Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Но сейчас луг кажется вымершим, пустым и безмолвным: выпавший на рассвете снег скрыл все следы. Под низким пасмурным небом собрался вроде бы легкий туман, но нет, не туман это, а всего лишь облачко пара, окутавшее лишь малую часть белого, безмолвного мира.

Над всей округой довлеют снег и мертвящая тишина, в ней глохнут и плеск ручья, и отдаленное карканье ворон, и шум села, где дымятся трубы; этот шум сплетен из множества разных звуков, но пока они дойдут до луга, они сливаются в невнятный гомон, в котором не различить ни радости, ни печали, ни забот, ни разгула свадьбы, а только дыхание будней. Но сейчас и его не слышно.

Вот и снег перестал валить. Ху продремал целый день в одиночестве, потому что Мацко пробыл у камышовой хижины очень недолго.

– В такую пору лучше всего спать, – пояснил пес, поскреб лапой шкуру и побрел обратно к себе в конуру, надежное тепло которой в непогоду обретало особую ценность.

Ху в ответ даже не шелохнулся, лишь коротким зевком показал, что согласен с мнением Мацко; потом он прикрыл глаза и почти в тот же миг погрузился в сон, а для филина это значило вырваться на волю. Ху не знал, что такое счастье, лишь сон делал его почти счастливым: исчезали камышовые стены, исчезала дверца хижины, и плененная птица могла лететь, куда ей угодно, в безграничье мечты и воли. Что чувствовал тогда филин, откуда приходили к нему эти сны, никому неведомо. Но сны Ху не всегда ограничивались впечатлениями его собственной жизни, инстинкт приводил в сон опыт его многочисленных предков, картины охоты и дальнего лета, дремля, Ху видел необозримые просторы, когда-то подвластные его родичам.

Но каждый сон обязательно начинался с пещеры в отвесной базальтовой стене, где их, птенцов, было трое; взрослые филины попеременно таскали им добычу, а птенцы ели, ели и, казалось, могли есть без конца.

Но потом вдруг Ху видел себя одиноким. Уже взрослым, а не птенцом. Будто сидит он на выступе пещеры и ждет, когда стемнеет, потому что солнце лишь только сейчас скрылось за дальней излучиной большой реки. Он ждет наступления темноты, когда станет властителем всей округи, единственным властелином, потому – и филин Ху это ясно чувствует, – что никто не видит и не слышит в ночи так, как он.

Ху не знает, что такое пространство и что такое время, оба эти понятия живут лишь в его подсознании, хотя они-то и определяют его существование. Жизнь там, на выступе скалы вполне по нему, он может исполнить все свои желания: отправиться на охоту в большой лес или на камышовый остров, к известняковым скалам или к вороньей колонии; вороны спят, кучно, словно черные шарики, обсев деревья, Ху может схватить любую, ведь среди ночи эти крикливые птицы слепы и беззащитны. Но мясо у них вкусное.

Теперь сон филина глубок, он всецело захвачен картинами воображаемой жизни. Обычно сон филина необыкновенно чуток, но сейчас он всеми своими чувствами ушел в тот другой мир наследственной памяти предков, и там он свободен в выборе, каким видом охоты заняться. После недолгих колебаний Ху выбирает дорогу к реке и там сворачивает в сторону вороньей колонии, однако он не торопится, потому что это охота, а охота требует обстоятельности. Ночь уже вступила в свои права, и можно выбирать себе добычу полакомей.

Напротив реки спит деревня, но у крайнего дома красным светом всматривается в темноту окно-глаз, и Ху сворачивает на огонек, потому что он от природы любопытен и у этого окна подсматривает не впервые. Он и сам не знает, чем притягивает его окно, свет, но филин чувствует, что должен туда слетать, потому что хотя человек – существо таинственное и страшное, но в темноте и человек не видит…

Полет филина нельзя сравнить с полетом ни одной другой птицы: он беззвучен, как стелющийся дым. Во дворе дома сложена большая поленница дров, с нее так удобно заглядывать внутрь жилья и видно, как человек то проходит мимо окна, то возвращается, разговаривает с другим человеком, и в его голосе и движениях скрыта пугающая сила.

