Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

По дороге вдоль поля неторопливо движется повозка агронома, и лошадям невдомек, к чему бессмысленное кружение по давно знакомым местам. И Ферко тоже задумался, словно забыл, куда править, хотя уж ему-то доподлинно известно, что этот объезд участка – отнюдь не праздная прогулка, а сплошные сложение и вычитание, взвешивание и прикидка – одним словом, определение, соответствует ли состояние почвы осенним расчетам агронома и когда начинать сев, ибо распорядок весенних сельскохозяйственных работ в конечном счете зависит от почвы: поспела она или еще не поспела к обработке.

Дорогу то и дело пересекают хохлатые жаворонки, но обычного их жалобного зимнего посвиста не слышно, должно быть, и жаворонки знают, что в этом ослепительном весеннем свете плакаться не положено.

В легкой повозке на этот раз не видно ружья, потому что в скором времени и у хищных птиц должны появиться детеныши – у некоторых, наверное, уже появились – и агроному претила мысль о гнездах, где по его вине в муках голода медленной смертью будут погибать птенцы. Агроном даже при излюбленной своей охоте с филином думал не об истреблении хищников, а лишь о некотором их разрежении, потому что всякого рода бегающие и летающие хищники охраняют природу от чрезмерного размножения полезных животных, уничтожая в первую очередь слабых, нежизнестойких и непригодных для продолжения рода зверей и птиц.

Когда ударил полуденный колокол, солнце над садом пекло по-летнему. Дорожка к дому агронома просохла и отвердела, а в глубине сада, залитая ослепительным сиянием, пробудилась даже старая яблоня. Набухающие почки приятно зудели, а под грубой корой и под нежной кожицей верхних веток стронулись соки, и старое дерево – от корней до макушки – вновь почувствовало себя возвращенным к жизни. Корешки хрена выбросили новые побеги, со временем они приобретут ядовито-зеленый цвет, но сейчас они светлые, чуть желтоватые, еще нежные. Крапива возле забора неожиданно поднялась чуть ли не на целую пядь, непонятно, когда успело вырасти – на радость новому поколению гусей – это жгучее растение.

Куры под навесом деревянной конюшни блаженно дремлют, купаясь в пыли, и лишь старая наседка, сердито квохча, расхаживает по двору: никто не считается с ее материнскими чувствами.

– Что случилось, Ката? – Мацко радушно виляет хвостом, хотя хвоста и не видно, ведь пес высунулся из своей конуры лишь наполовину, но старая наседка чует добрую душу.

– Как «что случилось», как «что случилось»? Опять похитили у меня яйца, а ведь я их надежно припрятала на чердаке…

И верно, все так и было! Злоумышленником оказался Ферко; это он выследил беспокойную курицу, еще на рассвете забрал все яйца – целую дюжину – и отдал агроному, который в этом году не хотел сажать старую клушу на яйца.

– Плохая из нее квочка, – сказал агроном, – не следит за цыплятами. В прошлом году высидела девятнадцать цыплят, а вырастила только семь. Если долго будет шуметь, ты окуни ее в бочку с водой, сразу перестанет кудахтать.

Но Ферко пока что обходится без таких крутых мер, он попросту выгоняет Кату в сад, где она никому не мозолит глаза, не докучает своим хриплым квохтаньем, а там, глядишь, и спадет лихорадка, распаляющая тело наседки до температуры высиживания.

Конечно, весенняя лихорадка – инстинкт продолжения рода – не только одних домашних птиц побуждает к самопожертвованию и всепоглощающему усердию ради блага будущих птенцов. Таковы веления самой природы для всего живого.

Обычно беспечные воробьи теперь целыми днями таскают все пригодное для гнездышка малышей, а годятся для этого, по воробьиным понятиям, клочки шерсти, перья, бумажки, тряпочки, соломинки – все, что помягче. Это добро они заботливо складывают за одной из балок старой конюшни.

