Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Агроном, бывший в очень плохом настроении, – один из волов как раз в этот день сломал ногу – встретил его без обычной приветливости.

– Здравствуй, – обернулся он к появившемуся в дверях секретарю сельской управы. – Ну, заходи!

– И это называется вежливым обхождением, – рассмеялся секретарь. – Не осталось у тебя виноградной палинки? Помнится, прошлый раз она мне пришлась по вкусу.

– Нет.

– Ну тогда я подожду садиться, пока ты не прочитаешь одно письмецо, и тогда, готов спорить, еще и палинка найдется.

– Давай сюда твое письмо, – и агроном протянул руку.

Когда агроном прочел письмо и сообразил, что речь идет о Йошке Помози, он только руками всплеснул.

– Ну, ты и молодец! Господин секретарь… господин капитан… мой друг и повелитель, извольте сюда, на диван, тут помягче… Чем позволите вас угостить, какой палинки желаете?

– Вот это, я понимаю, прием, какой положено оказывать старому солдату!

– Так что же ты молчал до сих пор!

– Не хотел обнадеживать прежде времени. Ведь я этого Хетхати только понаслышке знаю… Зато фельдфебель Палинкаш когда-то служил под моим началом. Однако главное, что Йошке не нужна была никакая протекция, он сам умеет постоять за себя.

Агроном наполнил стопки, и приятели чокнулись.

– За твое здоровье, Карой! За здоровье Хетхати и фельдфебеля Палинкаша…

– За здоровье нашего Йошки и дядюшки Лаци! Старик плюхнется на свои склянки от удивления, когда увидит Йошку, да и Йошка не знает, что дядюшка Лаци-аптекарь в Доромбоше.

– Наконец-то хоть что-то хорошее, друг Карой, а то очень уж беспросветной стала жизнь…

– Что ж, надо спасать то, что можно еще спасти.

Друзья погрузились каждый в свои невеселые мысли.

А погода повернула к теплу. Гладкая прежде поверхность льда покрылась рубцами и трещинами, снег подтаивал, а в полдень – под голубиное воркование – с крыш падала капель. Даже у воробьев прорезался, пусть безыскусный, но радостный голос, и одновременно замолк жалобный посвист синиц, теперь они больше не страдали от холода, а промерзшая кора деревьев стала рыхлее, птицы теперь легче угадывали потаенные места, где укрылись жуки-древоточцы и другие насекомые, и уже не так голодали.

Мацко не часто теперь наведывался к Ху, не считая, конечно, тех случаев, когда пес сопровождал Ферко, бывал там, так сказать, по долгу службы. Дело в том, что Ху все меньше отличался приветливостью: он перестал видеть сны, а поскольку подлинной жизнью он считал ту, что приносили сновидения, – прекрасную и свободную жизнь ночного охотника, – то существование в неволе хижины представлялось филину тем ужаснее.

Но Ферко пес сопровождал повсюду, усматривая в этом свои собачьи обязанности, а за пренебрежение ими Ферко мог бы и упрекнуть при случае…

Конечно, не грубо, Ферко никогда не кричал на собаку, но Ферко вполне мог сказать: «Вот что, оказывается, старый пес бережет обувку…» – а это Мацко было бы очень неприятно. Конечно, в словаре Мацко не существовало таких выражений, как «беречь обувку», но укор в человеческом голосе он схватывал очень остро, и тогда его охватывало чувство вины: голова его поникала, а хвост ходил опахалом в знак того, что пес просит прощения.

Нет, Мацко недаром предан хозяину всей душой: вот и сегодня в доме у Ферко резали свинью, и Мацко мог объедаться в волю, что он и сделал. И хоть пиршество продолжалось недолго, Мацко наелся так, что его даже затошнило, и он убрался в свою конуру – переваривать.

Но под вечер Мацко захотелось поразмяться, и он отправился навестить филина, несмотря на то, что последнее время Ху пребывал в дурном настроении: с Мацко бесполезно было говорить о той, другой жизни, которую дарили ему сны и которая часто казалось ему более реальной, чем жизнь в неволе. Мацко в тех немногих случаях, когда Ху пытался рассказать ему об этой столь сладкой для него жизни помахивал хвостом в знак одобрения, – конечно же, его друг вправе пофантазировать, – но многого не понимал. Поэтому весь вид Мацко говорил филину: да, возможно все это когда-то и было, но сейчас Ху находится в хижине… а тот, другой мир… впрочем, с ним, Мацко, такое тоже бывает, иногда он во сне снова становится щенком, и мать кормит его… Но Мацко известно: та жизнь исчезает, как только откроешь глаза.

– Глупый ты пес, – недовольно нахохлился огромный филин, – дело не в том, что я сплю… а то важно, что я переношусь в лес, я живу там вместе со своей подругой и птенцами… иной раз приношу им ворону или другую добычу… вижу, на и другие птицы и звери живут в лесу…

Мацко в таких случаях понуро свешивает голову:

– Да, да… – всем своим видом отвечает он другу, – если ты видел, значит, все так… но согласись, мудрый Ху, сейчас ты находишься в большой конуре, которую построили для тебя люди…

В ответ филин плотно складывает крылья и закрывает глаза, что на языке всех вольных существ означает одно: «Ступай прочь, меня нет для тебя…»

Мацко в растерянности, какое-то время ждет, может быть филин перестанет сердиться, затем по-собачьи громко вздыхает, чувствуя, как внутри улеглись остатки пиршества, и не спеша бредет к своей конуре. Смеркается, но до ночного бдения можно еще урвать час-другой для сна.

Сумерки поначалу затаиваются в глубине оврага и по лесным чащобам, потом густой мрак разом затопляет всю окрестность, потому что луна еще не взошла, а холодно мерцающие звезды не дают света.

Ху чистит перья, в этот час между днем и ночью он по-настоящему один и чувствует себя свободнее. Стих ветер, и теперь филин ощущает себя почти вольной птицей: его удивительный слух раздвигает стены хижины, он слышит не только бой часов на башне, но и сонную возню поросенка в хлеву, частое дыхание соседской собаки, обегавшей все дворы, слышит, как ссорятся воробьи за место в копне соломы.

Слышит филин и как Ферко снует из дома во двор и обратно, постукивание лошадиных копыт в конюшне, гулкие шаги одиноких прохожих.

«Как глуп этот пес, – думает филин, – не может представить себе, что он, Ху, прикрыв глаза, по правде охотится в том, другом, вольном мире».

– Что есть, от того никуда не денешься, – думал Ху, – пес попросту глуп, потому что и он, и предки его с давних пор кормятся около человека, – и филин повернулся спиной к проволочной дверце клетки, словно хотел забыть о ее существовании. – Пройдет это, пройдет, – с тоской и надеждой подумал он и заухал:

– У-ху, у-ху-у-у!..

На подпорку старой сливы уселась домовая сычиха, восхищенная голосом Ху, и весело затараторила:

– Ку-у-вик-к, куу-викк… король ночи, а вот и я. Разве ты не можешь покинуть гнездо?

Ху слетел на пол хижины, к двери, встряхнулся и трижды прищелкнул клювом.

– Ку-викк, ты говоришь, что можешь выходить из хижины, когда пожелаешь? Не сердись, я не совсем тебя понимаю…

Ху вновь задорно защелкал клювом, и маленькая сычиха почтительно вслушивалась в его речь.

– Ку-вик, как я поняла, ты был дома? На воле? Тогда, пожалуй, ты мог бы убить нас…

Ху на это лишь зашипел, и сообразительная сычиха поняла, что филин смеется.

– Я отнес птенцам большую ворону, а потом закусил лаской… – щелкал Ху.

Сычиха внимательно слушала.

– Бесполезно рассказывать об этом собаке, она не способна понять… Но ты, ты ведь нашего племени…

– Да, – оправила перья сычиха, – я тебя понимаю. Но сейчас я должна торопиться, чтобы обо всем рассказать своему мужу. Ку-вик, до встречи.

И сычиха, взмыв к небу, скрылась во тьме, а филину Ху стало легче: вот ведь нашлась живая душа, выслушала его со вниманием и, мажется, всему поверила… Ну, а пес и все его племя не слишком понятливы… Неплохой народ, добрый, вот только глупый…

А на колокольне сычиха, даже не успев как следует сложить крылья, рассказывала мужу:

– Король, – торопливо трещала она, – король ночи Ху сам сказал мне, что он иногда бывает на воле… Странное такое рассказывал… Сдается мне, филин немного того… не в своем уме…

Сыч промолчал, затем изрек:

– Все возможно! На всякий случай надо следить за ним в оба.

Ху снова остался в одиночестве. Он взлетел на крестовину и принялся думать о сычихе, чье появление оживило наступающую ночь.

Село готовилось погрузиться в сон. Туманная мгла постепенно окутывала дом за домом.

Однако всяких звуков было еще достаточно. То скрипнет дверь, то послышатся чьи-то шаги на улице, то собачий лай.

Погода стояла безветренная, но бледный дым из труб и ясно уловимый запах акации, которой топили печи, относило к западу.

Но позже воздушный поток переменил направление и потянул с юга, и воздух в долине сразу стал заметно теплее и мягче. С веток деревьев сползли снежные шапки, высокий сугроб, навьюженный вдоль оврага, огруз и рухнул в ручей, осели холмики возле кротовых нор.

– Ветер с юга, ветер с юга! Уходят зима, вьюга!

– Ш-ш-ш! – вмешался осторожный ручей. – Напрасно вы вслух заговорили о зиме. Услышит она и назло повернет обратно.

– Я ведь только спросил, – испуганно шепнул камыш. – Нам, камышам, хорошо известно, что госпожа Зима всегда поступает так, как ей заблагорассудится.

– И на нее управа найдется, – проскрипела старая ива. – Пусть только южный ветер дует подольше, несладко тогда придется матушке Зиме! В сапогах у нее будет хлюпать от слякоти, знаменитую белую шубу в момент сдует южный ветер, как мальчишки сдувают пух с одуванчика. Правда, мальчишки эти режут мои молодые побеги и мастерят из них дудки, но я все равно радуюсь ребятне, потому что приметила: как они появятся, значит, пришла весна.

– Весна… – дружно вздохнули метелки камыша и склонили свои шелковистые султаны, как склоняют опаленные боем и обагренные кровью солдаты знамена перед победителем-полководцем.

– Весна! – фыркнула старая лисица на берегу. – Да вам что за дело до весны! Разве известно вам, что значит вырастить восемь, а то и десять детенышей!

– Как не знать! – тотчас всполошилась испуганная фазанья курочка, вовремя заметив опасность. – Как трудно уберечь от вас деток! Ах ты, блошиный рассадник, пожирательница птенцов! – Разгневанная курочка на лету прокричала еще что-то обидное извечному своему врагу, но брань ее подхватил и унес прочь ветер, а лиса – в ней, и правда, было полно блох – почесала шкуру и недовольно чихнула, потому что в нос ей попали разлетевшиеся метелки камыша.

Южный ветер разгулялся вовсю, он слизывал намокший снег, и тот, оседая, шипел от злости. Как известно, бывает еще северный ветер, всегда сухой и резкий, как поджарый и острозубый голодный волк, но ветер с юга дышал широко и свободно, как вздох удовлетворения, и еще он был теплый, теплее самой лучшей перины, которая, как ее ни проветривай, всегда хранит в глубине своей уют и тепло человеческого жилья. Южный ветер никогда не метался, как его одичалый северный сородич, норовя ударить то сверху, то снизу, не выворачивал с корнем деревьев и не рвал с крыш солому, не свистел и не пугал диким воем, не хлестал беспричинно все живое и не бил вслепую по лесу – нет, южный ветер мягко охватывал весь край, и чувствовалось упорство и основательность за его кажущейся неторопливостью, подобной неспешной поступи мирной овечьей отары, которой не требуется пастушьего окрика, она сама знает дорогу.

Но, наверное, и этим ветром тоже управлял какой-то невидимый пастырь, потому что движение его было целенаправленным, подобно движению воды, которая всегда знает, куда ей течь.

Ветер с юга не торопился, он по пути вникал во все мелочи. Этот ветер не завывал, а гудел мягко и гармонично, и было в этом гудении что-то доброе.

– Ау, мостик! – прогудел ветер, ныряя под переплеты и балки. – Как поживаешь, старый приятель? Давненько я к тебе не наведывался…

– И очень жаль! – заплескала под мостом вода, играя разбитыми льдинами. – Очень жаль! Без тебя мне было так тесно подо льдом!

– Ау, всему свое время, вода, – прогудел в ответ ветер. – И потом, я ведь не к тебе обращался! Ты прибываешь быстро и так же быстро спадаешь, и ничто тебе не по нраву. То тебя слишком много, и ты жалуешься на тесноту, а через неделю ты уже вся сбежала и плачешься, что мало тебя. Взбалмошный и шальной у тебя характер, водичка. Оттого я и заговорил не с тобой, а с давним своим приятелем. Он, старый мост, стоит неизменно в любую погоду и тебе указывает верный путь. А без него ты, не зная дороги, металась бы по лугу, как безумная. Э-ой, мостик, как поживаешь, приятель?

– Со мной все в порядке, друг ветер! – прогудели опоры моста. – Рад, что дождался тебя. А то устал уж я от северного ветра. Пора уж растопить лед, что сжимает меня. Одна только вода любит лед, ведь он ее хозяин…

– Скажет тоже, будто лед – мой хозяин! – Забурлила обиженная вода и с треском принялась крошить льдины, а лед, к своей досаде и злобе, все таял и превращался в воду, над которой совсем недавно стоял неумолимым и твердым властелином.

– Ну, мне пора! – прошелестел ветер. – Следи за водой, друг мостик, и не поддавайся ее напору: ты нужен людям, нужен дороге, и еще скажу, в тебе очень нуждается трясогузка, я обогнал ее по пути. Она уже держит путь в долину, чтобы у тебя под бревнышком, как и в прошлые годы, свить гнездо.

Воздух с юга шел и шел теплой плотной массой, и к рассвету белизну полей перечеркнули вкривь и вкось черные колеи дорог, закоричневела живой влагой кора деревьев, а в бороздах пашен посверкивали лужицы талого снега, который пила и пила земля – самая трезвая из всех пьющих.

– Шуму много… толку мало! – просвистела синичка, чего не стерпел старый ворон.

– Кар, кар, дур-рная птаха! – презрительно каркнул ворон. – Спозаранку начинать день с этакой глупости! Как это мало толку от южного ветра и тепла, что он принес? Чем плохо тебе, что сходит снег и природа открывает свои кладовки? Кричишь, растяпа, чтобы ястреб скорее разыскал тебя?

Синичка смущенно умолила, а вспомнив о ястребе, и вовсе перепугалась. Она забилась вглубь куста, потому что под ним проступала земля, но все же корм разыскать было еще трудно. Но южный ветер тянул теплом и окончательно путал все представления о времени года.

Заметно светало, и казалось, что и сам свет принес с собою ветер с юга. В журчании и гулах, медленно, но неотступно землю охватывала оттепель, и во влажном воздухе весь мир стал одурманенно-сонным.

Пес Мацко высунул из конуры свой любопытный нос и довольно фыркнул, потому что снег ему уже порядком успел надоесть за долгую зиму. Он сразу заметил, что на дорожках, с которых Ферко обычно сметал снег, сейчас не то что снега, но даже слякоти почти не осталось. Выйдя из конуры, пес глубоко, свободно вдохнул, набрав полные легкие свежего, влажного воздуха. А ветер, лениво покрутившись по двору, взмыл под самый шпиль колокольни, внутри которой тишину и мрак охраняли потрескавшиеся жалюзи.

Чета сычей, дремавших в своем углу, совсем не обрадовалась сквознякам.

Ветер на минуту замешкался, однако не устоял перед соблазном качнуть веревку колокола.

– Спите? Я всю ночь провел в дороге, и то мне не до сна…

– Это твое дело, ветер, твое дело, – сердито заморгала сычиха, – а наше дело – спать.

– А почему ты не сидишь на гнезде? Я вижу, яйца уже снесены.

– Только не учи нас, приятель! – нахохлился сыч. – У супруги будут еще яички. Вот когда соберем все, тогда моя сычиха и усядется их греть…

– Удачи вам! – снялся с места ветер, вспомнив о собственных многочисленных обязанностях, и, метнувшись через слуховое окно, спустился в сад, где стояла хижина Ху. Конечно, ветер заглянул и внутрь хижины и от удивления даже замер на миг.

– Никак это филин Ху… – прошептал он и, стихнув, прислонился к камышовой стенке.

Ху широко раскрыл глаза, но даже при всей зоркости, какой филинов наделила природа, увидел лишь серые клубы тумана.

– Зато я вижу тебя, Ху, – чуть слышно выдохнул ветер, – вижу и удивляюсь. Твои собратья сейчас далеко на востоке, я встречал их…

– Человек держит меня здесь… чтобы я помогал при охоте…

– В охоте я не очень-то смыслю, но, пожалуй, из этой хижины можно выбраться только мне…

– Ты прав: я в неволе и благодарю тебя, что ты так деликатно коснулся этой темы…

– Я – южный ветер и не люблю, насколько это в моих силах, оставлять после себя тоску или грусть… Мы, южные ветры, не буйствуем и не пытаемся сокрушать основы, да и, признаться, от природы мы несколько толстоваты…

– Вы благодушно медлительные, как медлительны бывают самые большие облака, – распушил перья Ху, – но зато вы много знаете, а кто много знает, тот мало говорит, не правда ли?

Могучий ветер гордо выпятил грудь и с такой силой приналег на камышовую стенку, что та испуганно затрещала.

– Куда ты клонишь, Ху? Я ведь догадываюсь, что ты окольными путями подбираешься к какому-то вопросу. Так говори прямо: что ты хочешь узнать?

– Ты мудр, о ветер, и можешь сказать мне, какой же мир настоящий: тот, в котором я сейчас нахожусь, или тот, куда я порою переношусь во сне?

Ветер стих и, вздохнув, ответил:

– Оба они настоящие, Ху. Оба мира существуют или существовали, но для тебя настоящий тот, где ты сейчас находишься…

– Но может случиться, что я снова увижу крутую скалу, пещеру и реку… не только в снах?

– Возможно, что ты увидишь родные места и наяву, но во сне обязательно, быть может еще сегодня.

Ху закрыл глаза, и то, что он испытывал, человек, пожалуй, назвал бы словом «счастье»; но филин не знал, как определить это блаженное чувство; он долго сидел, смежив веки, а когда снова окинул взглядом камышовую хижину, ветра там уже не было… Только южный ветер умеет так покидать собеседника – абсолютно бесшумно, – но все же после него никогда не остается ощущения пустоты.

Однако Ху не опечалился исчезновением ветра, слишком важны были для него слова ветра, что, быть может, он еще вернется в мир своих грез наяву.

Да и сами люди, по сути говоря, тоже не свободны. Взять, к примеру, рядового Йожефа Помози. Короткое время перед армией он был трактористом, до того – батраком, а еще раньше – полусиротой, батрацким сыном, существование которого определяли строгие рамки бедности и материнских наставлений. Ну а теперь жизнь Йошки Помози расписана по параграфам воинского устава. Параграфами его наказывают и параграфом же поощряют, но ни в коем случае не выходя за рамки воинской дисциплины и солдатского распорядка жизни.

Йошка прошел строевую подготовку и старательно изучил двигатели. Он выделился своими знаниями на экзамене, и из всех его сотоварищей Йошку аттестовали первым, благодаря чему он получил звездочку в петлицу, а это считалось высокой наградой: ведь отныне и впредь он больше не простой солдат Йожеф Помози, а «господин ефрейтор»! Об этом немаловажном факте надлежит помнить каждому рядовому и вытягиваться в струнку, если господин ефрейтор соблаговолит заговорить с подчиненным.

А кроме звездочек Йошка получил назначение в Доромбош и трехдневный отпуск. Узнав о переводе, осчастливленный парень заулыбался и продолжает улыбаться до сих пор, сидя в конторе, где прежде Йошке никогда не предлагали сесть.

Агроном хотел было угостить его палинкой, но Йошка поблагодарил и отказался, сейчас ему как служащему моточастей спиртное категорически запрещено. Так что к палинке ему лучше и не привыкать.

– Ну что ж, твоя правда, Йошка, – соглашается агроном и протягивает парню письмо к аптекарю; тот, конечно же, будет рад встретить Йошку.

– Глядишь, денек-другой и поохотитесь вместе…

Считалось, что огромные бензохранилища находятся в Доромбоше, хотя на самом деле они расположены в нескольких километрах от села.

– Рад, что попал туда?

– Очень рад, господин агроном. У нас в полку говорили, что если кого назначат в Доромбош, того оттуда уж никуда не переведут. Место там строго секретное… А потом, не хотелось бы оставлять мать совсем одну…

– Это верно. Отец твой погиб еще в ту войну, семье пришлось хлебнуть горя. А кроме того, и служба в Доромбоше более ответственная, важная, чем в полку.

– И я так думаю, господин агроном.

Агроном в задумчивости повертел карандаш, потом снова заговорил с Йошкой:

– Зайди к господину Лацаи, секретарю управы и поблагодари его: потому что, хоть ты парень старательный и в технике разбираешься, но это по его просьбе перевели тебя в Доромбош.

– Я так и думал, господин агроном, что кто-то из села замолвил за меня словечко, да и господин лейтенант намекал на чье-то письмо. Но, сказать откровенно, я полагал, что вы сами вмешались, господин агроном.

– Нет, брат, моей тут заслуги нет. Твой подполковник слыхал о господине секретаре, еще когда тот был военным, вот Лацаи и обратился к нему с письмом, но, конечно, и его просьба не решила бы дела, не отличись ты сам при строевой и в учебе на механика…

– Прямо от вас и пойду к господину секретарю, поблагодарю его, – поднялся Йошка.

– Ступай, Йошка, но перед отъездом обязательно зайди ко мне.

И вот Йошка с лицом, мокрым от материнских слез, очутился в поезде.

– Береги себя, сынок, береги, родимый!

– Да ведь говорил же вам, мама, что меня направляют в такое место, где я буду сидеть за баранкой и возить грузы, даже если война разразится, хотя в войну я и не слишком верю.

– Я понимаю, ты меня успокаиваешь…

– Да нет же, матушка, правду говорю!

– Ох, хоть бы так было!

– Могу еще сказать вам, что господин секретарь управы очень мне помог… Ну и я сам, понятное дело, старался…

– Благослови его бог, господина секретаря!

– Правда ваша, матушка. Ну, вот и трогаемся!.. Счастливо оставаться! Я каждую неделю писать буду! Ну, не плачьте, матушка!..

И вот Доромбош. У вокзала стучал мотором небольшой грузовик; как только солдаты побросали свои вещи в кузов и вскарабкались сами, грузовичок тронулся.

Превосходное асфальтовое шоссе сначала вилось среди холмов, незаметно взбираясь все выше.

Сержант занял место в кабине, рядом с шофером, а трое солдат – Йошка, Фери и Шандор – в кузове, где от борта к борту были перекинуты доски-скамьи.

– Я смотрю, шоссе совсем новое, – заметил Йошка.

– Да, его недавно проложили, – кивнул Фери.

– Откуда ты знаешь?

– Это все знают! Ребята в полку из кожи вон лезли, чтобы попасть сюда, но мой отец служил когда-то под началом нашего нынешнего полковника, а кроме того, я – классный шофер. Говорят, кого сюда определили, тут он и состарится…

– Почему? – удивился Шандор.

– А потому, бестолочь, чтобы не проболтался, где расположено бензохранилище… Тебе кто помог сюда перевестись?

– Никто! Просто я – опытный механик…

Грузовик, натужно урча, взбирался по серпантину дороги, то карабкаясь вверх, то огибая пологий склон, пока горы вдруг не расступились, и глубоко внизу, в долине, широкой серебристо-синей лентой заблестела река.

– Красота-то какая! – воскликнул Йошка.

– Летом есть где купаться, – подхватил Шандор.

Грузовик теперь все так же кругами и змейкой спускался в долину. Проскочили окраину небольшого села, затем машина прогрохотала через узкое ущелье и остановилась в какой-то глубокой расщелине, где не было никаких признаков наличия людей. Во всяком случае, так молодым солдатам показалось в первый момент, но, спрыгнув на землю и оглядевшись, они приметили около устья ущелья ворота и несколько небольших окованных железом дверей, ведущих прямо в глубь горы.

– Ждите меня здесь! – крикнул сержант.

Ворота раскрылись, и грузовик поглотила гора. Трое новых друзей остались ждать. Из долины тянуло теплым дыханием весны.

– Для начала недурно, – заметил Шандор, – я всегда говорил, что уж если служить, то только в частях особого назначения…

В отвесной скале открылась дверь, которую без этого даже заметить было невозможно.

– Каршаи!

– Здесь!

– Пройдите и господину полковнику!

– Подумаешь, – пошутил на ходу Шандор, – мне всегда нравилось иметь дело с полковниками, – и скрылся в узком дверном проеме.

– Видимо, нам устраивают нечто вроде проверки, – предположил Фери, – ведь служба тут – дело не простое. Здесь хранится, пожалуй, сто тысяч тонн бензина. Представляешь себе ответственность…

– Да, уж если он взорвется, вся гора на воздух взлетит…

На узкой площадке, где ждали оба наших приятеля, не было видно никакого движения; но вот опять открылась дверь.

– Ференц Хорват!

– Здесь!

– Пройдите!

Йошка остался один. И в обступившей его тишине парню как будто послышался отдаленный гул мотора, но не в воздухе, а глубоко под землей. И где-то очень далеко – приглушенный грохот.

– Взрывают там, что ли?

Йошке доводилось слышать взрывы в шахте; а этот подземный грохот походил на такой взрыв.

– Йожеф Помози! Сюда.

Узкий туннель с цепью тусклых электрических лампочек. Шли минут пять, пока не уперлись в какую-то дверь.

– Постучите и доложите господину полковнику.

– Слушаюсь!

Йошка постучал и на разрешение войти открыл дверь. У порога он вытянулся, щелкнул каблуками и отрапортовал:

– Господин полковник, ефрейтор Йожеф Помози по вашему приказанию прибыл!

Полковник медленно поднял голову, и Йошка подумал, что этот человек или болен или очень устал.

– Помози?

– Так точно, господин полковник.

– Твою солдатскую книжку прислали заранее, и там о тебе говорится только хорошее. Есть ли у тебя знакомые здесь, в округе?

– Господин аптекарь в селе.

– Господин Палоташ? – оживился полковник.

– Так точно. Несколько раз сопровождал его на охоте.

На лице полковника как будто мелькнула улыбка.

– Господин агроном Палоташ, у которого я работал до армии, – племянник господина аптекаря, и потом, – помедлив добавил Йошка, – пожалуй, будет лучше сказать: я привез письмо господину аптекарю. Чтобы не подумали, будто скрываю.

Полковник совсем оживился, он встал из-за стола и, подойдя к Йошке, положил руку на плечо.

– Ты неглупый и честный парень, Помози. Я знаю, что в твоем письме нет никаких секретов, но мне или цензуре приказом положено просматривать все письма, которые отправляют отсюда или посылают сюда.

Йошка развязал рюкзак, вынул оттуда письмо и передал полковнику.

– Пожалуйста.

– Я сам вручу его господину аптекарю.

Йошка промолчал. Раз обещал, значит передаст, даже наверняка передаст, но наверняка и прочтет, что в нем.

Полковник действительно прочитал письмо, правда, он после этого не затребовал сразу машину, чтобы мчать в село, а лишь под вечер поехал в деревню к аптекарю, с которым был в доброй дружбе.

– Заходи, рад тебя видеть, – приветствовал его аптекарь. – А у меня такая крепкая тминная палинка, что на ней хоть самолет взлетит…

– Я на службе, – сдержанно ответил полковник. – У меня к тебе дело, вернее, письмо, – и полковник извлек из кармана конверт.

– Письмо адресовано тебе, но я должен был его вскрыть.

– Почему?

– Его привез тебе один из моих солдат. У нас здесь введена строжайшая цензура.

– О цензуре мне известно, но я не знал, что этим занимаешься ты.

– Письмо привез один из моих солдат. Твой сын сразу бы понял…

– Да не томи ты, полковник, давай о сути!

– Получай… и в следующий раз пусть твой племянник посылает письма по почте; к сожалению, все, что привозят курьер или солдаты, мой долг – прочитать.

– Я вижу, письмо привез Йошка Помози. Но зачем он отдал его тебе?

– Потому что у парня есть ум! На таких, как этот Йошка Помози, держится вся наша армия. Он догадался, что тут действует цензура, а, может, побоялся, как бы я с него голову не снял, если узнаю, что он привез письмо в нашу зону. Вот он и отдал его мне. Кстати, что он за человек, этот Помози?

– Порядочный, неизбалованный малый. Племянник мой тоже к нему благоволит. Он-то и сделал из Помози тракториста. Йошка каждый раз сопровождал меня, когда я наезжал туда охотиться.

– Пожалуй, оставлю его при себе, а то моего егеря придется демобилизовать, зрение у него вконец испортилось.

– С молодым Помози не прогадаешь. Когда прилетят вальдшнепы, будь уверен, он и в незнакомом лесу на лучшее место тебя поведет.

– Мне показалось, кто-то говорил насчет тминной палинки?

– Сейчас принесу, дай только прикинуть, кого угощать, полковника или цензора.

Пес Мацко проводил агронома до садовой калитки, но вел себя сдержанно, обошелся без веселого помахивания хвостом, так как хозяин даже не заговорил с ним. Оставшись один у калитки, Мацко долго еще смотрел вслед агроному.

«Хозяин не в духе, может ему грозит какая-то опасность?»

И пес потянул носом и огляделся по сторонам, точно надеялся где-то поблизости обнаружить причину дурного настроения хозяина, однако сад в сгущающихся сумерках был спокоен. Где-то капало со старой камышовой крыши, слышалось негромкое квохтанье кур, усаживающихся на насест, да иногда – глухой перестук лошадиных копыт из конюшни.

Все эти звуки были для Мацко привычными, мирными и не сулили тревог. Ветер стих, а вместе с ним прекратили свой лепет и тополя у забора. В глубине сада неприметно и нерешительно сбивался туман, но без ветра и он не знал, как ему расстелиться. В соседней конюшне зажгли фонарь, но свет от слабой мигалки едва пробивался сквозь запыленное оконце.

Мацко убедился: жизнь двора идет своим установленным чередом; потом повернул от калитки к дому, но не залез в конуру, а потрусил дальше по садовой дорожке.

«Пойду филина проведаю…» – и пес направился к хижине Ху.

Брел Мацко медленно, выбирая, куда поставить лапу, потому что на садовой дорожке стояли лужи. Перед дверцей хижины пес замер, нерешительно виляя хвостом, потому что не знал, проснулся ли Ху. В хижине было темно, и далеко не сразу псу удалось различить опаловое мерцание глаз филина.

– Я думал, ты еще спишь…

– Нет, мне плохо спалось, тревожно, не знаю и сам, отчего…

– Снег сошел, вся природа меняется, и я тоже ощущаю в крови какое-то беспокойство. Не люблю я этой поры: все в мире течет, кругом лужи, капель, шуба моя отяжелела от влаги, и люди проходит мимо, не погладят и даже слова не бросят…

– Вздумай человек меня погладить, не уберечь бы ему своих глаз!

– Тогда человек убил бы тебя!

– Возможно, но гладить меня человек не будет, потому что боится. