смотреть, как Асья ест – это вообще отдельное искушение. Испачканные соусом губки так и хотелось поцеловать…

А ведь поцелуй едва у нас не случился. Чуть позже, когда мы катались на велосипедах в парке. Помню каждую деталь того момента, и Асино лицо, испуганное и застывшее перед моим. Как бы она отреагировала, поцелуй я её тогда? Если бы была возможность у людей отматывать время назад, то из всей своей жизни я бы выбрал тот день и всё-таки поцеловал. Я тогда боялся, что спугну её и она оттолкнёт меня, закроется… Сейчас же я понимаю, что, возможно, мы больше не увидимся с ней никогда, и безумно хочу хотя бы узнать вкус её губ.

Замечтавшись, я и не заметил, что в палату кто-то вошел. Густые сумерки не дают рассмотреть посетителя.

– Мама, это ты? – всматриваюсь в темный силуэт, который молча приближается к моей кровати…

37.

Больничная палата практически полностью погрузилась во тьму. Из незашторенного окна внутрь проникает тусклый свет уличного фонаря, но он падает на вошедшую со спины и не даёт разглядеть лицо. В том, что вошла именно женщина, я не сомневаюсь: тонкая комплекция и плавная походка никак не ассоциируется с мужчиной.

– Каринэ? – зачем-то называю имя сестры, хотя на языке крутится совсем другое имя, которое я пока не решаюсь назвать. Боюсь? Да, но скорее того, что это может быть не она…

– Привет, – слышу знакомый голос и чуть не подскакиваю на кровати. Многочисленные повреждения препятствуют перемене положения тела даже на считанные сантиметры.

– Асья… Ты пришла?

– Я не могла не прийти…

Стараюсь рассмотреть её лицо, но ничего не выходит – противный свет в окне будто стал ярче и слепит меня, оставляя облик напротив в черной неизвестности.

– У меня завтра операция…

– Я знаю, – отвечает мгновенно, предупреждая и будто обрубая дальнейшие мои сомнения насчет её исхода. – Всё будет хорошо.

– А если нет? – сам не понимаю, почему задаю этот вопрос ей, я ведь решил, что не буду ставить Асью перед нравственным выбором.

Ася ничего не отвечает, а садится на край моей кровати – так близко, что мне достаточно протянуть руку и я смогу её коснуться, и в то же время она совершенно недосягаема – рука, которая могла бы дотянуться до неё в гипсе и примотана к туловищу.

– Асья, я не могу рассмотреть твоё лицо, – это становится настоящей пыткой! С каждой секундой я понимаю, что больше всего на свете мне сейчас нужно её увидеть!

– Ты же слышишь меня, разве этого не достаточно? – как будто бы усмехнувшись отвечает и склоняет голову на бок.

– Я хочу запомнить тебя…

– Хорошо, – вдруг соглашается девушка и легко проводит ладонью по моей щеке. От этого простого и такого теплого прикосновения у меня внутри словно заводится какой-то механизм, который начинает отбивать ритм, набатом отдаваясь в ушах.

И тут она поднимается с кровати и начинает отходить.

– Куда ты? – я хочу её задержать, но тело меня не слушается, невидимые веревки примотали меня к больничному ложу и не дают пошевелиться. – Не уходи!

– Я не уйду, – слышу спокойный ровный голос, – только включу свет. Не бойся!

Я успокаиваюсь, видя, как она подходит к выключателю. Щелчок.

Яркий свет ударяет в глаза. Я вижу свою палату, озаренную утренними лучами не по-ноябрьски слепящего солнца. У моей кровати стоит мама и Максим Сергеевич, которые увидев, что я открыл глаза, начинают приветственно улыбаться.

– Доброе утро, сынок, как ты себя чувствуешь?

– Как спалось? – это уже доктор. – Выглядите отдохнувшим. Пришли ваши анализы, всё в норме. Сегодня будем оперировать.

– А где Асья? – удивительно, но сегодняшние слова про операцию, которой я так боялся вчера, меня нисколько не трогают – будто бы док говорит о ком-то другом. Мне же сейчас намного важнее услышать ответ на этот вопрос.

– Я не знаю, – удивленно поднимает бровь мама. – Она к тебе приходила?

– Сегодня посетителей не было – вы первые, – отвечает за меня Максим Сергеевич.

«Вчера», – чуть не вырвалось у меня, когда я вдруг понял, что вчера Асья тоже не могла прийти. Доктор сменился, а это значит, что время посещений тоже закончилось. Получается, она мне приснилась…

Они продолжают что-то обсуждать по поводу предстоящей операции, но я не могу сосредоточиться на произносимых словах. В голове звучат слова Асьи «Не бойся!» и «Всё будет хорошо».

Я закрываю глаза и тихо улыбаюсь.

