Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Придуманная Ферко западня действовала безотказно, так что Ху перешел на одних воробьев. Дорожки вокруг дома были расчищены – Ферко снова и снова лопатой отбрасывал снег, но куры осмеливались лишь из курятника обозревать эту пушистую белизну и предпочитали, сидя на насесте, терпеть суматошную охоту Ферко на воробьев, только бы не утопать по шею в снегу.

Йошку Помози проводили на военную службу. При этом парень отнюдь не выглядел удрученным.

– Ничего не поделаешь! – махнул он рукой. – На то и военная служба, чтобы кто-то служил. Не одного меня берут, не милуют и других. По крайней мере, никто не бросит упрека, что я уклоняюсь…

– Все это так, – улыбнулся Ферко, но только вблизи солдатчина тебе покажется совсем иной.

– Обязательно пиши, Йошка, сообщай, где ты находишься, – напутствовал его агроном. – Господин секретарь сельской управы сам был офицером, вдруг да изыщется возможность хоть что-то для тебя сделать.

– Спасибо, господин агроном, отовсюду буду писать.

И Йошка ушел – один среди многих тысяч парней, таких же, как он.

У Мацко от мокрого снега мерзли лапы, но он ежедневно наведывался к хижине филина и даже однажды притащил за собой другого пса, что крайне возмутило Ху.

Случилось так, что однажды соседский пес пролез во двор через щель в заборе, и Мацко – довольно необдуманно – тотчас повел его знакомиться с филином.

– Мой друг, – вильнул хвостом Мацко. – Время от времени заходит ко мне.

– Ненавижу всю вашу породу! – грозно защелкал Ху. – Теперь мне постоянно грезятся разные сны, и я терпеть не могу, когда меня будят. Так что уведи своего приятеля куда-нибудь подальше от хижины!

– Пошли, – махнул Мацко хвостом, и оба пса потрусили во двор.

– Такого здоровущего филина я и не видывал, – растерянно моргал соседский пес. – Как же ты с ним водишь компанию, если он тебя терпеть не может?

– Это он только так говорит, – почесался Мацко. – Ху очень много знает, и с ним интересно разговаривать.

В последнее время, когда снег глушил шумы, Ху чувствовал себя вроде бы свободнее, и как-то роднее ему стала хижина, камышовые стены которой, будто мягким шелком, плотно укутал снег.

Но ветер через проволочную дверцу заметал снег и в хижину.

Дома, в пещере, пол покрывала мягкая, тысячелетняя пыль, и после еды достаточно было проковылять всего лишь несколько шагов, чтобы укрыться в темном углу… Но здесь самым удобным местом для отдыха была высокая крестовина – вот и приходилось прыгать.

Ветер сбил тяжелые снежные тучи в сплошную пелену, отчего с неба нависли ранние сумерки, и в камышовой хижине стало совсем темно. Ху сжался в комок и закрыл глаза, все звуки стихли. Лишь камышовые стенки неустанно нашептывали что-то свое, но их шепот действовал усыпляюще, и у филина создалось ощущение, будто все люди и весь окружающий мир затерялись где-то в заснеженных бескрайних просторах, в убаюкивающем шепоте камыша.

Когти филина сильнее стиснули перекладину, он непроизвольно переменял положение на более удобное, погрузился в себя, и вдруг из неподдающейся отчету столь древней памяти предков в мозгу филина возникла картина лета.

Лето, предутренняя заря, когда лишь бледная полоска на восточном краю предвещает восход Великого сияния; за спиной филина Ху самка кормит птенцов, а внизу на реке люди тянут сеть.

Что такое сеть, Ху не знает, зато он знает, что такое рыба, так как филины, случается, ловят рыбу, после паводков застрявшую на мелководье, а сейчас Ху видит, как в сети, что подтаскивают к берегу, бьется рыба.

В дремотном отдыхе день быстро проходит, в вечерние сумерки филин карабкается на выступ пещеры и вникает в ночные звуки; он чистит клюв, прислушивается к журчанию реки, игриво перекатывающей на быстрине дрожащие отблески звезд.

