Текст книги "Двухколесное счастье (СИ)"

Автор книги: Изольда Рыбкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

39.

Ася

Просыпаюсь от странных звуков. Отряхиваю мысли от сонного тумана и понимаю, что в комнате кто-то стонет. Бабушка!

– Ба, что случилось? Тебе плохо? – запутываясь в одеяле, подлетаю к соседней кровати.

– Нет, – слабо раздается хриплый голос. – Не волнуйся, Асюша, ложись, еще рано.

Вот она опять – больше обо мне думает, и не хочет поделиться тем, что её беспокоит.

– Ба, может водички? Что у тебя болит? Корвалолу накапать?

Постоянно так – приходится угадывать методом перечисления, чем я могу ей помочь.

– Да, водички, если можно, чуть-чуть…

Закатываю глаза от этого «чуть-чуть» и иду на кухню. Вот что за человек!? Ну если плохо, скажи, что болит, чем я могу помочь, а она постоянно замалчивает и тянет до последнего, пока уже не припечет.

Бабуля пьёт воду, с трудом приподнявшись на кровати.

– Может, всё-таки Корвалол? – подозрительно осматриваю её состояние.

– Ну, давай, – так говорит, словно я её уговорила выпить его.

Отсчитываю нужное количество капель в столовую ложку и кладу кубик рафинада – бабушка покупает его специально для приема этих горьких капель.

– Спасибо, Асюша. Прости, что побеспокоила тебя среди ночи.

Бабушка ложится, и я вместе с совестью практически мгновенно засыпаю.

– Ася… Асенькаааа… – шепот бабули врывается в очередной мой сон.

– Да, бабуль, что, что случилось? Тебе плохо?

– Да… – лицо искажается болезненной мукой.

– Скорую? – зачем-то спрашиваю, хотя и так понятно, что сама я не справлюсь.

Бабушку забирают в отделение. Прошусь поехать с ними, ведь в такое время общественный транспорт еще не ходит, да и я боюсь оставлять её одну сейчас.

Собрав наспех только документы и набросив первые попавшиеся джинсы и свитер, я прыгаю в Газель с красным крестом…

Примерно к обеду удается добиться от лечащего врача диагноз – микроинфаркт второго типа.

Весь день проходит в беготне и ожидании. И ни того, ни другого исключить не получается. Приходилось не только несколько раз обойти поликлинику, собирая направления на анализы, а потом еще и результаты, но и съездить домой на такси, чтобы собрать необходимые вещи и лекарства.

К концу дня я выгребла из кошелька последние пятьдесят рублей и, запрыгнув в последнюю маршрутку, поехала к Давиду.

В девять вечера все посещения в больнице прекращаются и в отделение к нему не попасть. Я, конечно, это хорошо помнила, но вот поторопить водителя ехать чуточку побыстрее, не решилась. Итог: без пяти минут девять я вбегаю в холл дневного стационара.

– Девушка, вы куда? – вылетает мне навстречу опешившая вахтерша-охранница.

– Я в терапию, к Карапетяну, – говорю, на ходу натягивая бахилы.

– Вы время видели? – с вызовом говорит и идет мне навстречу.

– Да, еще пять минут есть! – выпаливаю с надеждой.

– Какие пять минут!? Вы что, смеетесь??? – смеётся как раз она. Точнее – насмехается.

– Ну, пожалуйста, – делаю жалобное лицо и складываю руки в просительном жесте.

– Нет, – отрезает не так грубо, но безапелляционно. – Заведующий сегодня дежурит. А я не хочу под раздачу попадать. Завтра приходите.

Ну вот – даже камни с неба не посыпались, а я не смогла сдержать своего обещания.

***

На следующий день я бегу сначала в больницу к бабушке.

Вчера деньги так неожиданно кончились, что мне даже не осталось на билет на маршрутку. Пришлось идти пешком. Страшно было, конечно… Зато быстро добежала – за двадцать минут, хотя в дневное время то же расстояние спокойным шагом преодолела бы не менее чем за сорок.

Сегодня я снова могу немного поберечь свои ноги и время и еду в транспорте. Родители перевели мне деньги на карточку. Теперь можно докупить и недостающие лекарства, на которые мне вчера не хватило.