Голуби устроили свое гнездо под крышей колокольни, если вообще можно назвать гнездом те несколько соломин, что они набросали как попало, и два яичка лежат без всякой подстилки: прямо на присыпанных землей и пылью кирпичах. Но если голубям так нравится, то другим не стоит в это дело вмешиваться.

Синички отремонтировали свои прошлогодние дупла. Правда, в зимние холода в них набивалось по пять-шесть синиц – вместе было теплее, но как только приходит весна, хозяева просят гостей добровольно покинуть дом, чему гости подчиняются не слишком охотно. Выходит, и у синиц есть квартировладельцы и временные жильцы, которых пускают на постой только от нужды. Кончаются эти жилищные перепалки обычно тем, что давний владелец гнезда силой выставляет зимних квартирантов за порог и те, побитые, но не утратившие бодрости, удаляются в соседний сад, а если необходимо, то и в соседний лес на поиски нового гнезда. Яички самка уже носит в себе, и потому раздумывать тут некогда: надо скорее найти новый дом для будущих птенцов – близко ли, далеко ли, в дупле или в водосточном желобе, а в крайнем случае в каком-нибудь почтовом ящике. В конце-концов синицы всегда находят себе подходящее место и обживают его.

Под крышей колокольни, в полнейшем мире и согласии с голубями, живут и сычи. Голуби не умножаются в числе, но этому виной не сыч, а ястреб или звонарь, который любит голубей не только на колокольне, но и на сковородке.

Сычей на колокольне тоже не прибывает, поскольку родители самым безжалостным образом выпроваживают прочь научившихся летать птенцов, внушая своим детям, что помимо колокольни на свете существует еще великое множество чердаков, амбаров, дуплистых деревьев и других укромных местечек, пригодных для жилья… Тем более, что обзаводиться собственными птенцами они в этом году не будут.

Ласточки еще не появились, но могут прилететь со дня на день. А прилетев, тотчас же примутся обновлять свои старые гнезда, если только… да, если только туда не вселилась какая-нибудь пронырливая и ленивая чета воробьев. В таких случаях начинается громкая перепалка, конец которой, как правило, кладет Ферко, выдворяя воробьев вместе со всем их имуществом и снесенными яичками.

Ястреб-перепелятник гнездится в лесу. О том, что и чета ястребов ждет потомства, нетрудно догадаться: на охоту вылетает только самец, а он меньше размером, чем самка. После ястребиной охоты чье-то гнездо остается пустым, и отложенные яички постепенно высыхают, но все же лучше, когда гибнут яички, а не уже вылупившиеся птенцы.

Ферко часто видел кружащего вблизи села ястреба-перепелятника, но пока тот ловил воробьев, не слишком беспокоился, когда же увидел, как ястреб подхватил синицу, возмутился страшно. Эта пара синиц вот уже несколько лет жила в саду в выдолбленном для них дупле. Ферко был свидетелем неустанного трудолюбия птичек и той пользы, что они приносили, собирая гусениц, а кроме того, он знал, что оставшемуся в живых родителю одному не под силу вырастить птенцов…

– Ну подожди, негодник!..

– Если бы вы, господин агроном, дали мне ружье, уж я подкараулил бы этого разбойника: не один раз видел, как он садился на тополь… А прилетает он обычно в полдень…

– Мало у тебя других дел, что ли?

– Когда я дома, то перед обедом мог бы улучить момент…

– Только смотри, не подстрели кого-нибудь ненароком!

Так Ферко получил мелкокалиберку, и, когда выпадала свободная минута, подкарауливал ястреба, притаившись в курятнике.

Ястреб, однако, если и прилетал, то не садился или садился где-то в другом месте.

Ферко сыпал ругательствами, но не сдавался.

И, как говорится, если повадился кувшин по воду ходить, так ему и голову сломить.

Так вышло и с ястребом. Правда, он не сел на ветку тополя, а сверху обрушился на воробьев, мирно чирикающих на навозной куче, но неудачно схватил добычу и вынужден был ненадолго присесть… а этих нескольких секунд вполне хватило для Ферко.

