Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Нахмуренное лицо агронома разгладилось, он закурил сам и Ферко тоже угостил сигаретой.

Сделав одну-две затяжки, агроном обронил:

– Если обещаете держать язык за зубами, все у нас будет в порядке…

– Истинный крест! – чуть ли не разом воскликнули оба.

– А если проболтаетесь, вся затея пойдет насмарку. Ясно вам?

– Яснее некуда!

– Тогда поехали.

Повозка снова тронулась навстречу рассвету, и длинная, плоская тень потянулась следом.

Добравшись до Бани, путники оставили повозку возле ближайшего двора и пошли дальше пешком. Ферко тащил на спине клетку с филином, Помози нес рюкзак и крестовину-насест, агроном – ружье и сумку с провизией.

Баня была небольшим поселком вблизи заброшенного каменного карьера.

Но теперь здесь рос лес.

Под прикрытием одного из густых кустов боярышника, агроном соорудил первоклассный охотничий шалаш, где впору бы разместиться хоть пятерым, а уж наши-то трое могли бы там даже плясать; впрочем, охотники, как известно, прибыли не за тем.

Слева от шалаша стояла старая полузасохшая груша-дичок; дереву было, пожалуй, за добрую сотню лет, но в эту глушь никогда не забирался топор человека по той причине, что дрова отсюда почти невозможно было вывезти.

– Живее! – скомандовал агроном и нырнул в шалаш, а остальные двое наспех установили крестовину и, подхватив топор и переносную клетку, кинулись вслед за агрономом, так что минутой позже все выглядело так, будто человек здесь и не появлялся, лишь на траве топорщился большой филин, по-видимому, раздумывавший, а не взлететь ли ему на крестовину-насест.

Люди исчезли, и снова к филину подкралось заманчивое желание: улететь на волю. Но рядом была вбита знакомая ему палка с перекладиной, которая призывно манила Ху усесться на нее… Какое-то время филин пребывал в нерешительности: воля манила, но от лапки тянулась, вилась по траве бечевка…

Ху запустил клюв в перья и почесался, – похоже, он до сих пор еще не решил, как ему быть, – затем расправил крылья и встряхнулся всем телом. Эта процедура была частью утреннего туалета птицы, но глаза Ху при этом смотрели зорко, настороженно исследуя окрестности.

Среди людей бытует мнение, что днем филин совсем слеп. Но это неверно. Филин всегда видит прекрасно, но ночью особенно хорошо, потому что зрачки его расширяются, становятся яркими, блестящими, по существу, весь глаз превращается в один сплошной зрачок. Днем же зрачки сильно сужаются и в полдень, при самом ярком свете, становятся величиной с булавочную головку. Но видит филин, и притом превосходно, в любое время дня. Филин засекает приближение врага на расстоянии, когда человек не может разглядеть его даже в бинокль… он уже готов отразить нападение, когда охотнику кажется, что филин беспокоится понапрасну…

Итак, люди исчезли, они укрылись внутри густого куста боярышника, а Ху со все нарастающей тревогой озирался по сторонам. Обращенный к западу склон еще утопал во мгле, но Ху видел гнезда, видел ворон, видел охоту сарычей, видел, как в дальних кустах прошмыгнула лиса… Ху беспокойно переступал с ноги на ногу и все чаще поглядывал на крестовину: удобная позиция сулила филину не только лучший обзор – она обеспечивала и большую безопасность. И вот филин слегка присел, оттолкнулся от земли и взлетел на крестовину. Там он, устраиваясь, снова шумно зафыркал, враждебно защелкал клювом.

Карр-карр! Серая ворона пронеслась так близко от филина, что едва не задела его расправленное крыло.

К этому времени солнце поднялось над холмами, туманные предрассветные тени рассеялись, и утро залило золотистым светом всю местность.

Шум и гам, птичий грай вокруг филина все нарастал, все усиливался, а в темной глубине шалаша люди спокойно угощались палинкой, хотя руки Помози дрожали от волнения.

– А вдруг они улетят?

– Не бойся, Йошка, не улетят! Еще стаканчик?

– Благодарствую, – отказался парень, – да стреляйте же в них, не медлите!