Река живет в глубокой пропасти под пещерой, но удивительный слух филина отмечает каждую мелочь: как карп, то ли играя, то ли спасаясь от кого, «ставит свечку», выскакивая из воды, как скользнет по волне лысуха и как охотится выдра, которая проворнее щуки и кровожаднее хорька. Ху распознает эти звуки, но не интересуется ими: они не сулят ему добычи. Пожалуй, он мог бы подкараулить и схватить выдру, какая помоложе, понеопытнее, но чувствует, что за победу над проворным зверьком ему пришлось бы платить дорогой ценой… а Ху нужна не драка, а охота, он должен и сам скорее досыта поесть и накормить семью.

Ху всматривается в противоположный берег, потому что именно там он угадывает нечто, сулящее добычу, притом скорую. Где-то на краю села тоскливо мяукает кошка, видно, к луне обращая свои жалобы, но луна холодно и бесстрастно плывет по небу.

Кошка с горя забыла обо всем на свете и не замечает бесшумного полета ночного хищника. Ху падает сверху, вонзает когти ей в загривок, и жалобное мяуканье тотчас переходит в шипение и предсмертный хрип.

С добычей Ху летит медленнее, но вот, наконец, он опускается на выступ пещеры.

– Мяу – редкое лакомство, – хлопает филин глазищами, и самка, оставив птенцов, ковыляет к добыче.

В кошке тлеют еще последние искорки жизни, но с тем большим остервенением самка начинает терзать ее…

…Но тут Ху снова пробудился от грез, не зная еще, что именно вернуло его к реальности. Он просто открыл глаза, однако не сразу осознал, что сидит в камышовой хижине; ведь только что он был далеко отсюда, на выступе пещеры… и внизу текла большая река… а сейчас…

В стены хижины снова ударил ветер. Завыл и сбросил со старой яблони шапку снега.

Теперь филин Ху совсем проснулся и почувствовал, что в камышовой хижине витают не только сумерки, но и печаль. Филин не постигал умом, что такое печаль, но болезненно ощущал свое одиночество; он не знал, что такое утраченная вольная жизнь, но ощущал потерю ее острее, нежели человек.

Инстинктивно спасаясь от одиночества, филин Ху обращался внутрь себя, в смутной памяти рода, в сновидениях-грезах ища родителей, ища птенцов и пещеру, и большую реку, и крылья, которые уносят куда угодно. Ху снова прикрыл глаза, но сновидения не возвращались.

Ветер, пронзительно воя, трепал камышовые снопы и тонко свистел в ветвях старой яблони. Иногда порывы его бросали комья снега в проволочную дверцу хижины; где-то в доме, должно быть, забыли закрыть створку слухового оконца, и теперь шалый ветер попеременно, то распахивал ее широко, то захлопывал, и ржавые петли при этом скрипели противно и жалобно, точно кошка, которую тянули за хвост.

Ху напрасно пытался уйти в сновидения, к тому же возникла другая помеха: пришел Ферко и толстой бечевкой закрепил камышовые снопы, которыми была обложена хижина.

– А то, чего доброго, этот взбалмошный ветер все развалит, – бормотал Ферко; он вымел из хижины снег и самую дверцу тоже подпер камышом. – Теперь полный порядок! – заключил он удовлетворенно. – Спи, миляга, больше все равно делать нечего.

Зрачки филина Ху расширились и засверкали, потому что камышовые вязанки заслонили свет, проникавший внутрь через дверцу, потом Ху распушил перья, и это всегда было знаком, что он спокоен: он чувствовал, что теперь его никто и ничто не потревожит, и ему было уютно.

Перекладину крестовины так удобно было обхватить когтями, и ветер теперь тщетно пытался намести снегу в хижину – сквозь камышовые вязанки ему не пробиться – филин сытно поел, что же ему оставалось делать? Ху похлопал глазами, закрыл их, зевнул и почти мгновенно перенесся в другой мир, который так любил и которого так жаждал.

Ху нисколько не сбило с толку, что видимая им теперь картина была совершенно другой, чем в предыдущем сне, и эту, и прежнюю он воспринимал одинаково, как реальную действительность. Ему не мешало, что в прошлый свой сон он видел своих птенцов почти взрослыми, а сейчас самка – его подруга – еще только сидела на яйцах. Непоследовательность грез не путала общей картины вольной жизни.