Ружье резко хлопнуло, и ястреб раскинул крылья, но воробья не выпустил. Хищник трепыхнулся еще несколько раз и замер. Но с воробьем не расставался даже мертвый.

– По мне и так сойдет! – буркнул довольный Ферко и понес птицу в дом показать агроному.

– Никогда бы не поверил! – засмеялся агроном. – Отдай его филину. А премия за истребление ястреба вдвое больше, чем за ворону.

Конечно, была у этого дела и оборотная сторона: теперь погибнут от голода не только птенцы синицы, но и ястреба…

А время бежит. Время хоронит и созидает… Вместо погибшего ястреба резвятся молодые ястребки, погибла синица – и народились новые синички. На месте темной пашни зеленеют весенние всходы, зазеленело и пастбище, и среди бурого овечьего стада заблеяли пушистые белые ягнята; отцвела дикая вишня, и лес при ветре теперь шумит молодой листвой; на берегу ручья ищет червей и букашек трясогузка. Наступает время, когда луговые пичуги на несколько недель стихают и редко показываются на глаза: высиживают птенцов; только дроздовидные камышовки не унимаются, то одна подает голос, то другая – такая уж у них привычна.

Деревня тоже притихла, потому что люди с рассветом торопятся на поля. Покой дворов оберегают только собаки, уж они-то при случае дадут понять забредшему трубочисту или другому чужаку, что в доме никого нет и потому входить туда не рекомендуется.

Мацко бессовестно дрыхнет целыми днями и просыпается, лишь чтобы поесть или когда вспоминает о филине; не мешало бы проведать Ху, хотя теперь их беседам, что велись при помощи знаков, не достает прежней живости: Мацко почти не видит птицы. А все агроном. Он распорядился не снимать камышовые вязанки с хижины филина – ведь и в родном гнезде филинов, на воле, тоже всегда царит полумрак, и туда не задувает ветер, что птицам пришлось бы совсем не по нраву. Ветер – извечная помеха пернатых, он мешает внимательно прислушиваться при полете и даже присматриваться, что особенно сильно сбивает с толку хищников, которые часто при охоте ориентируются не на слух, а на глаз.

В камышовой хижине Ху теперь полумрак, так что Мацко, стоящий снаружи, на ярком солнце, различает лишь контуры птицы и не видит ее мелких, но таких выразительных движений. И потому общение двух приятелей затруднено.

– Ты теперь постоянно сидишь в темноте, Ху, – виляет хвостом Мацко, – и я едва понимаю тебя.

– А я люблю сумрак, – трогает клювом перья Ху. – Дома, в пещере, тоже всегда стоял полумрак, но для наших глаз тьма – не помеха… Мы, филины – ночные охотники, не умей мы видеть в темноте, мы бы погибли с голоду.

– Конечно, конечно, – вежливо скалится Мацко, и поскольку больше ему нечего сказать, уходит к себе в конуру дремать. Во дворе тихо, ястреба нет и молчит петух, всегда громким криком предупреждающий об опасности; и ни воробьям, ни прочим птицам невдомек, что этим спокойствием они обязаны исключительно Ферко.

Тихо во дворе, тихо в саду. Прогретый воздух чуть дрожит и колышется, и филин Ху вспоминает родное гнездо, родителей, полумрак пещеры – такой же, как теперь в камышовой хижине; темные стены хижины напоминают каменные своды пещеры, и вот уже всеми чувствами филин переносится туда; он сидит в маленькой боковой нише, тесно прижавшись к своим братьям.

Ху-птенец испытывает смутное желание получить пищу, а еда ассоциировалась у птенца с родителями, пещерой, сменой дня и ночи – словом, ассоциировалась у маленького филиненка с самим его существованием, о чем, конечно, ни одна птица не задумывается, она просто живет и борется за эту жизнь и передает своим птенцам инстинкт – выжить среди неумолимых законов природы.