– Ничего, пусть их слетится побольше, – сказал агроном и поднял ружье-автомат. Две вороны сидят на груше, а что в воздухе, какова карусель! Пожалуй, пора ударить.

Агроном слегка подался вперед, раздался выстрел, другой, третий… потом на короткое время воцарилась полная тишина, за ней снова – сумятица карканья.

Теперь над филином – иные повыше, иные чуть не у самой его головы – кружило не меньше сотни ворон, а когда Ху тоже попытался было взлететь, они ринулись на него, не смущаясь ни стрельбы, ни потери нескольких соплеменниц.

– Карр! Ка-аррр! Бейте его, бейте клювом и крыльями!.. Ночной убийца… Р-разбойник…

– Трах!.. Трах!.. Трах!.. – раз за разом прогремело вновь ружье, но вороны, похоже, совсем обезумели от вида филина-чужака, ночного грабителя, исконного врага всего их племени.

– Трах!.. Трах!..

У Помози глаза округлились от изумления, он кусал губы и, не помня себя, навалился на агронома; в конце концов тот вынужден был его одернуть:

– Слушай, Йошка, я ведь не могу стрелять, пока ты лежишь на мне.

Парень опомнился.

– Прошу прощения, – улыбнулся он, – но такого чуда я отродясь не видывал.

– Да и я тоже! – кивнул агроном. – Здесь в сосняке их гнездится не меньше двухсот-трехсот… Потому-то и перевелись у нас зайцы… куропаток не стало, да и фазанов раз-два и обчелся.

Ху сначала испуганно жался к земле, видя, что вороны всерьез готовы растерзать его, но, когда всполошенные выстрелами птицы стали кружить чуть выше, он снова уселся на крестовину, враждебно нахохлился и грозно защелкал клювом.

– Прочь от меня, отстаньте, серое племя! И без вас знаю, что ночь, а не день мое время, но я в неволе и не могу улететь…

Около сотни ворон со зловещим карканьем кружило высоко над крестовиной, но в воздухе нависла опасность, и теперь лишь один-два смельчака отваживались кинуться вниз на филина. Ружье какое-то время безмолвствовало.

– Пусть они пока покружат немного, забудут про выстрелы, – сказал агроном и отодвинулся в глубь куста, подальше от просвета-отверстия, проделанного для ружья; даже через этот просвет охотников мог приметить зоркий глаз ворон.

– Надо бы убрать убитых, – предложил Помози, как бы они не отпугнули стаю.

– Подожди! Впрочем, они считают, что и подбитые – жертвы филина…

Агроном выжидал, посматривая, как на сухую ветку дикой груши усаживается все больше ворон, чтобы с этой удобной позиции поносить на чем свет стоит все племя ночных разбойников.

– Карр… карр… Теперь он появляется даже днем, цельтесь в глаз, братья, выклюем его воровские глаза… – И некоторые особенно ярые вороны уж сорвались с веток, чтобы осуществить свои угрозы.

Ху дергал головой и защищался своими сильными расправленными крыльями, хотя вороны все еще держались на недостижимом для него расстоянии.

– Если так пойдет дальше, они и вправду растерзают филина, – тревожился Ферко, но агроном спокойно дождался момента, когда на сухую ветку уселись сразу четыре вороны, – и тогда один выстрел поразил всех четырех, второй выстрел сшиб еще двух из наседавшей на филина стаи.

Ферко в восторге хлопнул себя по коленям.

– Вот это дуплет! Сколько же их теперь у нас, подбитых?

– Штук десять-двенадцать, хотя я и не считал…

– Может, их все-таки подобрать?

– Ну что ж, давай, только быстро!

Йошка и Ферко поспешно выбрались через отверстие в дальней стенке шалаша и… оба растерянно заморгали глазами от яркого света, потому что внутри шалаша по сравнению с внешним миром было сумрачно.

Вороны испуганно разлетелись в стороны.

Через минуту Ферко и Помози снова нырнули в шалаш, лица обоих сияли.

– Ты сколько подобрал, Йошка?

– Шесть!

– А у меня семь! Всего, выходит, тринадцать…

– Тринадцать – счастливое число для меня, – заметил агроном, – свадьба была тоже тринадцатого…

– Господин агроном, – Ферко тихонько рассмеялся, потом взглянул на филина, Ху снова почуял кого-то. Ах, черт!

Над филином теперь кружил аист, явно заинтересованный редким гостем; с каждым кругом аист заметно снижался и, наконец, плавно опустился на землю шагах в двадцати от филина.

– А этому чего надобно? – спросил Помози.

– Любопытно ему…

Аист от удивления застыл на одной ноге, а какая-то из нахальных ворон до того растерялась, что клюнула сперва филина, а потом, войдя в раж, и аиста.

– Дрянной пожиратель лягушек, – прокричала ворона, – так, значит, и ты с ним заодно?

Тут аист не выдержал и полетел прочь, но ворона даже в воздухе пыталась наброситься на него, а потом повернула назад и снова атаковала филина.

– На одну ворону, конечно, не хотелось бы тратить заряд, но эта уж очень обнаглела…

И как это в таких случаях бывает, агроном промахнулся, ворона же, напуганная огнем и грохотом, метнулась в чащу, под защиту деревьев. Солнце стояло уже довольно высоко, прогретый воздух непрестанно вибрировал, и откуда-то издалека комариным писком донесся колокольный звон.

И в этот миг на филина серой молнией обрушился ястреб, завертелся вокруг него, взмыл вверх и вновь камнем упал чуть ли не до самой земли; даже выстрелить в него нельзя было улучить момента. Но затем ястреб спокойно уселся на дикую грушу. Раздался выстрел.

И следом тупой шлепок – это свалился подбитый ястреб, а на звук выстрела снова появилась назойливая ворона.

– Карр-карр, вот я тебе задам!..

Снова пальнуло ружье, и ворона штопором кувыркнулась вниз, но тут появились еще две ее товарки, одну из них агроном сшиб, а по второй промазал. Какое-то время господствовала глубокая тишина.

С ближайших сосен сотни ворон не спускали глаз с филина, но теперь к ним вернулось чувство врожденной осторожности. Что-то подозрителен этот филин; похоже, он в сговоре с человеком…

– Не приближайтесь к нему, – предостерегали самые опытные из ворон, но то одного, то другого птенца вдруг подхватывала с места и бросала к филину извечная ненависть.

В таких случаях, неизменно следовал выстрел, и вороненок либо возвращался обратно, либо падал замертво, но гибель его разжигала ненависть взрослых ворон, и теперь уже сами родители нападали на филина.

– Соберите, что настреляли, – распорядился агроном, а впрочем, и молодому Помози, и самому Ферко было интересно подержать в руках ястреба, которого до того они видели лишь в полете, часто с воробьем или синицей в когтях.

На этот раз добычей охотников стали девять ворон и ястреб, который величиною был едва крупнее дрозда, и все же именно он губил и дроздов, и дятлов. Когти у ястреба, как изогнутые иглы, а клюв и сейчас еще в крови последней жертвы…

– Самая вредная птица, – сказал агроном. – Лови этот ястреб только воробьев, на него бы ни один охотник не позарился, но ведь он губит и жаворонков, дроздов, синиц, овсянок, а самки ястреба – они сильные – хватают и чибисов, и голубей, и фазанов, да и домашней птице от них достается. Этот – самец… Как поглядеть, очень красивая птица… Положите ее к остальным.

Ферко разложил битых птиц рядком.

– Двадцать две вороны и один ястреб, – подсчитал он, теперь хорошо бы кого-нибудь покрупнее свалить…

– Ну это вряд ли, – усомнился агроном. В сарыча я не стреляю, коршуны почти что перевелись в здешних краях. Разве что ястреб-тетеревятник появится, но тот редко идет на филина. Плесни-ка, Ферко, еще из фляги.

Но глаза всех троих через просвет неотрывно следили за филином.

Меж тем вся округа притихла. Солнце теперь стояло намного выше и заглядывало в самые укромные уголки местности: тени стали отвеснее. Охотники начали уж подремывать, когда – для всех неожиданно – раздался резкий, шипящий звук, который, пожалуй, можно сравнить лишь с тем скрежетом, что издает неумело натачиваемый нож.

Охотники переглянулись: такого звука никому из троих не доводилось слышать.