Проведав бабушку, поговорив с доктором и докупив всё необходимое, я, наконец, смогла вырваться в больницу, где лежит Давид.

Тот же коридор, те же стены, но внутри неприятно щекочет какое-то подозрение. И только войдя в палату, я поняла, что меня смущало, когда я подходила сюда – в коридоре не было его родственников. Как, собственно, и Давида в палате.

Где-то под ребрами начинает сжиматься какой-то комок, пока я набираю номер Анаит.

– Ася, привет! А я как раз собиралась тебе звонить. Давид сегодня улетает в Германию на реабилитацию.

– Что?.. Как?.. Как улетает? – слова путаются, не говоря уже о мыслях…

– Я сама только утром узнала. Ашот, оказывается, еще вчера договорился с клиникой, но никто, кроме него и Давида из наших не знал.

– А надолго эта реабилитация? – задаю глупый вопрос и тут же понимаю это, когда Анаит отвечает.

– Да кто ж это может сказать точно… Пока на месяц, а дольше будут смотреть по состоянию.

– Понятно, – больше не знаю, что сказать. – А когда у него вылет? Могу я прийти попрощаться? – ведь это же неправильно, чтобы он вот так уехал, не взглянув на меня, не услышав того, что я давно должна была ему сказать…

– Ась, боюсь, что уже поздно. У них уже объявили регистрацию на рейс…

40.

-Ась, присмотришь за Тишкой? Я через десять минут прибегу, – бросает мне на ходу Даша, она же матушка Дарья, накидывая пальто. – Я его кормила… – она задумывается, а потом просто машет рукой. – Нет, его не кормила. Покормишь, ладно?

– Ну, конечно, – улыбаюсь в ответ.

– Да и к тому же, он так любит, когда ты его кормишь, – подмигивает и уносится ветром из дома.

Ну да, конечно! Раньше я бы поверила тому, что я действительно так хорошо влияю на ее младшенького, но со временем поняла, что это она так «подмазывается», чтобы я охотнее её выручала.

На самом деле, мне совсем не сложно посидеть с двухлетним малышом, тем более с таким обаяшкой, как Тишуня. Это их восьмой ребёнок и первый, названный не по святцам, а в честь отца – Тихоном.

Откуда я всё это знаю? Да потому что вот уж пятый месяц я тесно общаюсь с этим семейством.

Да, именно столько прошло с момента отъезда Давида за границу.

Как я жила всё это время? Ну… Так, будто у меня нет одной ноги. Или руки. В принципе, сносно, но постоянное ощущение неполноты. Нет, не то слово – неполноценности! Да, вот именно так. Смотришь на мир вокруг – всё как всегда, ничего существенно не изменилось. Прошли новогодние праздники, потом традиционные 23 Февраля, 8 Марта… Майские… Люди веселятся, отмечают, а у меня на душе такая тоска, будто в груди кто-то дырку проковырял, и через неё постоянный сквозняк внутри.

Давид за всё это время не давал о себе знать. Лишь однажды мне позвонил – на Рождество. Ночью. Я как раз возвращалась с праздничной службы в храме, и тут раздался звонок с незнакомого номера.

– Алло, – ответила, ожидая очередного спама от стоматологии или пластиковых окон, но трубка вдруг заговорила голосом, который в миг вышиб из груди весь воздух.

– Здравствуй, Асья, – такой родной тембр слегка подрагивал. – С праздником тебя, – не дождавшись моего ответа продолжил Давид.

– Спасибо, – выдавила наконец. – И тебя.

– Спасибо, – разговор зашел в тупик. Если он сейчас ничего не спросит, мне нужно срочно что-то придумать, чтобы продлить этот звонок. – Как ты поживаешь?

– Хорошо. А ты?

Я просто не могу поверить, что мы говорим друг другу эти пошлые банальности! Мне столько нужно ему сказать, о стольком спросить… Уже спустя время после нашего разговора я анализировала каждое слово. И до сих пор помню его наизусть…

– Я тоже.

– Давид, я хотела тебе сказать…

– Асья, сегодня большой праздник, я бы не хотел говорить о грустном, – мягко оборвал меня парень. – Расскажи, как ты будешь праздновать? У вас снег выпал?