В грезах филина в пещере сейчас мало тепла, и птенцу приходится тесно жаться к своим братьям, особенно по ночам, когда с темнотою у филинов пробуждается желание двигаться.

Птенцы жмутся один к другому еще и потому, что родителей нет дома, а от широкого зева пещеры до звезд грозная и заманчивая ночь затопляет собой всю вселенную. Птенцы не знают, что нетерпеливая и голодная мать караулит филина на выступе пещеры.

Затем доносится шелест крыльев и возня: два сильных хищника рвут добычу, вонзая в нее ногти, и птенцы поднимают жалобный писк.

– Мы голодны… голодны, – не смолкает в пещере, и вот, наконец, мать вперевалку ковыляет к детенышам и отрыгивает в их разинутые клювы пищу, слегка размягченную, теплую, как живая плоть, и легко усваиваемую. Трудно определить, чем руководствуется мать, оделяя птенцов: то ли продолжительностью кормежки, то ли величиной порции, опущенной в жадный клюв, но факт, что пищи птенцы получают поровну, правда, и требовательны они почти в равной степени.

Но вот пищащие комочки насытились и замолкли, и мать, оправив перья, неторопливо поворачивает к устью пещеры доканчивать трапезу. Птенцы опять плотно прижались друг к другу: под вечер становится прохладно, а малыши еще не успели опериться, тела их покрыты лишь легким пухом. Но, по-видимому, о том же думала и самка филина: торопливо покончив с едой, она подобрала под крыло дрожащие от холода пушистые комочки и проделала это с еще большей заботливостью, чем прежде, когда насиживала яйца.

Однако птенцы недолго скрывались от холода под материнским шатром, на крыльях и на хвосте перья у них проклюнулись очень скоро, а следом за ними появились тонкие перышки и на всем теле. Через несколько недель нужда в тепле материнского крыла отпала. Да и сами ночи стали теплее, и птенцы больше не зябли, к тому же они так выросли, что теперь не укрыть их филинихе.

Наступили в жизни молодых филинов и другие перемены.

Раньше почти все время, кроме кормежки, птенцы спали, теперь же они дремали только днем, а по ночам прислушивались к плеску воды далеко внизу, к крикам разных ночных птиц – новым для них и все же смутно знакомым – и зорко высматривали, не возвращаются ли с добычей родители: теперь вылетала на охоту и самка, одному бы отцу не насытить вечно голодающую ораву. Иной раз родители приносили даже слишком много еды, точно старались как можно скорее покончить с заботами о потомстве и увидеть вылет птенцов из родного гнезда.

Кормежки становились все обильнее, пища грубее, а добывание ее все более утомительным для родителей, иной раз им приходилось оборачиваться трижды за ночь.

Пришел срок, когда подрастающие филины сами вонзили когти в добычу. Каждый тянул к себе, все трое дергали убитую птицу из стороны в сторону, неумело пытались ее разорвать, но безуспешно. Однако малыши не отступали, и в часы, когда родители рыскали в поисках новой жертвы, любимой забавой птенцов стало рвать добычу. Наградой служил кусочек мяса, который удавалось оторвать наиболее ловкому, и эта добыча, сноровка и сила, пущенные в ход, чтобы заполучить ее, навсегда оставались в памяти филинов.

Родители иногда наблюдали за неловкими ухватками птенцов, но не помогали им и не давали советов. Не показывали, как нужно браться за добычу, но зато и не твердили малышам, насколько проворнее они сами были в этом возрасте.

Словом, иной раз взрослые филины присматривались к неуклюжим или сноровистым наскокам птенцов, а иногда и вовсе не обращали внимания. Результат все равно предопределен природой: или заложена в птенце жизнестойкость вида или нет. Конечно, филины-родители не думали столь определенно о своем потомстве, но поступали так, словно их направляла именно эта мысль.