Агроном чуть высунулся из куста и от удивления невольно улыбнулся.

– Да это же простая иволга… Только вот, кому она подражает, такого голоса у нее я никогда не слышал.

– Иволга? – усомнился Ферко. – Может, какая другая пичуга?

– Посмотри сам, – и агроном чуть отодвинулся в сторону. – Видно даже, как она точит клюв. Или уж очень удивлена или, бес ее знает… может, ругает филина.

Ферко выглянул.

– И впрямь иволга! – Ферко, казалось, не верил своим глазам: чтобы золотисто-желтая певунья, чей голос – чистая флейта, и вдруг могла скрежетать так противно!..

А иволга, должно быть, высказав свое мнение о филине и о людях, упорхнула вдаль.

И снова та же, все заполняющая предполуденная тишина.

Знойная, сонная и одуряющая.

Снаружи куста-схорона разлился затопленный солнцем мир, на крестовине все так же сидел нахохленный филин, а в шалаше не было слышно ни звука, разве что писк комаров, почуявших человека, и трое охотников клевали носом, как вдруг всполошился Помози:

– Филин спрыгнул на землю… Опрокинулся на спину…

Сон у всех троих как рукой сняло: странному поведению Ху сопутствовал какой-то шорох, свист, нараставшие все сильнее и сильнее, и вот на филина с шумом обрушилась огромная птица.

Агроном заспешил, и от волнения в первый раз промахнулся, но птица вернулась и с хриплым клекотом снова атаковала филина. Второй выстрел сразил ее на лету.

– Это что за невидаль?

И все трое выбежали из шалаша.

Филин уже оправился от испуга, снова взлетел на крестовину, надулся и защелкал клювом, говоря яснее ясного.

– Я бы и сам с ним справился…

– Что греха таить, струхнул ты, старина Ху! Ну ничего, сейчас посмотрим, что за добыча.

Убитая птица лежала, распластав крылья по траве, голова ее завернулась набок, перья поникли. Полет, борьба, привольная жизнь – всему этому пришел конец.

– Жаль, – сказал агроном, – рассмотри я раньше…

– А хорошо, что мы его сшибли, – возразил Ферко, – чучело из него получится – заглядение.

– Ты прав, Ферко, чучело можно сделать красивое, но все же жаль. Ведь мы орла-змееяда убили…

– В нем, пожалуй, метра полтора будет, как раскинет крылья, – изумлялся Помози.

– Может, и больше… да не следовало нам его убивать. Правда, сцепись они с филином…

– Полезная птица? – спросил Ферко.

– Очень! Здесь, в наших краях они не водятся, а только там, где много змей, гадюк…

– Что же, змеиный яд ему не вреден?

– Змееяд – на редкость проворная птица. Змею он хватает всегда за шею, возле затылка, и сразу дробит ей голову. С того и начинает охоту. А змеиный укус и для него так же опасен, как и для любой живой твари, но только змеи не успевают его ужалить. А в годы, когда много мышей, змееяд и их уничтожает. Да и мало этих птиц у нас… Жаль.

Три человека молча стояли над сраженным невзначай орлом, но жалел его только один агроном.

– Как ни смотри, а все-таки это орел, – вынес свое суждение Помози, – в наших краях такого еще никому не удавалось добыть.

Время близилось к полудню. Уложив добычу, охотники затолкали филина в клетку и двинулись к повозке.

– Значит, так: двадцать две вороны, один ястреб да еще орел, – подсчитывал вслух Ферко.

Охотники вышли из леса. На жнивье ласковым паром млел август, а отдохнувшие лошади едва дожидались, чтобы тронуться в путь, потому что под навесом пустой конюшни их донимали слепни.

– Можно трогать…

Повозка повернула со двора, и лошади, наконец-то избавленные от полчищ жалящих мух, легко, игривой трусцой припустили по полого наклонной дороге.

В поднебесье высоко над ними круг за кругом описывали два сарыча, изредка до людей долетал их приглушенный клекот; за повозкой стлалось облако пыли, далекий горизонт заволокло сизой дымкой, и приподнятое настроение всех троих – и агронома, и Ферко, и молодого Помози – подогревала мысль о ждущем их воскресном обеде и о том, как славно будет после обеда вздремнуть на сытый желудок.