***

Ася

Операция длится уже третий час. Вчера я приходила в больницу, но к Давиду так и не решилась зайти. Зато встретила Анаит, которая, словно бабочка, выпорхнула из отделения и сразу наткнулась на меня.

Девушка рассказала о состоянии Давида и поведала о том, что операция будет проведена уже на следующий день. Хотелось бы мне подольше с ней поговорить, но Анаит впервые была какая-то счастливо-взволнованная и явно торопилась, поэтому я не стала её задерживать.

Погода в вечерний час была вполне приемлемой. Ветер, бушевавший весь день, видимо, устал и стих, и так вдруг стало тихо на улице, спокойно… Больничный двор почти опустел и мне захотелось немного прогуляться прежде чем возвращаться домой.

«Интересно, где здесь окно палаты Давида?» – думала я, глядя на огромное здание с вереницей одинаковых окон. Пробегаю взглядом цепочку третьего этажа, на котором находится отделение терапии. Взгляд спотыкается на единственном окне, которое черной дырой зияет на фоне светящихся ячеек. От этой черноты веет какой-то безысходностью… Время совсем еще не позднее, а в этой палате свет не включили. Почему? Вдруг там лежит одинокий больной, которому некому включить свет? Или там пытается уснуть человек, которого замучали капельницами и уколами, и он хочет поскорее забыть этот день…

А может, эта палата и вовсе пустая? Нет там никого, вот и свет не нужен…

Останавливаюсь перед этим окном, и в голове начинают спорить мысли, сменяя одна другую.

«Чем, интересно, он сейчас занят?» – глупый вопрос: чем может быть занят человек, прикованный к кровати? – «Спит?» – продолжал рассуждать мой неугомонный внутренний голос. – «А если не спит, думает ли обо мне? Вспоминал ли меня сегодня?»

«А может он хочет забыть о моём существовании? Вдруг я ассоциируюсь у него с аварией, и он действительно вычеркнет все, что напоминает о неё, из своей жизни?».

«А если завтрашняя операция пройдёт плохо? Вдруг Давид навсегда останется в инвалидном кресле?» – я всегда буду рядом! тут же отвечаю своим мыслям.

«Ты еще обрадуйся этому! Собираешься воспользоваться его немощью, чтобы стереть своё падение?» – какой же проницательный этот внутренний голос…

«Нет, Ася, пообещай: даже если Давид не сможет встать на ноги, ты дашь ему право выбора и расскажешь о том, что совершила. Пусть он узнает правду, и тогда решает, нужна ты ему или нет».

«Я лучше буду молиться, чтобы он встал на ноги, – отвечаю самой себе. – Он поправится, женится на Татевик и будет счастлив. А я не достойна его».

С такими мыслями возвращаюсь домой. А уже на следующий день в означенное Анаит в сообщении время, я снова стою под окнами.

А что? Тут свежо. Мелкий дождик совсем не холодный, разве что самую малость. Не холодней, однако, взглядов родственников Давида, которые находятся внутри и так же, как и я, ждут вестей. Хороших вестей. Мы все надеемся на лучшее. А там – на всё воля Божия.

38.

Когда мы все толпимся у дверей отделения реанимации, то внутри поселяется какое-то липкое ощущение дежавю. Всё это уже было – этот коридор, эти стены, в которых я знаю каждую трещинку, эти же люди, такие чужие и такие близкие в единении одной цели – мы ждали, когда Давид очнется. Тогда от этого зависела его жизнь в прямом смысле слова. Сегодня от исхода четырехчасовой операции будет зависеть его жизнь, но уже в совершенно другом смысле. Однако волнуются все не меньше.

Вот уж как удивительно устроен человек… Сначала ты мечтаешь просто жить, дышать… Спроси в тот момент: а если навсегда будешь, например, слеп? Ничего – главное это жизнь. И вот ты получаешь жизнь. Но как же не видеть мира вокруг? Не посмотреть в любимые глаза, не узнать как выглядит твой новорожденный малыш? И уже ты молишь Бога дать тебе зрение.

Проходит время, и видеть становится нормой. Ты привыкаешь к полноценной жизни и хочешь большего. И вот тут два пути – вниз и вверх. Деградация человека начнется в момент, когда он начинает желать материального. Если первой молитвой к Богу становятся просьбы о новом доме, машине, повышении зарплаты – считай, что ты не оправдал подаренной тебе жизни.

Я сейчас думаю, что получив свою заветную мечту, не нужно больше просить ни о чем у Бога. Не злоупотребляй милостью. Благодари! Всю жизнь. До последнего вздоха – благодари.

Эта мысль так решительно ворвалась в моё сознание, что мне вдруг стало очень легко на душе. Я перестала теребить край своей кофты, моё лицо озарилось таким спокойствием, что это не осталось незамеченным для других.

– Ася, у тебя всё хорошо? – обеспокоенно спросила подошедшая Анаит.