Голос Давида тихий, как будто с надрывом. Что же он на самом деле хотел сказать? Или спросить? А может, и зря ищу второй смысл в этом разговоре…

Я ответила на вопросы о погоде, но всё же попыталась узнать хотя бы о самочувствии парня.

– Всё хорошо. Асья, я очень рад был тебя слышать, – говорит так проникновенно, что у меня сжимается горло, затрудняя и без того тяжелое дыхание. – Мне уже пора.

Сердце замирает от понимания, что это всё. Я толком ничего не сказала и ничего не спросила. Слёзы разочарования уже подкатывают к ресницам, готовясь пролиться. Я не смогу сказать ему слов прощания…

– Прости меня, Асья, – говорит Давид и отключается.

Иду по инерции. Спустя какое-то время понимаю, что прошла уже половину пути. В голове снова и снова прокручиваются его слова, его голос.

Зачем он позвонил?

Нет, я ждала этого звонка... Ждала, наверное, слишком долго. Я столько раз представляла, что скажу ему, если он позвонит. И что же в итоге? «Как дела?» – «Нормально, а у тебя?»…

***

Из воспоминаний меня вырывает Тишкин визг. Пока я разогревала ему суп, этот шустрый парень был в комнате старших братьев. Неужели они не досмотрели и малыш куда-то всё-таки влез?

Прибегаю на звук и застываю в дверном проёме. Картина маслом: старший Димка держит Тишку за ноги и опускает к кровати, на которой лежит Сёмка, веселый добряк лет десяти и притворяется спящим. Малыш, приближаясь своими ручонками к лежащей у брата на лбу игрушке, пытается её схватить, но тот в последний момент просыпается и делает вид, что испуган. До того смешно у него это получается, что малыш не просто хохочет, а радостно верещит от этой игры.

– Тиша, пойдём кушать? – зову спустя некоторое время.

Малыш не хочет уходить от братьев, но всё-таки соглашается поесть.

– А ми падём упатя? – лопочет мальчик, доедая свою порцию.

– Конечно пойдём, – с легкостью расшифровываю фразу «А мы пойдём купаться?». – Только сначала поспим, а потом обязательно искупаемся в бассейне.

Дело в том, что, уходя, Даша сказала, что вернется через десять минут, но я не питаю иллюзий по этому поводу. Ради десяти минут меня бы сюда никто не звал. Час – минимум. Поэтому я спокойно иду в детскую, чтобы уложить Тишку на дневной сон.

Мы уже выбрали сказку, которую будем читать, но открыть книгу я не успеваю. В комнату входит старшая сестра этого сладкого пирожочка и говорит: «Тетя Ася, я уложу Тишку, а вас там мама зовёт на кухню».

Даша? Так быстро вернулась?

Ладно, значит попьём чайку, а если детвора еще все не смела, то и с пироженками, не могла же она вернуться из центра без них…

Спускаюсь на первый этаж и только подходя к кухне слышу голоса и смех отца Тихона. Батюшка тоже вернулся так рано… Странно…

Вхожу большую просторную комнату, где стоит длинный стол для большой семьи, и уже готовлюсь приветствовать хозяина дома, как вдруг замираю от шока. Прямо передо мной стоит Давид.

41.

На нём белая футболка-поло, какие он, как я уже поняла, всегда носит, светлые потертые джинсы. Он стоит, оперевшись рукой на спинку стула, и я ловлю себя на мысли, что его образ я ни раз не видела в этом, таком привычном мне, интерьере. И он сюда очень органично вписывается. В целом, он почти не изменился – разве только волосы отрасли, и он их теперь зачесывает назад и борода появилась. Густая и черная. Передо мной тот же Давид, будто и не было этих долгих пяти месяцев…

– Привет, – говорит словно смущаясь.

– Привет, – да, похоже мы оба чувствуем себя как на знакомстве-сватовстве.

Молча просто смотрим друг на друга, пока отец Тихон не прерывает затянувшуюся тишину очередной шуткой:

– Брат, ну и бороду ты отрастил! Скоро больше моей будет!