Наглядевшись, Ху ощущает неодолимую потребность спешить за добычей, потому что инстинкт внушает ему, что в пещере его ждут подруга и птенцы. Это чувство торопит, и филин взмывает в воздух.

Сон есть сон. И Ху не смущает, что лишь часом раньше у него еще не было ни подруги, ни малышей. Во сне смешивается время и все реальное.

И кажется Ху, что он плавно скользит над рекой и готов уже повернуть к вороньей колонии, когда замечает в кочкарнике среди мелководья диких уток; утки, видимо, спят или притворяются спящими, что не меняет сути дела. Филин беззвучно снижается, всплеск, вот уже утка забилась в его мощных ногтях.

Вода здесь совсем мелкая. И филину это известно. Но вот утка больше не бьется в его лапах, и, с трудом подняв ее, он летит к пещере. Что за приятное чувство, возвращаться с добычей! Птенцы еще не умеют самостоятельно управляться с едой, но его подруга мигом распотрошит им тушку, и малыши будут сыты.

– У уток очень вкусное мясо, – Ху кладет птицу возле гнезда, – ешьте, а я наведаюсь к воронам.

На островке посреди реки стоят большие деревья, это стародавняя воронья колония, где чернеют одно подле другого несколько тысяч гнезд, и столь же давнее место охоты для филинов. Сколько Ху ни таскает отсюда ворон, колония их не уменьшается, а ведь напротив, в расщелине другой скалы, гнездится пара соколов и тоже питается воронами. Но не будь здесь филина и соколов, воронам, пожалуй, и не уместиться всем на одном острове, пришлось бы им тогда основывать еще одну колонию, или же не миновать бы им какой-нибудь из болезней, которые всегда возникают в местах, где чрезмерно скучились слишком расплодившиеся звери или птицы. Природа сохраняет равновесие, и филин Ху со своим семейством, хотя, конечно, он об этом даже не подозревает, есть орудие этого равновесия…

Но Ху всего лишь птица, о подобных вещах он не умеет думать.

На этот раз он даже не выбирает добычу, а просто подхватывает ближайший к нему темный комок и устремляется с ним к берегу и там поедает ворону, так как успел проголодаться.

(Спящий филин делает частые глотательные движения.)

Потом Ху летит обратно к вороньей колонии и подхватывает еще одну из черных птиц, но эту несет домой… После удачной охоты Ху усаживается на выступ скалы у пещеры и зорко всматривается во тьму, в ночи он чувствует себя хорошо и уверенно. Он любит ночь, хотя и не задумывается, что значит любить, но мир ночи – это его мир, в котором он может удовлетворять все свои желания и инстинкты, мир, знакомый, безграничный и вольный.

Ху сидит на выступе; позади, в пещере его семья, он чувствует свое неразрывное целое с нею и не задумывается даже, что ждало бы птенцов, если бы его вдруг не стало. Он есть! Этим исчерпано все… Здесь неожиданно возникает провал, почти боль.

Ху проснулся.

Вокруг него – камышовые стены, проволочная дверца, а около дверцы два человека.

– Послушай-ка, Пишта, говорит тот, что постарше, – а он не болен, твой филин?

– Не думаю…

– Присмотрись, какие у него глаза! Как у больных птиц…

– Вряд ли… Аппетит у него хороший. Наверное, просто спал…

– Завтра возьмем его на охоту?

– Нет, дядя Лаци. Давайте побродим завтра по лесным оврагам… Много лисиц развелось… а может, и кабан попадется…

Позже к хижине наведывается Ферко, со связкой воробьев, а с ним и Мацко, но филин Ху даже не взглянул в их сторону, он тосковал по другому миру, который наяву не хотел возвращаться, а силой его не вернешь.

Но все же филин проглотил двух воробьев прямо с перьями, не утруждая себя раздумьями, где и как их раздобыл Ферко. А ведь на свой способ охоты Ферко мог брать патент, хотя и требовались всего лишь курятник, дверь в курятник, двадцать метров веревки и он сам, Ферко.

Дверь курятника была постоянно открыта, а корыто – полно половы, чтобы куры клевали, когда им вздумается. Но полова с непросеянным зерном засыпалась вовсе не для того, чтобы ее клевали и воробьи тоже… Однако поминутно отгонять их ведь не поставишь специального работника, так что в курятник слетались воробьи со всей округи.