На следующий день Ферко должен был держать экзамен на тракториста. По этому случаю он разоделся во все «городское», то есть натянул брюки и выпросил у дядюшки Бицо его кожаную фуражку: чтобы у экзаменаторов даже и мысли не мелькнуло, что кандидат в трактористы – всего-навсего выездной кучер. Агроном улыбнулся, а Помози, тот прямо оторопел от изумления при виде эдакого шика.

– Ни дать, ни взять, старший механик, – заметил он. – Когда придет мой черед экзаменоваться, то попрошу я у вас, дядя Ферко, всю эту амуницию…

Однако благодушное настроение у Помози продержалось недолго: неожиданно сзади взревела автомашина, Ветерок понес, и повозка едва не опрокинулась в канаву.

– Вот те и готов экзамен! – крякнул с досадой Ферко. – Ведь тысячу раз я тебе твердил, что Ветерка надо держать в узде…

– Шофер, скотина, должен бы посигналить сначала!

– Оба вы правы, – и агроном положил конец спору, – а сейчас, Ферко, на уме у тебя должно быть только одно: что такое диффузор и рабочий ход, какова мощность трактора и какие фазы у двигателя… Ну и тому подобное. А на машине ветеринар был из соседнего хозяйства, при случае я выложу ему все, что о нем думаю.

Ну, а главным событием дня было то, что Ферко успешно сдал экзамен на тракториста и даже удостоился похвалы, что и было удостоверено письменным документом, а Ветерок на следующее же утро получил возможность почувствовать, что повод вернулся в прежние руки.

Старый Бицо на этот раз лишь чуть улыбнулся, когда агроном привез и нему Йошку.

– Вот вам еще один ученик, дядя Бицо!

– Сколько ж их там?

– Обещаю, больше не будет…

Ху давно слышит, как человек расхаживает по двору, как он кличет собаку, но всем своим видом показывает, будто приход гостей разбудил его и что побеспокоили его совсем некстати. Он топорщит перья и грозно щелкает клювом.

– Когда же, наконец, мне дадут выспаться?

– Полно тебе сердиться, – и Ферко бросает филину ворон, – ты уже сутки не ел, и думаю, мясо этих разбойников придется тебе по вкусу. Я выбрал каких помоложе.

Мацко остановился у проволочной сетки и дружелюбно колотит хвостом.

– Сам убедишься, Ху, – означает это виляние в переводе со звериного, – человек заботится о тебе.

– Пустите меня на волю, – вновь щелкает клювом филин, – и я сам выберу добычу по вкусу!

– Сейчас тебе принесу и водички, – говорит заботливый Ферко, приметив, что Ху, купаясь, расплескал всю воду из цементного корытца. – Стоять здесь, Мацко!

И Мацко ждет, настолько-то он понимает: если человек говорит «стоять», значит, нельзя бежать вскачь за ним. Пес стоит у проволочной дверцы и знай себе почесывается.

– Там, в конюшне, целая гора этих крикливых птиц.

– Мы охотились, – надувается важностью Ху. – Правда, это не та охота, какую мы любим, но все же охота; очень многие из вороньего племени напали на меня, а человек из куста бил их грохочущей палкой.

– Человек умеет охотиться даже издалека, – почесывается Мацко. – Как-то в одного моего приятеля вошло бешенство, а человек только издали показал на него какой-то палкой, один раз громыхнул ею, и собаке пришел конец.

– Верю, верю, – захлопал глазищами Ху, – потому что сам видел… Человек просунул эту палку в просвет куста, и вороны так и попадали, пришел им конец. Точно так же человек поступил и с ястребом, и даже убил орла, а ведь орел в два раза крупнее меня…

Тут вернулся с ведерком Ферко и наполнил водой корытце.

– Вот тебе вода! – рассуждал вслух конюх. – Хочешь купайся, а хочешь пей. Чего же тебе еще не хватает?

Ферко осмотрелся по сторонам и, убедившись, что у филина есть теперь все необходимое, повернул к дому, – конечно же, в сопровождении Мацко, который считал своим долгом проводить Ферко до двери. Но только до двери, и ни шагу дальше. На прощание пес радушно махнул хвостом, а Ферко почесал ему за ухом.

– Ну, старина, твое дело следить за порядком во дворе!

Давать сторожевому псу такие распоряжения, конечно, излишне, но слышать голос человека Мацко приятно, потому что он понимает: голос обращен к нему и полон дружелюбия.

Пес ненадолго присел: и почесаться надо было, и Ката, старая наседка, как раз провела мимо своих цыплят.

– Куд-кудах, – окликнула Ката пса, – ведь правда, они на глазах подрастают?

– Славные малыши, – одобрительно вильнул хвостом Мацко. – С коварной Мяу я теперь глаз не спущу, но и ты смотри в оба, чтобы твои цыплята не уходили за ограду, потому что туда мне за ними не выбраться.

– Кок-кок, Мацко, а как уследишь? Малы еще, любая щель в заборе для них хороша, выкатятся наружу, а Мяу тут как тут. И человеку жаловаться бесполезно, не понимает он нашего языка…

– К сожалению, здесь ты права, – зевнул Мацко, – человек многого не понимает. Но и ты умей постоять за себя: поднимай шум погромче каждый раз, когда появляется Мяу! Тогда бы и человек сразу понял, что с Мяу у тебя не лады…

– Куд-кудах, – наседка повернула голову набок как обычно, когда ей приходилось усиленно думать. – Думаю, что ты прав. В прошлый раз ястреб унес одного цыпленка, понапрасну я квохтала и прыгала. Даже ты не пришел мне на помощь…

– Что толку! – потянулся Мацко. – Кто из нас совладает с ястребом, – разве что сам человек со своей молниебойной палкой. Один такой злодей и сейчас валяется в конюшне вместе с убитыми воронами…

– Пойду, взгляну на него! Страшно, но все равно я пойду…

– Ну, если хочешь сама себя напугать, посмотри… – и Мацко растянулся на теплой земле: разговаривать с глупой наседкой ему надоело, и, кроме того, инстинкт подсказывал Мацко, что ему обязательно надо проверить сад…

Мацко не понимал, откуда берется эта уверенность – да он и не задумывался над такими вещами, – но чувство было настойчивым, и пес только ждал, когда Ката уведет птенцов взглянуть на поверженного врага. Как только наседка и выводок скрылись за дверью конюшни, Мацко тотчас вскочил и бросился в сад, куда его гнало какое-то странное, подстегивающее чувство.

Среди грядок хрена он остановился, заслыша отчаянные крики славки:

– Ой… ой! Сии-сии…

Мацко взъерошился и зарычал, он терпеть не мог Си, змеи, и так брезгливо сторонился ее, что это уже походило на страх. Но сейчас все другие чувства в нем заглушил справедливый гнев, хотя как дворовый пес он и не должен был охранять вольную птаху.

Садовая славка свила гнездо в самой чаще куста смородины – Мацко знал это место, – и сейчас оттуда несся отчаянный вопль.

– Ой… ползет… ползет… Си… ненавистная…

Мацко припустился бежать по садовой дорожке.

– Где она, где? – рычал пес. – Тут Мацко увидел распластавшуюся на одной из толстых ветвей змею и, забыв об опасности, бросился на вредную тварь. Змея вильнула так быстро, что глаз не мог уловить ее движения, и исчезла в густой крапиве, лишь чуть заметное движение стеблей выдавало путь ее бегства.

Мацко бросился вслед за ней с воинственным рыком.

– Смерть тебе, смерть, гадина!

Ху насторожился, ловя звуки погони и без труда понял в чем дело. Через решетку он видел двор, человека нигде не видно… только рычание Мацко неудержимо приближалось, и слышен был шорох змеи, когда тело ее скользило по земле и траве; но шорох этот мог услышать только филин.

Человека нет! Вот это охота!

Змея ползла прямо к хижине Ху – наверное, она рассчитывала укрыться за камышовой стеной, – но Мацко не отставал от нее и остановился лишь у самой стены.

– Ху! – сердито прорычал он. – Ху!

Молчание.

– Ху! – рычал пес. – Си спряталась в твоем доме!

И снова молчание.

Струсил, – с презрением подумал Мацко и, обогнув хижину, подбежал и проволочной дверце, чтобы рассказать Ху о происшедшем, но так и присел на задние лапы, едва только сунул нос в домик своего приятеля.

В когтях у филина извивалась змея, и Ху с аппетитом пожирал ее.

Мацко от изумления замолотил хвостом по земле.

– Ты можешь есть змею, Ху?

– У Си очень вкусное мясо, – захлопал глазами филин, – и самое приятное, что она живая… Видишь, как дергается! Поэтому я и начал есть с хвоста…

Мацко тряхнул головой, точно сгонял надоевшую муху, и поплелся к калитке сада, потому что не мог спокойно смотреть на кровавое пиршество филина.

Вновь воцарился мир, и в сердце маленькой славки стих ужас. Малые птахи очень скоро забывают плохое, и когда приблизился вечер, они уже распевали песни о Мацко, храбром герое, спасшем гнездо от Си и страшной гибели.

Только бы она не приползла обратно…

Ху пренебрежительно почесывался.

– Ну, может, и приползет, только уже другая, – подумал он и с презрением уставился на мертвых ворон, мясо которых – так считал Ху – никак нельзя было даже сравнить с живой, нежной плотью змеи.

А время не ждало. Тени подле кустов сгустились и почернели, но на садовых дорожках еще догорал закат, и в густевшем сумраке между корней скользил какой-то темно-серый клубочек, от которого на первый взгляд никак нельзя было ожидать той ловкости, с какой он вдруг принимался катиться вперед.

Это охотился Су, еж. Люди нередко спорят между собой, вредное он животное или полезное. Верно, что Су убивает ядовитых змей, уничтожает немало вредителей-насекомых и даже ловит мышей, если тех иной год расплодится слишком много, но Су – охотник, и бывает, что уничтожает яйца и птенцов разных мелких птиц, которые гнездятся на земле, и – попадись ему – не пощадит и цыпленка.

Здесь же, вблизи человека, в саду, еж – полезное животное: птиц, гнездящихся на земле, тут не водится, а на деревья Су, как известно, не карабкается.

Маленькие садовые славки внимательно следят за охотой Су, но особого страха перед ним не испытывают, поскольку на памяти славок не было случая, чтобы Су тронул кого-нибудь из их племени. Су выходит на охоту в тот час, когда славки готовятся ко сну, а с первыми лучами солнца, когда они просыпаются, еж давно уже сидит в своем логове, которое он с поразительным знанием дела выбирает и укрывает от чужих глаз.

У ежа превосходный слух и обоняние, что для ночной охоты важнее, чем зрение.

Но вот и Су скрылся в ботве картофеля, уснули и славки. Теперь полумрак поднялся высоко, до крыш домов, у которых темнеют лишь трубы на тускло-голубом фоне неба.

Вечер, глаза Ху превратились в сплошные зрачки, поблескивающие чутко и настороженно. Это его время. Спит человек, кругом – никого, мир окутан спасительной темнотой, и живы лишь воспоминания, они запрятаны где-то глубоко, в самой крови, в душе филина Ху. В эту пору неволя воспринимается еще тяжелее, потому что в памяти филина ярче всплывают знакомая пещера в скале и большая река, в волнах которой постоянно дрожит луна и приплясывают звезды.

В такие минуты филин закрывает глаза, потому что сердце его сжимает тоска по воле, и далеко, на всю округу, разносятся его и плач, и вздохи, полные безысходной печали:

– Ху-хуу-хуууу!

На крики тотчас прибегает Мацко.

– Что с тобой, Ху? – пес в волнении колотит хвостом по земле.

Филин не отвечает ему и даже не смотрит на пса.

– Давно знаю, что ты меня терпеть не можешь, но вдруг я чем помогу тебе?..

Ху сидит неподвижно, сердито нахохлившись, будто бы ни собаки, ни проволочной сетки на дверце и не существует на свете.