– Не будет, отец, – улыбается парень, и на душе тут же теплеет – это «мой Давид», тот, которого я всегда знала, а не тот, который был при последней нашей встрече, – я просто до своего цирюльника еще не доехал, а немецким ребятам я не решился доверить свои волосы – их либеральная повесточка, знаешь ли, чревата сюрпризами.

Эта шутка и меня заставляет улыбнуться. Однако неловкость не проходит.

– Ась, поможешь мне чай сделать? – подмигивает мне Даша. – Ты ставь пока чайник, а я быстро – только Тишку проверю.

Батюшка с Давидом садятся за стол, а я готовлю чашки и приборы, рыскаю в поисках «к чаю», всё это время чувствуя на себе взгляд. Отец Тихон что-то скороговоркой спрашивает у друга, а тот отвечает с заминками, иногда невпопад. Моё волнение еще больше нарастает, когда я слышу с лестницы голос Даши:

– Пап, на минуточку можно тебя?

Я понимаю, что мы сейчас останемся наедине, и как только Тихон выскакивает за дверь, у меня из рук с грохотом падают ложки, разлетевшись по всей кухне. Бросаюсь на пол их собирать. Давид делает то же одновременно со мной.

Мои руки дрожат. Собранные приборы то и дело снова выскальзывают. Я боюсь поднять голову и встретиться взглядом с черными омутами. Сердце колотится, чем ближе приближается ко мне Давид…

Он молчит. До меня остается пара приборов. Нужно протянуть руку за последней чайной ложечкой… Но я так волнуюсь, что всё, собранное мной, в последний момент вываливается снова, и я понимаю, что нервы мои сдали.

Сажусь на пол и откидываюсь на фасад кухни. Слёзы почему-то брызнули из глаз, и я, спохватившись, закрываю лицо руками.

Давид реагирует мгновенно, его ложки тоже разлетаются по полу, а сам он садиться рядом и заключает трясущуюся меня в свои объятия. Я чувствую его запах, такой родной и такой почти забытый за столько времени. Прижимаюсь носом к его груди, но смелости обнять в ответ не хватает. Тихо всплакиваю, а он молча гладит меня по голове.

– Асья… – шепчет где-то над моей макушкой. – Почему ты плачешь?

Я не знаю, что ответить. Я плачу, потому что держалась пять месяцев, потому что давила в себе слезы всякий раз, когда отец Тихон рассказывал новости о Давиде, когда слушала, что у него есть положительная динамика. Не плакала, когда этими новостями со мной перестали делиться, когда неизвестность подкидывала мучительные мысли о том, что Давид забыл обо мне, возможно даже, завел роман там, В Германии…

И вот теперь, когда я вижу его, когда он так близко, все нервы, натянутые как струна, вдруг заиграли, и эта мелодия души сработала как катарсис…

Поняв, что я не отвечаю на вопрос, Давид берет мою ладонь свободной рукой. Сначала гладит большим пальцем тыльную сторону, а потом вдруг подносит к губам и оставляет невесомый поцелуй.

– Прости, что не звонил, не писал… И отцу Тихону запретил рассказывать тебе обо мне…

– Почему? – а ведь и правда – если бы Давид не лишил меня своего общения, может быть переживать разлуку было бы легче?

– Асья… Это не объяснить в двух словах… – Давид опускает свой подбородок мне на макушку и молчит, задумавшись, несколько секунд. – Понимаешь, я не знал, смогу ли нормально ходить. Хотел этого, но всякий раз зарывался в сомнения… Хотел вернуться к тебе здоровым, на своих ногах.

Не выдерживаю и всё-таки несмело обнимаю Давида за талию. Не хочу поднимать голову, хочу вот так сидеть и слушать его голос.

– Асья, я хочу сказать тебе… – он запинается и издаёт какой-то глухой стон. Я, волнуясь, что сделала ему больно своими объятиями, отстраняюсь и испуганно смотрю на родное лицо.