Но на охоту с Ху агроном с Ферко последнее время выбирались редко, и пришлось бы филину жить впроголодь, если бы Ферко не набрел на идею. Он как следует смазал дверь в курятник, к ручке ее привязал веревку и стал выжидать момента, пока к корытцу с кормом слетится побольше воробьев. Тогда он потянул за веревку, дверь захлопнулась, и воробьи оказались в курятнике точно в клетке.

Ферко, однако, был человек умеренный и дальновидный. Своей тяжелой видавшей виды меховой шапкой он прихлопнул штук пять, а остальных птах выпустил на свободу: ведь и завтра тоже понадобятся воробьи, и послезавтра, потому что, как говорит пословица, дней всегда больше, чем колбасы.

Воробьи, отпущенные на свободу, не извлекали для себя никакого урока.

Шапка Ферко хлопает уже вторую неделю, а воробьи все еще не набрались ума, число их не убывает, а Ху каждый день лакомится их мясом. Правда, филину куда больше нравятся те вороны, которых он ловит в снах-грезах.

Потом опустился туман. К рассвету он сгустился и стал припахивать дымом.

Затем тишину разогнал утренний колокольный звон.

– Доброе утро, дядя Ферко! Ну, что вы скажете, туман-то каков!

– Да что тут скажешь… Может распогодится.

– Оно, конечно… Может, на горе и нет тумана.

– Может, и так, – согласился Ферко. – А если не развиднеется, выедем чуть позже. Разведай-ка, парень, как там дела на кухне, если все готово, можно грузить припасы в дорогу.

Когда Помози – основательно нагруженный – показался из дома, на улице как будто бы прояснело, и даже можно было простым глазом приметить неуверенное колыхание тумана, неуклонно тянувшего к югу, но зато воздух стал вроде бы холоднее.

– Сегодня навряд ли потеплеет… – Ферко втянул в себя воздух. – Ветер держится, хотя и не очень сильный, но постоянный… Чем это от тебя попахивает, Йошка?

– Господин аптекарь поднес рюмочку.

Ферко задумался.

– А что, полость – укрыть гостя, ты прихватил?

– На то кучер есть, он хозяин… – ухмыльнулся Йошка.

Ферко зашел в дом, вынес оттуда полость, и теперь от него тоже попахивало, как и от Йошки.

– Тебе из зеленой бутылки досталось?

– Из нее. Такая пузатая…

– Крепка, – одобрительно кивнул Ферко, у господина аптекаря свой рецепт. Ну, укладывай снедь да и пора запрягать.

К тому времени посветлело еще заметнее, и видно было, как ветер гонит к югу клубы тумана. И когда повозка тарахтела вдоль улицы, уже ясно проступали трубы, но у железнодорожного переезда кони едва не наткнулись на опущенный шлагбаум.

Ферко растерялся от собственной неосмотрительности, хотя агроном и сказал-то всего:

– Не стоит спешить, Ферко…

– У земли туман пока еще очень плотный…

Затем дорога, вроде бы неприметно петляя, но неуклонно стала забирать вверх, с высотой видимость становилась все лучше. Седоки ехали молча, каждый словно бы нес в себе предутреннее безмолвие ночи.

Но вот туман постепенно рассеялся, и с неба ударило солнце.

– Поглядите-ка вниз, дядя Лаци! – обернулся назад агроном.

Села, скрытого густой белой завесой, совсем не было видно.

– Понять не могу, отчего это деревни всегда ютятся в долинах…

– На ровном месте человеку легче ходить, и строить удобнее, легче рыть колодцы, опять же за холмом – и затишье от ветра, да и сам человек, и скотина, и груженая повозка к дому легче бежит под уклон.

– Вон там, у лесного мыска, остановимся, Ферко.

– Хорошо. Да там никак дядюшка Райци.

Повозка остановилась. Из-за кустов к ней вышел невысокий седой человек с ружьем, он поднял шляпу, приветствуя всех прибывших, но сам при этом глаз не сводил с аптекаря, и во взгляде его светилась улыбка.

– Доброе утро, дядюшка Райци, – улыбнулся ему аптекарь. – Каждый раз сердце радуется, как вас завижу…

– А правда ведь, – подумал про себя агроном, – с той минуты, как дядя Лаци приехал, сейчас он первый раз от души улыбается.