Прошло еще какое-то время, и теперь уже по ночам птенцы поджидали родителей, сидя на наружном выступе пещеры, они немного освоились с обстановкой и начинали понимать, что такое пространство и время. Молодые филины не испытывали головокружения, когда, пристроившись у самого края пропасти, смотрели вниз, но пока у них не окрепли крылья, их не манили простор и высь. Днем они никогда не показывались на наружном выступе, хотя никто им этого не запрещал, зато с наступлением сумерек обязательно выбирались из боковой ниши и усаживались у устья пещеры, откуда они могли видеть все, их же, кроме родителей и мелких сов, не видел никто.

И со дня на день стремительно росли и взрослели.

В сумерки, когда наступало время охоты, они иногда хлопали слабыми крыльями и подпрыгивали, стараясь взлететь, но пока что дальше попыток дело не шло. Маховые перья еще не держали тела, и молодые филины, подскочив, мягко падали на пыльный пол пещеры.

Иногда молодые филины ссорились из-за добычи, били друг друга крыльями, но никогда не дрались всерьез, потому что никогда по-настоящему не голодали.

Родители не докучали птенцам своей нежностью, да птенцы и не ждали ее, и точно так же впоследствии от них не дождутся особых нежностей их собственные детеныши.

Но вот птенцы стали карабкаться на выступ у входа в пещеру, откуда открывался простор до края небес и утром на рассвете, и в вечерние сумерки: воздушная ширь все больше манила филинов и становилась все доступнее для крепнущих крыльев.

Окрестность становилась им все более знакомой. Внизу играла на перекатах большая река, где люди иногда ловили рыбу; голоса людей долетали до самой пещеры, и тогда даже взрослые филины не показывались наружу. Человеческий голос – в своей четкой разделенности, изменчивый – был страшнее всех других голосов.

Знакомы стали птенцам река, лениво возвращающая солнцу отраженный луч, дальние холмы, поросшие лесом, в которых они чуяли свои будущие охотничьи угодья. И так было во всем: распахнутый мир связывался в представлении филинов с удачной охотой, с добычей, с едой…

Привычными стали звуки, связанные с жизнью отдаленной деревни, хотя шум от людского поселения по утрам был иным, чем в полдень, а в вечерние часы не походил на дневной; зато в ночную пору его не надо было бояться – взрослеющие птенцы чувствовали, что в темноте их могут видеть только другие филины, которые были такой же добычей, как и прочие живые существа, хотя тоже охотились ночью.

И чем ближе подступали птенцы к краю пропасти, тем привычнее и роднее казалась им высокая отвесная скала с обжитым выступом, кусты, расщелины и другие пещеры, также служившие гнездовьем птицам, однако их обитателей можно было рассматривать как добычу только в пору великого голода.

Кто знает какие причины удерживали филинов от охоты вблизи пещеры, но птенцам никогда не случалось видеть, чтобы родители били добычу рядом с гнездом. Впрочем, подобная охота и не имела бы смысла, так как черные стрижи, одна-две славки, пустельга и даже семейство соколов не надолго смогли бы насытить двух взрослых филинов и трех птенцов.

Но ведь совсем близко от скалы раскинулись заливные луга с озерцами, где билась отрезанная от реки рыба, там же, в прибрежных ивах, обосновались тысячи ворон, и совсем недалеко была деревня, а в деревне по ночам разбойничали кошки, крысы, ласка и хорек – добыча очень вкусная; еще чуть дальше тянулся лес, где от заката и до восхода филины оставались безраздельными властелинами и где любое пернатое существо становилось их добычей, включая тетеревов, хищных птиц и даже сородичей – сов. Иногда, правда, филину случалось одолеть слабого, неокрепшего олененка или детеныша косули, не нападали они лишь на взрослых лисиц, ну и, конечно, остерегались волка и выдры.

Таким образом, нельзя сказать, что от филинов нет никакого вреда, но и польза от них тоже есть, потому что истребляют они немало злостных хищников и грызунов. А из последних животных в первую очередь «выбраковывают» нежизнеспособных, которых и без того рано или поздно прикончили бы дневные хищники.