Но, похоже, я неправильно растолковала его эмоции. Давид нервно проводит рукой по волосам и продолжает:

– Это всё не так должно было быть… Ну точно не в этом месте, – он обводит рукой кухню наших друзей, где повсюду разбросаны ложки, в углу валяется Тишкина машинка, а на полу в полуметре от нас рассыпана мука после кулинарных экспериментов девчонок. – Не так признаются в любви девушке, но…

Маленькая заминка в его речи заполняется внутри меня целым фейерверком различных чувств. Неужели он только что хотел сказать мне…

– Давид… – я готова броситься ему на шею. Столько счастья свалилось в один день, что я даже боюсь в это поверить…

– Сёмка, ты колбасу всю съел? – в двух метрах от нас хлопает холодильник, и я понимаю, что нас вот-вот обнаружат. – Кто все ложки раскидал? Ну, Тишка! – Андрюха поворачивает голову и замирает, глядя на нас, сидящих между столом и кухонными шкафами. – Ой, ззздрасьте…

– Привет, Андрюш, – говорит Давид, поднимаясь и протягивая мне руку, чтобы помочь подняться. Я смущена, будто меня поймали за чем-то неприличным. Но вот это-то и обидно, что подумать можно ого-го что – а мы просто сидели и разговаривали…

– Андрей, – влетая на кухню, сквозь зубы шипит отец Тихон, но увидев нас, улыбается и продолжает уже обращаясь ко мне и Давиду: – Ну что, чай-то будем пить?

42.

– Господи, помоги мне! Я не знаю, что мне делать… – я снова реву у иконы Спасителя. Благо, в храме совсем пусто, и меня почти никто не видит. – Я знаю, Ты дал мне свободу выбора, но у меня нет сил сделать его… Дай мне смелости… дай сил пережить последствия…

После нашей встречи с Давидом в доме отца Тихона прошло уже почти две недели. Наши отношения закрутились в тот же вечер – Давид подвез меня домой, но расстаться мы смогли только ближе к полуночи после второго звонка бабушки. Мы целовались… В машине. Это были такие поцелуи, которые не хотелось заканчивать. Я в прямом смысле не могла оторвать себя от Давида. Он признался мне в любви, и я не стала держать интригу и тоже раскрыла ему свои чувства…

Мы виделись каждый день – гуляли в парке, ходили в кафе и на аттракционы, постоянно держась за руки и целуясь в первом попавшемся худо-бедно укромном уголке. Всё было не просто хорошо, всё было чудесно! Я порхала, как бабочка-однодневка, отбрасывая все мысли о будущем.

И вот наступило воскресенье. Давид, узнав, что я тоже начала ходить на службы в храм, был очень счастлив, и предложил заехать за мной. Я сидела на пассажирском сиденье, сжимала свободную ладонь своего парня, и была просто счастлива.

– Асья, – позвал меня Давид, не отвлекаясь от дороги, – я не могу поверить, что Господь дал мне тебя… – услышать такие слова, наверное, мечтает каждая девушка. Но я вся напрягаюсь, от того, как быстро всплывают в памяти моменты моего «падения». А Давид, не замечая моей реакции, продолжает: – Я молился и просил именно такую, как ты – добрую, честную, чистую… Сказать по правде, я с детства мечтал стать священником, а не юристом, – эти слова повергают меня в ступор. Я внутренне вся сжимаюсь. И не зря. – Асья, ты согласишься стать матушкой?

Давид, мельком смотрит на меня, ожидая ответа, а меня словно взяли за горло и душат. Мне только что сделали предложение выйти замуж! Сказать, что я бы не хотела всегда быть рядом с Давидом – значит нагло соврать. Но я совершенно не готова к такому повороту – стать женой священника.

Дело в том, что сдружившись с семьёй отца Тихона, мы много говорили с матушкой Дашей на тему семьи и брака. От неё-то я и узнала, что рукоположение в священнический сан – очень непростое дело и требует соблюдения целого ряда условий: в частности, и муж и жена должны быть единобрачные, то есть не состоять ранее в отношениях с другими…

Наслаждаясь своим счастьем с Давидом, я малодушно планировала не говорить ему о постыдном эпизоде своего прошлого, но его слова сейчас словно содрали начавшую зарастать рану.

Мы стояли в храме, а я не могла ни о чем думать, кроме как о том, что Давид сказал в машине. Я не ответила ему внятно на вопрос, что-то промычала и перевела тему. Парень сделал вид, что не заметил этого – он всегда был очень деликатным, и, видимо, решил вернуться к этому вопросу чуть позже.

После этого воскресенья всё и пошло наперекосяк. Меня бросало из крайности в крайность: то я закрывалась от Давида, пыталась дистанцироваться, то, наплевав на всё, бросалась в объятия и чуть не рыдала. Парень недоумевал и всё время спрашивал, что со мной происходит. Но я не могла ему сказать. У меня всякий раз не хватало духа признаться.

И вот впереди воскресенье. Завтра я снова буду стоять здесь с Давидом, чувствуя себя воровкой, мошенницей, которая выдает себя за другого человека. Поэтому сегодня я и дошла до крайней точки своего нервозного состояния. Тянуть дальше нельзя – будет только хуже.

А ещё, я никак не могу принять решение, как мне поступить: с одной стороны, было бы честнее рассказать всё, как есть. Тогда выбор будет у Давида – простить или не простить. Зная его характер и отношение ко мне – он точно простит. Но что это будет значить для меня? Я буду всю жизнь жить с этим чувством вины: мало того, что буду чувствовать себя падшей женщиной, так я еще и лишу парня его мечты – стать священником. А он был бы действительно хорошим батюшкой – мудрым, терпеливым, чутким…

Если же не сказать – то получится, что я обманываю Давида. А ведь правда всё равно вскроется, причем в первую же брачную ночь…

Вот и прошу я сейчас помощи у Того, Кто единственный может решить неразрешимое.

Есть, правда, еще третий вариант. И он с каждым днём всё навязчивее укореняется в мыслях: не говорить Давиду правду, но и не обманывать его. В общем, придумать повод и расстаться. Да, будет больно. Причем нам двоим. Знаю, что это самый слабовольный и трусливый выход из положения – по сути, я решаю за двоих, не даю Давиду право выбора, как поступить, но ничего не могу с собой поделать – малодушие одерживает верх…

Я прихожу домой и закрываюсь в ванной, боясь, что меня позовет бабушка и собьёт весь настрой. По дороге я уже сформулировала текст и теперь уверенно набираю сообщение в мессенджере.

Да, я знаю, что сообщать о расставании по смс – невоспитанно и пошло, но боюсь, что в разговоре или, тем более, личной встрече, включу заднюю и снова не смогу отказаться от Давида.

Я: Давид, прости, у нас с тобой ничего не получится. Я еще слишком молода, чтобы выходить замуж. Я не готова к серьезным отношениям. Всё что между нами сейчас – ошибка.

Фу, аж самой тошно – как в тупых американских фильмах. Отправляю и еще несколько минут просто смотрю на экран. Появляются две серых галочки – сообщение доставлено, но не прочитано. Смотрю на время – Давид сейчас на вечерней службе в храме. Накатывают новые мысли – расставшись с ним, я не смогу приходить в храм, где служит отец Тихон, мне придётся прекратить близкое общение с матушкой Дашей, к которой я так прикипела душой за эти месяцы.

Становится горько и как-то пусто внутри. Подхожу к раковине, плещу воду в лицо. Плакать хочется, но это только напугает бабушку, а ей после перенесенного микроинфаркта лишние волнения ни к чему. Замираю, рассматривая себя в зеркале. Кто эта затюканная девчонка с глазами побитой собаки? Ведь всего несколько дней назад на меня смотрели два лучащихся счастьем глаза…

Эх, жизнь… Почему ж ты такая полосатая!?

Выхожу из ванной и, минуя комнату, где бабушка смотрит сериал, направляюсь в кухню. Безумно хочется сладкого…

Где мой секретный пакетик? Подставляю стул, чтобы достать конфеты с антресолей, куда запулила их в прошлый раз.

Но достать его не успеваю. Раздается звонок телефона. Давид. Прочитал моё сообщение и теперь хочет прояснить ситуацию. Я почему-то даже не подумала, что буду делать, когда он позвонит. А если захочет приехать?

Подхожу к телефону и вижу на экране совсем неожиданного в данный момент абонента.

Мама.

В голове мгновенно созревает идея, и я спешу принять вызов.

– Привет, мам! Я так соскучилась по вас – сможете встретить меня сегодня с электрички?