Оба старика дружески обнялись.

Потом оглядели друг друга с теплой лукавой приязнью старых людей, с тем взаиморасположением, которое рождают лишь долгие, прожитые бок о бок годы, и для выражения которого слова не нужны.

– Дядя Райци, – не утерпел агроном, – на что нам можно рассчитывать?

– Ну что ж, – вспомнил старик о своих обязанностях, боюсь сглазить, но коль повезет, глядишь, и кабанчика удастся выгнать. Потому-то я и предупредил звонком, чтобы захватили трехстволку.

– Трехстволка с нами.

– Вижу. А зайцев на этом участке немного. Фазаны… может, кулики… но уж зато лисиц погоняем вдоволь. Правда, стрелков нас только трое, придется каждого ставить на верное место.

– А кабаны?

– Кабаны пришли уже сюда, но где залегли, не знаю. Ведь все чащобы одной парой ног не прочешешь. Но если здесь их не захватим, то уж на второй или третьей делянке обязательно на них наткнемся. Помози, проводи господина Ласло к большому буку. А вы, господин агроном, останетесь здесь, у поворота, так и Ферко легче будет вас отыскать после того, как распряжет лошадей. Я же пойду вдоль по склону и, как спущусь до низу, дуну в рог, тогда все разом и выступайте.

Ферко выложил из повозки все необходимое для охоты и погнал в сторону, агроном остался один. Пока люди займут места по разные стороны котловины, минует не меньше четверти часа.

Ферко вернулся красный и вспотевший.

– Что ты носишься как угорелый, неровен час, еще застудишься…

– Опоздать боялся…

– А стаканчики не забыл?

Ферко развязал шнурок сумки, достал бутылку палинки и подал хозяину стаканчик.

– Угостись и ты заодно!

– Благодарствую! Теперь-то уж я нипочем не простыну, – встрепенулся Ферко. Мужчины выпили, и каждый засунул стаканчик к себе в карман, чтобы тот был под рукой, когда понадобится.

И тут заиграл рожок загонщика.

– Ну, пошли! – сказал агроном, взял ружье на изготовку и углубился в дубовую рощу. За ним последовал Ферко.

Они не раз уже охотились вместе и договариваться друг с другом, что делать, было им ни и чему. У агронома был зоркий глаз, а у Ферко обостренный слух, и стоило ему уловить малейший шорох слева, как он касался левого плеча агронома, если же шорох шел справа – трогал правое плечо, все это безмолвно, дабы не спугнуть тишины. Так что, хотя Ферко шел без ружья, он имел все основания говорить «мы охотились», «мы стреляли», потому что зверя они действительно брали сообща.

Но пока что в лесу было пусто.

Загонщики шли еще далеко, но все равно приходилось держать ухо востро, ведь гон шел на лису, а лисы знают немало уловок, и не раз им удается перехитрить охотников.

Но вот тишину прервал звук рога, гулко и весело раскатился он далеко по округе, и агроном внезапно подумал, что испытывает дичь при этих чуждых и явно враждебных ей звуках? Боится, помышляет о бегстве? В роще с ветки на ветку перепархивала стайка синиц, а внизу, в долине, предательски заверещала сойка.

– Пожалуй, лиса идет, – прошептал Ферко. – Сойка определенно кого-то углядела…

Агроном только кивнул, молча соглашаясь с Ферко. Сойке, известное дело, стоит только приметить хищницу, как она начинает осыпать ее бранью…

Над лесом, на высоте достижимой дробью, пролетала какая-то длинноклювая птица, но агроном, все мысли которого занимала лиса, промазал, в ответ на выстрел в кустах послышался какой-то шум.

– Лиса кинулась в сторону, – прошептал Ферко. – А кулик летел слишком далеко…

Агроном сердито дернул плечами, потому что Ферко был прав: сойка наверняка давала знать о появлении лисы, а кулик – черт бы его побрал! – действительно шел слишком далеко…

И тут слева неторопливо, почти спокойно хлопнул выстрел.

– Уложил, – высказал Ферко общую с агрономом мысль. Он был уверен в этом: аптекарь был метким стрелком, да и второго выстрела не последовало.

Постепенно лес снова затопила тишина. Дичь, на которую велся гон, затаилась, сосредоточилась на одной цели: осторожно прошмыгнуть между охотниками, поскольку позади нее загонщики подняли шум.

На стрелков неожиданно выскочил заяц, присел и оглянулся, прислушиваясь к шуму и крикам загонщиков.

Ферко покосился на агронома, тот сделал знак: не стоит. Заяц им сейчас не нужен. Зайцев можно будет настрелять после или в другой раз.

Заяц сел и запрядал ушами, словно раскладывал по полочкам, сортируя звуки, идущие с разных сторон.

– Кумекает, что к чему, – прошептал Ферко и улыбнулся добродушно, потому что заяц теперь перестал быть дичью, которую надо выслеживать, стрелять…

Загонщиков все еще не было слышно: агроном приучил своих людей гнать дичь по возможности без лишнего шума, лишь изредка постукивая по стволам деревьев. При таком загоне дичь не пугается, не пускается наутек сломя голову и не взмывает в воздух, а столь же неспешно – в темпе загонщиков – отступает в сторону, куда ее теснят. Фазаны поднимаются на крыло в самый последний момент – уже на опушке леса, а лисы, охваченные кольцом людей, долго рыскают внутри круга, пытаясь как-нибудь прорваться, зайцы, те бегут наугад, не выбирая направления, а кабанов – если поднимут с лежки – слышно издали по вызываемому их тяжелыми телами треску и шуму.

Но пока стояла полная тишина, и лишь иногда доносилось легкое отдаленное постукивание по стволам. Мысли агронома текли вразнобой, и вдруг он подумал: сколь редкостный, благословенный покой господствует в этом припорошенном снегом лесу и какой, должно быть, душераздирающий стон и скрежет стоит на Западе, над полями сражений… едкий запах йода и человеческого пота близ перевязочных пунктов, и мертвые остекленелыми глазами уставились в небо, потому что живые не успевают хоронить их.

По тишине, царившей в лесу, можно было подумать, что нет в нем ни людей, ни дичи. Ветви деревьев по временам беззвучно роняли снег; небо, хотя тонкая пленка облаков и закрывала солнце, было светлым, в низинах недвижно лежал туман, и отдаленное карканье вороны столь полно вписывалось в общий покой, что не трогало слуха.

Но вдруг за кустами негромко хрустнул сучок и агроном почти непроизвольно повернул дуло ружья на звук. Ферко стоял, как камень. Кусты шевельнулись, сквозь ветки просунулась бурая морда крупного кабана.

Ружье медленно повернулось, замерло, и тишину разорвал резкий, сухой щелчок.

– Наповал, – прошептал Ферко, а агроном перезарядил ружье.

Приближаясь с долины, неумолчно трещала сойка, вновь пронеслись синицы, и следом из низины глухо ударил выстрел дядюшки Райци.

Но вот из лесу показались загонщики.

– Взгляни, Ферко, что там с кабаном, – сказал агроном.

– Уложили наповал, – уверенно кивнул Ферко и стал продираться сквозь кусты. – Да вот, извольте взглянуть сами!

Подошли загонщики.

– Есть что?

– Сейчас проверим! – скупо бросил им агроном, и, когда они всем скопом продрались сквозь кусты, загонщик постарше снял шапку.

– Разрази меня гром!.. Да ведь это секач, центнера полтора в нем будет… никак не меньше.

– С самой осени повадились они ходить в кукурузу…

– Эй, ребята, а ну, подсоби! – кликнул старший загонщик тех, что еще только подходили, – втроем нам его с места не сдвинуть!

– Ну и здоровяк!

Загонщики подняли секача; пуля угодила ему под самое ухо, и от выстрела тот даже не дернулся – пал, как подкошенный.

– Нагулял он жирка… – ахнул один парнишка.

– Вот бы тебе таким быть, Пишта…

– Кто знает, может любушке тогда нравиться не будет, – подхватил шутку другой загонщик.

Тут подошел аптекарь в сопровождении Йошки и почтительно приподнял шляпу, поздравляя удачливого охотника.

– Рад за вас! А мы подстрелили лису и еще видели кулика, но далеко.

– От меня он тоже шел далековато, – вот я и промахнулся, – признался агроном.

Подоспел запыхавшийся Райци.

– Вот это добыча! – одобрительно крякнул он, осмотрев секача. – Еще несколько кабанов было в загоне, теперь они перешли на Горелую вырубку. Но одного подсвинка я сшиб. Шандор, – обратился он к пареньку-загонщику, – дуй живо в усадьбу, пусть дядя Варга отрядит повозку. Мы сделаем еще один гон. Время еще есть. А после погрузим кабанов на повозку. – Райци присел на складной охотничий стул. – Загонщикам придется сделать изрядный крюк. Лайош, – окликнул он одного из загонщиков, – вот тебе рог, дашь нам знать, когда двинетесь.

Загонщики скрылись, охотники не спеша расселись в кружок и заговорили вполголоса.

– Помози, – давал указания Райци, – поставь господина аптекаря около старой груши. Гон направят как раз туда. А вы, господин агроном, останетесь здесь, на своем прежнем месте, а я тоже вернусь туда, где стоял. Думал я расставить всех по-другому, да ветер повернул.

Ферко послюнявил палец и поднял в воздух.

– Северный… значит, ждать снега…

– Ну, пора и расходиться по местам, – поднялся Райци; агроном с Ферко снова остались одни.

В воздухе замельтешил редкий снег. Вскоре вдалеке заслышался охотничий рог.

Агроном огляделся: теперь гон шел с другой стороны, и ветер дул тоже оттуда, прямо в лицо охотникам, под напором его шелестел, шептался лес.

– Не спуститься ли пониже?

– Все равно, – Ферко пожал плечами. – Двадцать шагов туда или сюда – невелика разница, но, пожалуй, ниже будет потише, вон у тех кустов можжевельника… Но уж если опять на нас выскочит заяц, сделайте милость, не упустите. Почтмейстер интересовался, правда ли, что мы собираемся на охоту… да и начальник станции любопытствовал…

Гон был длинный и охотники еще не ждали зверя, как вдруг за кустами можжевельника мелькнуло что-то пламенно-рыжеватое и исчезло.

Охотники на миг оцепенели.

Уж не померещилось ли? Вокруг – никого, только ветер свободно гулял по склону холма, да не переставая кричала сойка.

Потом ружье агронома плавно повернулось в ту сторону, где снова мелькнуло что-то рыжее и грянул выстрел.

– Чисто сработано! – шепнул Ферко. – А мясо можно отдать почтмейстеру.

– Попал я?

– Видел только, как белое мелькнуло брюхо, когда она кувыркнулась от выстрела. Точно, лиса, и не маленькая… Может, лис.

И снова – тишина! Только дубы своим неумолчным шелестом будто хотели загладить, заставить забыть резкий хлопок выстрела, и вдруг из кустов на поляну выбежал заяц и в то же мгновение, сраженный, покатился кубарем.

– А этот кому же пойдет? Начальнику станции или почтмейстеру? – ухмыльнулся Ферко.

В стороне за кустами послышался треск поднятого на крыло фазана.

– Курочка, – сказал Ферко и тотчас же перебил себя: – Заяц!

Заяц пересекал просеку, когда дробь достала его, а всполошенная фазанья курочка пронеслась над самыми головами людей, которые в любом случае не тронули бы ее.

– Заяц – кому?

– Ветеринару!

– Ну, тогда больше не посылайте меня на почту… – усмехнулся Ферко.

Оба рассмеялись, хоть и беззвучно, а там, где смех, туда напрашивается и удача.

Косой полет низко над кронами деревьев – и почти к ногам охотников на толстый слой жухлой листвы присел кулик.

Агроном и Ферко залюбовались птицей: блестящие капельки-глазки, дивные, густые, отливающие всеми оттенками коричневого перья.

Кулик, завидя рядом охотников, тоже уставился на людей.

Агроном опустил ружье и махнул рукой.

– Лети себе, птица…

И кулик послушно вспорхнул.

– С такой близи все равно нельзя стрелять: дробь разбила бы птицу вдребезги, – оправдываясь, обернулся агроном к Ферко…

– Конечно, – согласился тот коротко.

Затем прогремел дуплет с той стороны, где стоял Райци, и почти сразу вслед за ним разрядил оба ствола аптекарь.

– Заяц! – горячим шепотом обдал Ферко, и когда третий косой замер, уложенный метким выстрелом, добавил чуть ли не просительно: – Ну этого-то почтмейстеру, ладно?

– Ладно, улыбнулся агроном, – но теперь моли бога, чтоб и начальнику станции тоже перепало!

– Так ведь и другие тоже с добычей… – начал было Ферко, но вдруг разом замер и едва слышно выдохнул: – Кабаны… пока еще далеко…

Потекли минуты напряженного ожидания; кабаны, судя по всему, взяли в сторону. И тотчас же с места, где стоял аптекарь, донесся резкий хлопок выстрела.

– Свернули, куда надо…

Затем послышался треск сучьев: кабаны, проламывались через чащу, но стрелять в них от агронома было нельзя.

Зато торопливо, один за другим, дважды выстрелил Райци…

А вскоре из-за кустов показался и первый загонщик.

– Ну, как тут у вас?

– Три зайца и одна лиса, вон там, в кустах. А как остальные?

– Мы разбрелись. Такие чащобы в этой котловине…

Затем послышался скрип повозки, где-то близко переговаривались между собой загонщики, которые вышли на аптекаря; они принесли здорового подсвинка и лису.

Сам Райци нес двух зайцев.

– Ну, и слава богу, – сказал Ферко, – вот и господин аптекарь тоже с удачей… а то, по всем приметам, охотиться нам придется недолго.

– Может, еще распогодится… – взглянул на небо аптекарь.

Агроном задумался, присматриваясь к редким снежинкам.

– А вы как думаете, дядя Райци?

– По-моему, особенно далеко заходить не следует.

– Прочешем лес на Красном холме?

– Да, я тоже так думал. Постреляем еще и по дороге домой: зайцев да фазанов, но, если повезет, и на лису можем наскочить.

Охотники сложили добычу в повозку.

– У выезда на дорогу остановитесь, – распорядился агроном, – от верхнего поворота пойдем напрямик через пашню…

Повозка с тарахтением отъехала, а люди еще какое-то время бродили по лесу в надежде наткнуться на дичь.

Ветер все усиливался, редкие снежинки теперь неизменно тянулись и югу, и охотники, защищая лицо, подняли воротники.

– Снегопаду стоит только начать, – заметил кто-то, – а там уж не остановишь…

– Нужен снег для посевов.

– Нужен, да только в меру…

Когда вышли на дорогу вдоль пашни, агроном отослал Ферко.

– Запрягай, Ферко, и подожди нас возле второй повозки, что с дичью. Дядя Райци, загонщикам лучше спуститься в долину. Будет добычливее, если теснить зверя от низа. Вы встанете на повороте к усадьбе, дядя Лаци – в центре, Йошка укажет, где, а я выберу местечко по ту сторону.

Райци вынул из сумки небольшой охотничий рожок и передал его старому загонщику.

– Дадите знать, когда стронете зверя.

Загонщики заторопились вниз, к долине, а охотники прямиком через пашню направились и лесу.

– Это поле я сам пахал, – похвастался Помози, – правда, пахота неглубокая, не на полный лемех, камня уж больно много…

– Для ячменя в самый раз, – возразил агроном, – а после пойдет под клевер.

– Не плохая будет пашня после дождичка, – заметил Райци.

– Вот и напрасно, выходит, леса здесь повырубили, – буркнул лесничий, и агроном согласился с ним:

– Вы правы, дядя Райци. Во многих местах жаль было; но в старину люди жили, не заглядывая наперед. На вырубках год-другой земля родила и пшеницу, и кукурузу, а потом дожди вымывали из почвы перегной, и начинались охи да стоны. Земля под рукой, а удобрений нехватка, значит и урожая не получить. Искусственными удобрениями полностью не заменишь навоз из хлевов… Но и столько кормов запасти я не в силах, чтобы еще больше увеличить поголовье скота… Ну, тут я с вами расстанусь, – чуть позже сказал агроном. – Дядя Райци, поставьте нашего гостя в центре, у межевого столба.

– Я и сам так прикидывал. Когда отстреляемся, я уже не возвращусь сюда, а спущусь к нижней дороге, а оттуда прямым путем к дому. Пожалуй, пора поторапливаться…

– Да, самое время. Если добудем что, я потом сообщу. До свидания!