Но самое главное, филинов осталось так мало в природе, что их следует оберегать, как оберегают многих других редких представителей животного мира.

Однако птенцам неведомо, что думает о них двуногое существо – человек; правда, не знают того и родители, которые, подчиняясь исконным инстинктам продолжают жизнь рода и ведут, насколько возможно, первозданный образ жизни. И естественно, филины далеки от подозрений, что все более разрастающиеся человеческие поселения когда-нибудь займут всю Землю, и для диких животных, для птиц не останется иного места, кроме спасительных зоопарков – последнего убежища пернатой и четвероногой вольницы.

По счастью, юных филинов не занимают подобные проблемы. Крылья у них подрастают, изогнутый клюв твердеет, захват крючковатых когтей с каждым днем становится крепче, и теперь они почти без помощи родителей расправляются с добычей. Однако забот родителям все прибывает, так как птенцы становятся не только все крупнее и – по мнению родителей – красивее, но и прожорливее.

Наконец, молодые филины отрываются от земли, хотя начальный «полет» их недолог: от боковой ниши до выхода из пещеры, где они испуганно останавливаются, каждой своей клеточкой точно чувствуя границу безопасной зоны.

Взрослые филины теперь уже подумывают о том, что минует еще несколько зорь, и птенцы уверенно станут на крыло, но вместо этого наступит вечер и ночь, такие же, казалось бы, как и все предыдущие, но на сменившем их рассвете родителей по возвращении в пещеру встретят пустота и одиночество. Чужой мог бы подумать, что птенцы сами покинули пещеру, потому что им так захотелось, но родители-филины знают, что это не так, что без их многодневной выучки птенцам не подняться в воздух. Вот почему так тревожно ведет себя самка, до рассвета занятая поисками исчезнувших птенцов, и в тоскливом ее уханье повторяется одно слово, одно объяснение случившемуся: человек!.. Без вмешательства человека не исчезли бы птенцы!..

А поначалу вечер обещал быть очень добычливым и, значит, хорошим. Сперва филин-отец принес домой дикую утку, с которой птенцы в два счета расправились; потом к гнезду возвратилась мать с большой водяной крысой, застигнутой среди прибрежных камней, и видя, как жадно молодые филины запустили когти в жирную тушку, почти сразу же снова улетела на охоту.

Теперь она решила позаботиться сперва о себе. Впереди была целая ночь, но в затонах почти не осталось рыбы, и филинихе, чтобы насытиться на целый день, пришлось отправиться к вороньему гнездовью. Плотно поев, она направилась к дому; к тому времени луна уже клонилась к горизонту.

В пещере филиниха застала одних птенцов, все трое дремали в углу, а перед ними валялись перья съеденной утки.

Самка подумала о филине, который скоро должен вернуться в гнездо, и спокойно уселась, поджидая его.

Чуть позднее ее внимание привлек какой-то шум на противоположном берегу, но она не придала этому значения, она привыкла, что рыбаки рано отправляются на рыбную ловлю, и слыхала не раз, как в лодке вдруг стукнет весло, хотя и не знала, что значит лодка и что такое весло.

Людской речи не было слышно, хотя по реке что-то передвигалось, что-то связанное с людьми. Однако для филинов и их пещеры суматоха внизу не имела значения. Потом на реке все стихло, зато на берегу захрустела галька под тяжелыми шагами, и самка впервые ощутила если и не страх, то настороженность…

Она уставилась в темноту, жизнь которой по-настоящему знали лишь филины, но и темнота сказала самке только одно: человек ходит по вершине горы над пещерой, вот шаги его стихли, но вслед за тем послышался треск среди мелкого кустарника, цепляющегося за расщелины в отвесной скале… и этот треск и царапины о камни все приближались. Опасность!

«Птенцы!» – успела еще подумать самка, но грозный враг неумолимо приближался, и филиниха вся прониклась ожиданием этой опасности и больше не могла ни о чем думать, кроме как о человеке и о том, как спастись от него…

В это время на выступе пещеры показалась тень и закрыла собой все устье. Последней надеждой отчаявшейся матери было, что человек не увидит их в темноте, но когда в руках человека вдруг вспыхнул яркий луч света, этот свет точно вытолкнул филиниху из пещеры. Два взмаха крыльев, и вот она уже на воле, не заметив в панике, что правым крылом сильно задела страшилище, которое среди людей было известно под именем Яноша Киш-Мадьяра.

(Погруженный в воспоминания филин Ху в этот момент с такой силой вонзил когти в жердочку, на которой дремал, что почти проснулся… и ему стало страшно так же, как в ту ночь в пещере…)

Страшилище подошло совсем близко к птенцам – впереди него плясал слепящий свет – и затолкало перепуганных филинов в широкое жерло мешка. Крылья и лапки птенцов в мешке перепутались, подмялись, и филины, должно быть, подумали, что настал их конец. Во всяком случае, у одного из них – Ху – было именно такое ощущение, потому что он оказался на самом дне мешка и стал уже задыхаться… От страшных воспоминаний филин Ху проснулся.

«Так все и было!» – подумал Ху. Стало быть, и тот, другой мир тоже доподлинный, а может, он-то и есть самый настоящий. Ху ни минуты не сомневался в том, что родители и сейчас живут в пещере, но когда он представлял себе, что вернется домой, Ху прежде всего думал не о тесной пещере, а о долгих ночах на свободе и вольной охоте.

Совсем проснувшись, Ху чистит перья, затем спускается на пол, чтобы поесть, когда у проволочной дверцы неожиданно появляется Ката, старая наседка, и подслеповато вглядывается в полумрак хижины.

«Пожалуй, здесь никто не найдет яйца», – решает наседка и старается просунуть голову сквозь проволочную сетку, чтобы оглядеться, как вдруг в глубине хижины замечает филина и с отчаянным кудахтаньем бросается обратно во двор. Паника охватывает и других кур, поднимается невообразимый переполох, к которому присоединяется, наконец, сам петух, так и не разобрав, откуда грозит опасность, и издает боевой клич, смысл которого можно истолковать приблизительно так: пока я с вами, вам нечего бояться. Куры, конечно, довольны своим заступником: как геройски он защищает несушек, но утки поднимают их на смех.

– Кря-кря-кря, – и черные глазки уток ехидно поблескивают, – полюбуйтесь только на этого хвастуна с такой смешной штукой на голове… какой он храбрый, когда нет опасности… кря-кря-кря…

Ху, проголодавшийся да к тому же, признаться, и порядком струхнувший во сне, успел заглотить второго воробья и теперь прислушивается, стараясь понять, чем вызван этот переполох среди кур.

Шло время, и Йошка Помози свыкался с солдатской жизнью, которая и не была настоящей солдатской. Дома Йошке жилось совсем несладко, и, если сравнить с деревней, теперешняя его служба казалась чуть ли не отдыхом. Батрацкий сын, он привык вставать до солнца и работать, не разгибая спины от зари до зари то на соломорезке, а то и на тракторе. Теперь же, как и все прочие солдаты, он вставал на часок-другой позже, чем раньше. Летом труба поднимала солдат только в пять, а зимой – не раньше шести.

Йошка не был настолько избалован жизнью, чтобы не видеть приятных сторон солдатской жизни, о чем и написал агроному и попросил его пересказать матери содержание письма.

С утра пораньше он первым делом убирал канцелярию, хотя, по чести сказать, особого беспорядка там и не было: затем Йошка шел проведать своих приятелей, которые, похоже, тоже не надрывались на работе. Чуть позже он заводил мотор автомобиля и в облаках пыли мчал в село, где ненадолго заворачивал к аптекарю обсудить с ним «мировые проблемы», затем ехал к почте, где забирал все, что приходило для воинской части и отдавал то, что нужно было отослать.

Полковник приходил в подземный бункер-канцелярию точно к девяти часам, принимал у Йошки закрытую сумку с почтой, а затем выслушивал донесения офицеров. Йошку при этом на первых порах отсылали вон, но потом его перестали выпроваживать, так как полковник доверял Йошке, да и другие офицеры тоже доверяли; большинство из них до призыва на военную службу были инженерами, и разные их поручения Йошка выполнял с такой же точностью, как и поручения полковника.

И очень скоро Йошка сделался прямо-таки незаменимым человеком, кому спокойно можно было давать и самые деликатные поручения в полной уверенности, что Йошка не проболтается. Поэтому никого не удивило, что Йошку вне очереди произвели в капралы, хотя этот чин не внес никаких изменений в жизнь самого Йошки и не изменил его отношений с товарищами по части. Строевой службы здесь, за исключением далеко вперед вынесенных сторожевых постов, никто не нес, и в общем-то получалось так, что те, кто до призыва был мотористом, сварщиком, строителем, плотником, слесарем или инженером, и сейчас занимались своим прежним делом с той только разницей, что на них надели военную форму. Единственным исключением был сам полковник, который окончил военно-техническую академию, но и он, находясь постоянно среди некадровых военных, не так следил за своей выправкой.

Однако на берегу реки не было заметно даже следов военного строительства, которое, впрочем, большей частью велось под землей. После одной-двух учебных тревог полковник остался весьма доволен увиденным, вернее тем, что не увидел ни малейшего признака, который демаскировал бы большие подземные работы. Но даже если бы занимаемый район подвергся прямому воздушному налету, он не причинил бы большой беды: бомбы могли нанести ущерб лишь подъездным путям, а сами цистерны, укрытые в подземных хранилищах, в любом случае оставались недосягаемыми.

Поэтому полковник лишь пренебрежительно пожал плечами, когда получил сообщение, что поблизости собираются проводить артиллерийские учебные стрельбы. Орудия будут установлены так, чтобы снаряды, пройдя над горой, разорвались где-то на противоположном берегу реки, на обширных заброшенных пастбищах с частым кустарником. Наблюдатели-корректировщики займут посты на склоне горы, обращенном к берегу реки, и будут поддерживать с батареями телефонную связь.

Если полковник изъявит желание понаблюдать за учениями, ему будут рады. Конечно, он может прихватить с собой и спутников.

Полковник вспомнил о своем друге аптекаре и предложил тому, если покажется интересным, отправиться вместе взглянуть на учения… хотя сам он минувшей войной предостаточно нагляделся и испытал на себе «работу» неприятельской артиллерии.

– Охотно поеду! – ухватился за предложение аптекарь, которому надоело торчать за прилавком. – Сын утверждал, будто современная артиллерия способна с точностью до сантиметра рассчитать попадание.

– Тогда мы заедем за тобой, – на прощание сказал полковник, – а если надумаешь пригласить еще кого-то, кому нравятся хлопки и взрывы, то могу взять и его. И полевой бинокль предоставлю в ваше распоряжение.

Аптекарь замялся.

– Можно взять Янчи?

– Конечно. Учения намечены на воскресенье. По окрестным селам уже объявили, куда не следует ходить, – опасно! – и кроме того повсюду будут расставлены дозорные, чтобы не случилось беды.

Вот почему в ближайшее воскресенье задолго до рассвета Янчи вышел во двор взглянуть на небо: только бы обошлось без дождя! Новехонькая охотничья шляпа цвета ярко-зеленой люцерны говорила всем и каждому о безграничной любви мальчика и лесу. Янчи долго раздумывал, не надеть ли ему и галстук, чтобы во всем походить на егеря, но потом решил, что не стоит, ни к чему обращать на себя излишнее внимание… и утешился тем, что недолго ему осталось ждать, вот подрастет немного, и все увидят в нем заправского охотника…