Мацко осторожно обходит хижину, но и тогда не обнаруживает ничего подозрительного, разве что жабу, над ней пес привычным жестом задирает заднюю лапу. Но дальше этого не идет: он помнит, как однажды в своей ранней юности, будучи глупым щенком, он как-то схватил такую вот жабу зубами и навсегда запомнил отвратительный вкус выделения ее желез: ими обычно защищается жаба. Надолго запомнил пес ни с чем не сравнимую вонь и отвратительный привкус, горечь, связавшие рот и стиснувшие глотну в судороге, заставившей его изрыгнуть только что проглоченный вкусный обед… С тех пор Мацко испытывает омерзение при одном виде жабы, но, чтобы показать ей это свое презрение, – а продемонстрировать его необходимо – Мацко каждый раз поливает противную тварь, задирая вверх ногу.

Так поступил он и в этот раз и, обогнув хижину, опять уселся у проволочной дверцы, колотя хвостом по земле.

– Я не нашел никого, только противная жаба сидела у задней стенки. Жаба – вонючая тварь.

Ху шевельнулся.

– Случалось, птенцами мы ели лягушек, и не скажу, чтобы это было невкусно. Правда, мы заглатывали их целиком. Но сами мы никогда не бывали там, откуда родители приносили лягушек, потому что ловили их на болоте, за гребнем скалы, и из пещеры его не видать… А потом пришел человек.

Мацко слушал, навострив уши. Но Ху опять на долгое время замолк – ни единого знака, что можно было бы истолковать как продолженный разговор. Но вот филин тряхнул крыльями.

– Скажи, человек умеет летать?

Мацко долго скреб лапой шкуру, что означало у него напряженное размышление.

– Не знаю точно, я еще ни разу не видел, чтобы человек летал, правда, и летающих собак тоже не видал… а они мне знакомы лучше… вот Келе, аист, Чирик, воробей, Нерр, ястреб – те часто летают. Даже наседка Ката не умеет летать, разве что вскарабкается на забор, но это что за полет!

– А человек умеет! – кивнул филин. – Но, наверное, только в темноте. Иначе как бы он мог проникнуть в пещеру, где было наше гнездо?

Мацко уставился в землю.

– Не знаю…

– А теперь лучше тебе уйти, потому что мне надо подумать; если мне когда-нибудь да удастся вырваться на свободу, я устрою гнездо в таком месте, куда не залететь человеку.

Но Мацко не двинулся с места, и филин Ху понял, что пес к чему-то прислушивается.

– Ты тоже слышишь?

Где-то высоко в темном небе раздался гул самолета, звук приближался, и скоро из мерного рокота перешел в оглушительный грохот.

Ху встопорщил перья, а Мацко приник к земле. Гул самолета какое-то время отдавался эхом от стен домов, затем постепенно стал стихать, перешел в отдаленный шум и исчез совсем.

– Это был человек! – поднялся Мацко.

– Человек! – кивнул филин Ху, и перья его снова встопорщились. – Знай, с этой минуты страх проник в мое сердце: я понял – человек тоже умеет летать!

Йошка Помози еще до рассвета перекинул через плечо старую отцовскую суму.

– Ну, я пошел, мама…

Мать окинула сына заботливым взглядом.

– Береги себя, сынок… и передай Бицо поклон от меня.

В деревне, погруженной в предрассветный сумрак, царила давящая тишина, и шаги парня гулко отдавались от заборов. Он минул железнодорожный переезд, затем кирпичный завод, где давно уже не обжигали кирпич, а после того пошли поля.

Серой лентой дорога подбиралась к вершине холма, а между грядок свеклы трусил к дому заяц. Заяц был совсем близко от Йошки, но даже и ухом не повел в его сторону, хотя башмаки парня громко стучали по каменистой дороге.

– Ну и храбрец, этот заяц! – про себя улыбнулся Йошка, но эту мысль тотчас сменила другая, тревожная: пожалуй, старый Бицо встретит его не слишком радостно. – А впрочем, не все ли равно, как его встретит Бицо, хорошо или плохо!.. Поговаривают, что старик он придирчивый… Хотя далеко не все бывает так, как о том болтают люди. Моя забота – перенять, чему будут учить, а Бицо – что ж в конце концов он также подчиняется агроному.

Слева, с низины пастбища, полз легкий туман, и когда он достиг подножия холма, – того места, где приходилось «учить» Ветерка, – проглянуло солнце.

Другой склон холма был изрезан оврагами и порос нечастым леском, у опушки его, на крайнем дереве, сидел сарыч.