– Да, – просто ответила и улыбнулась.

Улыбки в этом маленьком коридорчике были под негласным запретом, поэтому меня, видимо, приняли за умалишенную. Чтобы далее не провоцировать никого своим внезапно нахлынувшим счастьем, я решила отойти в сторонку. И в эту минуту заветная дверь открылась…

– Операция закончилась, – констатировала медсестра. – Доктор скоро вам всё расскажет.

Опять вздохи родственников, метания от одного к другому. Нервы накалены.

Наконец, спустя минут двадцать, из той же двери выходит Максим Сергеевич. Выглядит он уставшим и сосредоточенным. Моё спокойствие начинает постепенно таять…

– Максим Сергеевич, ну что? – тут же обрушивается с вопросами мама Давида. – Как прошла операция? Он будет ходить?

– Это вы далеко замахнулись, – серьёзным и даже недовольным тоном отвечает доктор. – На сегодня могу сказать только то, что операция прошла успешно. Впереди теперь реабилитация. И тут уже всё будет зависеть только от него. Простите, я должен идти. Завтра на осмотре всё расскажу подробнее.

– Подождите, доктор! – практически бежит вдогонку тетя Мариам. – Он уже отошел от наркоза? Когда мы сможем его увидеть?

– Сегодня Давид Ашотович останется в реанимации. Наркоз уже постепенно отходит, но ему нужно постоянное медицинское наблюдение. Если всё хорошо, то завтра с утра сможете прийти к нему в палату.

Максим Сергеевич пронесся мимо очень быстро. Однако я успела заметить, как он притормозил возле Анаит и едва уловимо кивнул ей, получив такой же полукивок в ответ. Поймала испуганный взгляд девушки, но так и не нашла причин для него. Ладно, всё это пока не так важно.

– Ася, пойдём, я тебя провожу, – окликает меня Анаит и, догнав, вдруг подхватывает под локоть. Раньше она не демонстрировала перед своими родственниками наши теплые отношения.

Мы идём к выходу, перебрасываясь общими фразами, но я чувствую, что Анаит хочет о чем-то поговорить. И мои подозрения подтверждаются сразу же, как только мы оказываемся на улице.

– Ася, что тебе сказал Давид? – прямо без предисловий спрашивает Анаит.

Я теряюсь от такого внезапного вопроса.

– Он сказал, чтобы ты не приходила, так ведь? – отвечает за меня.

– Откуда ты знаешь?

– Ниоткуда. Я знаю Давида, и поэтому предположила, что он тебя оттолкнёт.

– Но… почему? – всматриваюсь в глаза девушки, ища в них ответа.

– Потому что Давид такой. Он всегда готов пожертвовать собой и своими интересами ради других.

– Я тебя не понимаю. Как это связано с тем, что он решил жениться на другой?

– Какой другой? – пришло время Анаит удивляться. – Как жениться? С чего ты взяла?

– Он сам мне об этом сказал. Даже хотел представить меня своей невесте, Татевик, кажется, – ничего мне не кажется, я прекрасно помню её имя – еще в первую встречу с его семьёй запомнила.

– Невеста? Татевик? – усмехается Анаит. – Это возможно только во снах и фантазиях моей дорогой невестки! Давида она не интересует, как и он её. Но то, что он так её представил только подтверждает мои подозрения.

Мы садимся на нашу любимую лавочку под опавшим кленом и она продолжает.

– Давид боится… Хотя нет, «боится» – это точно не про Давида. Он думает, что может не встать на ноги и остаться в инвалидном кресле навсегда, поэтому не хочет обрекать тебя на такую участь – жить с инвалидом.

– А у меня он поинтересоваться не подумал? Или его не волнует, чего я хочу? – я вскакиваю, порываясь вернуться в больницу, но вспомнив, что сегодня Давида всё равно не увижу, сажусь обратно. – Это у вас в семье так принято – решать за других? Или это еще одна черта характера твоего племянника, о которой я не знала?

– Не злись на него, пожалуйста, – с грустью говорит Анаит, и мне становится стыдно: Давид сейчас в таком состоянии, а я веду себя как истеричка. Ну, ничего, я подожду, пока он поправится и уж тогда выскажу ему всё, что думаю…

– Ася, Давид по-особенному к тебе относится… – девушка выделяет последнее слово, словно вкладывая в него какой-то сакральный смысл. – Сегодня он спрашивал о тебе, – она делает паузу, а у меня внутри всё переворачивается. – Ты придёшь завтра? – спрашивает будто с мольбой, хотя я и так собиралась прийти. – Пожалуйста, приходи! Ему сейчас так важна твоя поддержка.

– Конечно, приду, – уверенно произношу.

Что мне помешает? Хоть камни с неба посыпятся – я всё равно завтра увижу Давида.