Агроном стал забирать влево, а аптекарь и лесничий взяли правее, но когда охотники добрались до места, ветер уже вовсю разгулялся по лесу, а снег засыпал ровный, мелкий и сухой, как крупа, прибивая траву и барабаня по побуревшим листьям дуба.

«Если и стронем какую дичь, то одна надежда, что удастся ее увидеть, – подумал агроном. – Услышать зверя за этим постоянным шорохом невозможно».

Но зверя не было. Наконец, долетел до охотников едва слышимый за порывами ветра звук рога.

«Если выскочит заяц и я его подстрелю, отдам Йошке, – думал агроном, – а то, может статься, до самого рождества и не выберешься больше на охоту. Ферко тоже надо чего-нибудь дать из добычи; как известно, Ферко не ест зайчатины, говорит, зайцы сродни крысам, и он ими брезгует. И он сам, и все его семейство…»

Ружье дернулось в руках агронома, но поздно: лиса уже заметила размечтавшегося охотника и была такова.

– А, черт, – выругался с досадой агроном. Но тут маленькая фазанья курочка опустилась возле самых ног охотника и, заметив человека, припала к земле, испуганно моргая.

– Лети себе, глупая, и живи сто лет! – но не успел агроном докончить напутствие, как в кустах мелькнул пестрый фазан-петух и мигом исчез. Теперь уже было слышно, как шли загонщики.

Из-за кустов хлопнул выстрел, с той стороны, где стоял аптекарь, и вскинув голову, агроном увидел, как из чащи выпорхнула крупная серая птица. Теперь агроном не зевал: меткий выстрел и птица, кувыркнувшись в воздухе, упала на присыпанную снегом пашню.

«Ястреб! – удовлетворенно кивнул агроном. – Лишний десяток фазанов останется жить на будущий год».

Снова послышались выстрелы – это стрелял аптекарь. И вдруг на пашню выскочил заяц и опрометью кинулся вниз, по холму, но меткая пуля агронома уложила его.

«Ну вот, и Йошке кое-что перепало».

Показались загонщики.

Из-за кустов, возле которых стоял агроном, вынырнул молодой паренек.

– Покричи остальным, сынок, кто выйдет на поле; пусть идут по домам. Дядюшка Варга выпишет поденную плату.

– Слушаюсь!

Паренек исчез, и вскоре у опушки леса послышался его крик: мальчишка сзывал остальных загонщиков. Агроном же двинулся и дороге. Он подобрал ястреба, зайца и, когда вышел на дорогу, услышал перестук колес: приближались повозки.

Ветер теперь завывал вовсю, а снег сыпал уже не крупой, а мокрыми большими хлопьями.

В селе ветер ощущался не так сильно.

– Дядя Лаци, я сойду у конторы. Узнаю только, что нового в хозяйстве, и мигом домой. Йошка, один заяц – твой. Остальным распорядится Ферко.

– Благодарю вас, все будет исполнено…

Агроном пошел в контору, где его встретила девушка-уборщица.

– Что нового, Маришка?

– Вам звонили, господин агроном, сначала с верхней усадьбы, а потом господин секретарь сельской управы.

– Что-нибудь срочное?

– Ничего не велели передать…

– Тогда вызови усадьбу…

– Что хотел господин секретарь сельской управы?

– Ничего не сказал, только просил позвонить.

Агроном перешел к другому аппарату.

– Слушаю.

В трубке послышалось дыхание секретаря.

– Я думал сначала зайти к тебе, но можно и по телефону, это уже не секрет: Йошку Помози забирают в армию.

– Но ведь он тракторист… есть льготы…

– К сожалению, сейчас им нужны именно трактористы и молодого возраста.

– Провались они…

– Я сказал то же самое, но наш приятель объяснил, что полковник выделил самых молодых.

– Неужели ничего нельзя сделать?!

– Ты сам знаешь, я бы сделал, если бы можно было…

– Ну, тогда до свидания!

Снег сыпал без перерыва двое суток. Затаилось, замерло все живое, придвинулось ближе к селу. С голых заснеженных полей к околице слетелись вороны, а синицы только что не барабанили клювами по стеклу, выпрашивая корм.