Единственно важным было для птицы – почувствовать беспредельность пространства и времени, чем и влекли к себе филина Ху эти сны-воспоминания.

Во сне его была весна. Цепкий неприхотливый кустарник по обрыву скалы пестрит цветами, а из глубины расщелин мягко выползает бархатистый, зеленый мох.

Пора весны; кустарнику пришло время выбросить цвет, мху – зеленеть, а в пещере, в гнезде, филинихе пришла пора высиживать птенцов.

Вернулись и перелетные птицы – те, кто в дальних краях спасается от холодов и снега, но, когда солнце вновь прогреет камень и мошкара закружит над цветами, прилетает обратно. Одними из первых явились береговушки, которых в Венгрии называют еще безногими ласточками, потому что они никогда не садятся на землю, не ходят по ней, а лишь, когда надо, цепляются за выступы и расщелины в скалах, где и вьют свои гнезда. Прилетел важный сорокопут и обосновался на своем прежнем месте, в кустарнике; прилетели несколько славок, но появление их прочие птицы не заметили, так они были скромны и некрикливы.

Не опоздали к весне пустельги, свистом своим сразу же наполнившие всю округу и тревожно умолкнувшие, лишь когда среди зелени промелькнул стремительный сокол со своей подругой и придирчиво осмотрел прошлогоднее гнездо, которое и без того ни одна пичуга не отважилась бы занять.

Сокол обыкновенный – дневной властелин воздушных просторов, глава пернатого царства… и – признаем также – истребитель птиц. По счастью, он не охотится около своего гнезда, иначе поблизости не осталось бы в живых ни одной птицы, кроме филинов. Но соколу вовсе и не требовалось охотиться поблизости от гнезда. За мгновение переносился он через реку, еще один миг – и он уже исчезал за лесом на противоположном, пологом берегу реки, где и начинались его охотничьи угодья. Все птицы старались укрыться от него, потому что сокол был не слишком разборчив, в когти его рисковал попасть и простой воробей, и тяжеловатые дикие гуси…

Филин Ху со спокойным удовлетворением наблюдал за жизнью пернатого мира; все птицы были ему товарищами в пору кладки яиц, но в любой момент могли стать и его добычей. Не спастись бы от филина даже соколу, если бы Ху не придерживался общего правила – не охотиться поблизости от гнезда, – и это правило нарушалось разве что в самые голодные времена.

Но сейчас не было голода.

Тополя возле отмели почернели от тучи ворон, на старицах возле реки плескались стаи диких уток, в полях – то шмыгнет проворная ласка, то изогнется в прыжке хорек, а темные комочки фазанов на лесной опушке как будто нарочно ждали, чтобы проворный коготь снял их оттуда.

Филин вбирал в себя этот мир, он жил в нем и чувствовал удовлетворение природой. Ему было хорошо, и он не строил никаких планов. Все его поступки определялись моментом, а в данный момент еще не настала пора охоты.

Но вот уже близился вечер.

Черные стрижи угомонились, багровый лик Великого сияния наполовину погрузился в воду, маленькие славки уже пропели свою скромную вечернюю песню; с полей потянулись к отмели большие стаи ворон, а филин Ху проковылял в глубь пещеры к своей подруге, чтобы выразить ей смутное сочувствие, подать молчаливый знак дружбы:

– Я здесь, рядом…

Самка не обратила на филина никакого внимания, но это ничуть не задело Ху. Высиживание птенцов – дело не шуточное, и за пять недель – пока птенцы проклюнутся – сойдет жирок с брюшка самки.

– Я здесь, – несколько раз в день напоминал о себе Ху, но оставалось неясным, замечает ли самка эти проявления сочувствия и готовность услужить со стороны будущего отца семейства.

Перед сумерками самка несколько раз поднималась с кладки и в полном сознании важности своей миссии переворачивала яйца.

– Только я умею так бережно переворачивать яйца, – говорили ее плавные движения, а филин Ху, как и положено образцовым мужьям, следил за хлопотной процедурой и тоже был вполне уверен, что никто другой не сумел бы так ловко перевернуть яйца…

Закончив отработанные поколениями манипуляции, самка снова опускалась в гнездо, и взгляд ее, который она бросала на супруга, казалось, говорил:

– Так ты еще здесь, ты не занят охотой?

– Мать моих птенцов знает, что час охоты еще не пробил. Кому знать лучше закон охоты, как не тебе?

– Я голодна!

Голодный взгляд самки понукал, поэтому Ху, едва дождавшись сумерек, мягко вылетел из пещеры, зачерпнув крыльями дохнувший прохладой воздух.

На этот раз он полетел не к вороньему поселению, а повернул на запад. Веял западный ветер, и он облегчал полет: филину нужно было только подставить свои легкие крылья попутному ветру и восходящим потокам воздуха. Каждую весну, примерно в одну и ту же пору, наступал период, когда в заливных озерах и старицах прибывало добычи: вода в реке спадала, а рыба, заплывшая туда с половодьем, оставалась на отмелях. В таких озерцах днем охотились балобаны, цапли и аисты, а по ночам приходила за своей добычей выдра, и прилетал филин, которому были по вкусу мясистые рыбины, во всяком случае, он каждый раз сперва наедался сам, а потом уже вспоминал о своей подруге, отощавшей и облезлой от долгого сидения на яйцах.

Но едва лишь вспомнив пещеру, Ху сжал в когтях увесистого сома, тяжело поднялся с ним в воздух и повернул к скалам. Полет был нелегок, потому что и ветер теперь был навстречу, и желудок, до отказа набитый, тянул вниз, и сом извивался в когтях, но в конце концов филин все-таки добрался до гнезда и положил рыбу перед строгой самкой.

– Ешь!

Самка не переменила положения, всем своим видом подчеркивая, что, когда она занята важным делом – высиживает птенцов, – волнения по поводу рыбины ей кажутся неуместными.

Ху подождал немного, а потом отрыгнул перед самкой половину заглоченной им и размягченной в желудке рыбы, что было поистине самоотверженным поступком.

И самка оценила жертву! Она аккуратно подобрала размягченную рыбу, еще раз перевернула яйца и, успокоенная, уселась на кладку, как бы великодушно отпуская филина Ху порыскать и порезвиться в округе…

Филину это было приятно, но он не улетел тотчас же на поиски новых приключений, а уселся на выступе, всматриваясь в темноту, которая говорила ему много больше, чем любому другому существу на свете. Он раздумывал, куда сейчас отправиться. Ему хотелось обязательно пролететь через село, потому что Ху интересовало обитающее там грозное существо – человек, который в эту темную, самую приятную пору суток слепнет, и потому филинам можно без опаски подглядывать за ним.

(Ху так остро почувствовал во сне присутствие человека, что почти проснулся, но затем его снова одолел сон.)

И вот филин Ху (все это в грезах) оттолкнулся от выступа и сразу направил полет через реку к селу.

Стоял поздний вечер.

Ху не стал выписывать разведывательных кругов, да и не искал ничего определенного, а крылья несли его прямо к околице села, точно в этот сумеречный час иначе и нельзя было лететь. Похоже, филин знал, что во дворе крайнего дома стоит старая груша, с которой видна жизнь человека, что очень интересно, хотя и непонятно.

Вот и старая груша; филин опустился на нее бесшумно и плавно, точно сам был сотворен из тумана и мрака; мягкие перья его захватывали воздух столь осторожно, что полет его был тише комариного. Еще бы, ведь комар, когда летит, точно пиликает на скрипке; он как бы предупреждает свою жертву: спасайся, если можешь, тогда как бархатистые перья филина глушат малейший звук, и раньше, чем тонкий слух жертвы уловит движение воздуха, филин уже тут как тут. Филин Ху был прирожденным ночным охотником, а во тьме самый верный помощник – слух, ночью следует охотиться иначе, нежели днем. Перья сокола с пронзительным свистом рассекают воздух; скопа, охотясь за рыбой, хлопает по воде так, что кажется, будто выстрелили у тебя над ухом, крылья сарыча с шелестом забирают встречный воздух, но когда жертва слышит этот шорох, у нее уже не остается времени для спасения.

А полет филина бесшумен, как сама ночь, перья его мягки, как тишина, и о том, что филин охотится, узнают, лишь когда охота уже окончена и жертва бьется в когтях.

Итак, Ху опустился на грушу, потом перепорхнул на поленницу под окном, откуда был виден не только свет в окне, но и сама комната, показавшаяся ему странно знакомой, потому что в мозгу филина вновь причудливо переплелись сон и явь, потому что комнату эту он действительно уже однажды видел.

В комнате было двое людей. Один сидел у стола и ел, другой прислуживал ему: поставил на стол мясо, хлеб и бутылку вина. У Ху было чувство, будто он уже когда-то видел все это, но и тогда не понял, что происходит в доме, просто подумал, что человек ест. Причем, ест при помощи ног, потому что в понимании филина Ху пальцы человека были чем-то вроде ног. На мгновение филин проснулся, и ему вдруг представилось, будто и сам он вместе с сестрами заперт сейчас в этой комнате, – но нет: вокруг него царил мрак и спасительная тишина, перья его перебирал вольный ветер, и Ху успокоился. Сон продолжался.

Вот Ху отвернул голову от окна, снялся с поленницы и мягко прочертил крылом сумрак.

Полет его сначала не имел цели. Возвращаться в пещеру не хотелось, охотиться тоже не было необходимости, так как и филин, и самка его еще не успели проголодаться. Филин Ху кругами взмывал все выше и выше, и теперь его отовсюду окружала одна лишь вольная, бескрайняя и таинственная ночь.

Свет, отбрасываемый узкой полоской луны, был для Ху слишком даже ярок, поэтому он уверенно направил полет к горе, где молча вздымался темный лес, а между скал то бесшумно, то с легким журчанием пробивался к долине ручей.

Ху любил отдыхать на больших и высоких, точно колонны, камнях, потому что здесь он составлял единое целое со всем окружающим его миром и отчетливо сознавал, что в эти минуты он – царь и повелитель ночи, он один все видит во мраке.

Ху любил скалы, здесь можно было не спеша отдохнуть, подождать, пока уляжется пища, а все неудобоваримое – шерсть, перья, кости – безо всяких усилий он отрыгивал в виде маленьких шариков-погадок. Вытолкнутый шарик вызывал приятное чувство облегчения, и сразу появлялись мысли о новой охоте. Но филин не торопился. Ночь еще долга. Вороны вплоть до рассвета не тронутся с насиженных мест, в старицах полно рыбы, да и возле села всегда найдется чем поживиться…

Филину нравилось просто сидеть, ничего не делая.

В этот момент сна где-то вдалеке залаяла собака, и Ху вспомнились Мацко, хижина, Ферко и совместные их охоты. Он почувствовал петлю на ноге и крестовину, на которой сидел, и завывание ветра, совсем уже необычного для той теплой, весенней ночи, что грезилась ему. Реальная же ночь становилась все холоднее и холоднее. Что-то упало во дворе, загремело, послышался чей-то вскрик, а ветер с такою силой сотрясал камышовые стены и всю хижину, что Ху совсем проснулся.

Стоял обжигающе-холодный зимний день, и холод вернул Ху к реальной действительности. Глаза его сверкнули, он забыл, что мгновением раньше, во сне, собирался нести в пещеру добычу, потому что там его дожидалась строгая самка, у которой скоро должны были вылупиться птенцы.

Пришел Ферко с охапкой камышовых вязанок, обложил ими в еще один слой хижину, понадежнее закрепил их. Ху снова остался наедине с собой, но больше не смог заснуть и уйти в свои грезы, поскольку близились сумерки, время, когда филины бодрствуют: пора охоты.

Охота – для вольных птиц! – подумал Ху и снова закрыл глаза, но понапрасну, он все равно оставался в хижине: большая река и пещера отступили куда-то далеко, и никак не узнаешь заранее, когда они снова придут в его жизнь.

За стеной метался ветер, сумерки все сгущались. Дорожку к хижине опять завалило снегом, а так как Ферко не удосужился ее размести, пес Мацко тоже раздумал гулять и не наведывался к филину.

Весь двор и, казалось, весь мир обезлюдели.

В селе, правда, изредка можно было увидеть одинокого прохожего, но каждый раз человек торопился юркнуть под защиту домов, и снова одни только лампы в окнах да подвижные силуэты за стеклами говорили о жизни.

Лишь ветер мел снег по улицам, по задворкам садов и на отдаленных проселочных дорогах.

Относительное затишье стояло в лесу. Кроны высоких деревьев, правда, гудели от ветра, и над макушками елей ветер играл на органе, но по низу, в чаще, непогоды почти не чувствовалось: густые кусты и щетина ельника хранили тепло.

Пугливые косули тоже забились в ельник, они не любили ветра, он лишал их слуха, здесь, в лесу, в такую погоду им было спокойно. Забились в свои норы зайцы, им тепло в норе, и ветер напрасно надеется потрепать их пушистые шубки.

А куда же в пургу подевались птицы?

Фазаны нашли убежище под кустами, в густом переплетении корневищ, куропатки укрылись в бурьяне вдоль опушки леса, вороны расселись по старым тополям во дворе усадьбы, синички жались друг к другу в темных дуплах, не разбирая, свое это дупло или чужое, а воробьи – те забились поглубже в скирду соломы, и никакого им дела не было до бурных наскоков и возмущения ветра.

Следует признать, что воробьи оказались умнее других пернатых, в теплой скирде уютно и не надо было, подобно воронам, цепляться за ветки, они не дрожали от страха, как синицы, которых набивалось по пять, по шесть пичуг в каждое тесное заброшенное дупло, в которое к тому же еще задувает ветер. К воробьям злюке-ветру было не подступиться. Соломенная скирда стояла надежно, как гора, в ней таились сотни укромных местечек и было тепло, словно золотистая хрупкая солома сумела удержать в себе память о летнем зное.

Суслики и хомяки в эту студеную пору спят сладким сном в своих подземных квартирах с приятным сознанием того, что в соседнем зале находится их собственная кладовая; белки отсиживаются в хорошо утепленных дуплах, они ждут часа, когда уляжется непогода и можно будет подкормиться шишками. В такую погоду по лесу рыскает, пожалуй, лишь какая-нибудь озлобившаяся от голода лиса, в надежде застичь оглушенного буйным ветром зайца на месте его отсидки.

Дремлют запорошенные снегом дальние усадьбы, скотина целыми днями стоит в хлевах, пережевывая жвачку, овцы трогаются с места только к корыту у водопоя, но и то лишь тогда, когда их очень уж донимает жажда. Вот ведь как хорошо живется коровам, те пьют у себя в коровнике, а они, бедные овцы, должны ранить копытца о жесткий снег.

– Бее… бе-е… бе-едные мы…

Пастушечья собака из породы пули и теперь старается сбить овец в отару, и бойкое тявканье ее не умолкает, пока пастух не останавливает собаку.

– Не задирайся, не то пинка у меня схлопочешь! – и пули отходит в сторонку, потому что хорошо знает, что значит «пинка схлопочешь».

Стоит предрождественская пора, полевые работы закончены, и люди, особенно вечерами, все больше сидят по домам, мирно потягивают трубки да подремывают возле печек.

Дома для батраков, что стоят на усадьбе, построены очень давно, еще при крепостном праве, и некогда – в сравнении с другими лачугами бедняков – казались чуть ли не дворцами.

Центральную часть дома занимает кухня с огромнейшим очагом и широкой печью, а справа и слева от кухни расположены жилые помещения – точнее, по одной довольно просторной комнате. Одной общей кухней пользуются две семьи, и либо они живут в мире, либо ссорятся… а в конце концов привыкают друг к другу и сживаются.

Особенно в такую вот зимнюю пору или когда обрушиваются тревоги, люди стараются держаться сообща, собираются вокруг одного очага – перемолоть новости и убить время.

Ребятишки давно в постели, и четыре-пять семейств сходятся на огонек, потому что зимний день короток, а ночь долга.

Сидят, большей частью помалкивая, лишь изредка кто-либо обронит слово, и тогда встрепенется в доме чья-то надежда или боль.

– Спи, Мацко, будь мол воля, и я бы тоже сейчас завалился на боковую! – буркнул Ферко и, приладив корзину за спину, вышел во внешний двор.

К тому времени сумерки уже совсем отступили.

Село зажило своей обычной жизнью, наполнилось разноголосицей звуков; на жестяной кровле церкви сверкнуло солнце, на улице дробно позвякивали колокольца запряженных в сани лошадей, а из печных труб поднимался столбом и растворялся в морозном мареве дым.

Вот сани подкатили к крыльцу агрономова дома.

Стоял крепкий мороз, но зато санный путь был хорош, колея тверда и накатана.

Лошади нервно плясали на месте, пока агроном и аптекарь устраивались в санях, но затем легко тронулись в гору, точно хотели согреться.

Солнце поднялось еще выше, и все окрестности вдруг засияли; это было холодное, слепящее и все же прекрасное сияние. Деревья вдоль дороги стояли неподвижно, окаменело, и дальние леса стыли в синей дымке. Звон колокольчиков весело бежал впереди упряжки, плясал по обочинам и раздавался далеко в холодном, снежном поле.

Без остановки доехали до верхней усадьбы, где компанию уже поджидал старый Варга.

– Я тут прикинул, лучше всего охота у овчарни. Перед овчарней много навоза сложено, а на деревьях вокруг ворон этих – миллионы.

– Нам только серых бы чуть проредить.

– А я собирался просить вас, господин агроном, подстрелить для меня штуки четыре-пять черных, уж очень суп я из них люблю.

– Хорошо, будут вам и черные, дядя Варга!

Овечий хлев стоял на задах усадьбы. За осень перед ним скопилась огромная навозная куча, а на старых тополях вокруг овчарни расположилось хоть и не миллион, но во всяком случае много сотен ворон. В хлеву овцы жевали сено, а у загородок и окон порхали всполошенные воробьи.

Ферко притащил клетку с филином, воткнул на самый верх навозной кучи крестовину и выпустил Ху.

При виде ночного хищника вороны прямо-таки обезумели.

– Вот он, извечный наш враг! Бейте его!

– Кар-р… ка-ар-р… р-рвите, тер-рзайте его!

Темный смерч из тысяч разъяренных птиц кружил над филином, который отважно защищался в одиночку, так как ружье пока молчало.

И агроном, и аптекарь не стреляли, настолько захватило их это зрелище: сухой шелест крыльев, карканье, испуганный грай живой, темной тучи.

Им не пришлось даже подыскивать себе укрытия, потому что обезумевшие вороны не видели никого, кроме филина.

– Сначала серых, дядя Лаци!

И встав у ворот овчарни они начали стрелять. Овцы испуганно шарахнулись в угол, а Ферко каждый раз восторженно хлопал себя по коленям, когда одна за другой вороны, перекувыркнувшись, камнем падали наземь, оставляя плыть в воздухе цепочку выбитых перьев.

Но несмотря на испуг и потерю своих товарок вороны не ослабили натиска, Ху едва успевал вертеть головой и щелкать клювом из стороны в сторону, и все же он схлопотал несколько ударов крыльями, после чего слетел с крестовины и занял оборону внизу, прямо на навозной куче.

– Трах… тах-тах!.. – гремели ружья.

– Кар-р… кар-р… Не р-робей! Бей его! Бей!

Свистели, сшибаясь, крылья, сухие хлопки выстрелов рвали воронью тучу, много ворон – среди них были и черные, на суп дяде Варге – попадало на снег, но атака на филина длилась еще довольно долго, прежде чем вороны смекнули, что опасность, как видно, совсем не в филине… и расселись обратно по тополям.

Ферко с двумя подпасками собрали настрелянных птиц – их было штук тридцать – и быстро скрылись в овчарню. Затем филин опять взлетел на свою крестовину, что вызвало новую атаку ворон и, разумеется, новую ружейную атаку со стороны охотников.

– А вот и белая птица летит! – сказал один из подпасков.

– Кто?

– Да белая птица… Каждый день она куропаток шугает, ей-богу, своими глазами видел… Вон, сейчас налетит!

– Осторожно, дядя Лаци, не спугните – это болотный лунь!

Болотный лунь и не думал нападать на Ху, а просто с любопытством разглядывал филина, но аптекарь с первого выстрела уложил его.

– Ну что ж, поделом ему, больше не станет «шугать» куропаток. Подбери его, Янчи!

Подпасок стрелой выскочил из овчарни и возвратился с добычей.

– Красивая птица лунь. Может, сделаем чучело? – предложил Ферко.

Вороны теперь попритихли, словно гибель болотного луня образумила их и вернула им врожденную осторожность.

– Что, пожалуй, вороны уж больше не вернутся? – обратился агроном и дяде.

– Да, теперь они напугались и разлетелись по округе.

– Подождем еще с полчаса, дядя Лаци?

– Нет смысла. И так хорошо позабавились…

– Рад, что вам понравилось. Да и старый Варга теперь на всю неделю мясным супом обеспечен. Забери филина, Ферко, в клетку, а как будешь готов, можно ехать.

Время близилось и полудню, и по сравнению с утром потеплело, но все же было много ниже нуля.

– Пойдемте потихоньку, дядя Лаци. Ферко нас догонит.

– Слушаюсь, – поднял шляпу Варга, – доброго вам здоровья!

Агроном и аптекарь миновали усадьбу и не спеша побрели по свежепроторенной санной дороге.

– Смотри, какая крупная птица, – аптекарь указал чуть в сторону, где какая-то птица, часто взмахивала крыльями, точно повисла в воздухе над одной точкой.

– Зимняк. Красивая птица. Сейчас он охотится на мышей… И хотя иной раз ему удается поймать и куропатку, что послабже, но зимняков я никогда не трогаю. Старик Варга рассказывал, будто сам видел, как однажды зимняк схватил у стога молодую курицу. Я ему верю, старик, конечно, не врет, но зимняка я все равно не трогаю, потому что вред от него несравнимо меньше той пользы, которую он приносит. Если зима не слишком холодная, он промышляет только мышами. Одного я, помнится, как-то подстрелил, чтобы сделать чучело, да и то жалел после. Препаратор, когда вскрыл желудок, нашел там остатки одних только мышей… Один лишь человек способен убивать даже тех тварей, что приносят добро…

– И друг друга!

– Да, и друга друга тоже…

Ферко выпустил филина в камышовую хижину и вслед ему бросил двух ворон.

– Ешь! Тебе, я погляжу, живется лучше всех.

Ху сердито топтался по хижине и встретил своего друга Мацко яростным щелканьем.

– Что тебе надо?!

– Я каждый день прихожу к твоей хижине и вчера приходил, – вилял хвостом Мацко, – но тебя нельзя было даже видеть…

– Конечно, нельзя – тряхнул филин перьями, – ведь человек закрыл вязанками дверцу хижины, и очень правильно сделал. Отвратительный ветер дул ночью…

– Знаю, – Мацко присел было возле двери, но тотчас вскочил: смерзшийся снег жег безжалостно. – Знаю, я почти совсем не спал. Ветер глушит меня, я не знаю, что делается вокруг, а это очень неприятное ощущение.

– А мы охотились, – хохолки на макушке филина встопорщились, – и надо сказать, племя Кра заплатило нам щедрую дань…

– Я вижу добычу…

– Мне оставили каплю. Ворон попадало во много раз больше, но человек спрятал их.

– После он даст их тебе. Вспомни, с тех пор, как ты здесь, ты ведь еще не встречался с голодом…

– Нет, – щелкнул филин, – но сейчас я хочу есть.

Мацко понимающе вильнул хвостом.

– Ты честно охотился, добыча – твоя! А я совсем мало спал этой ночью… – И распрощавшись с другом, пес побрел и конуре, надеясь возместить то, что не доспал ночью.

Едва Мацко ушел, Ху тотчас вонзил когти в тушку серой вороны – только перья взметнулись, что, однако, не помешало филину добраться до мяса и мелких косточек. Через минуту-другую на полу хижины остались одни только лапки, голова да крылья, но их филин поклевывал уже с прохладцей, потому что насытился.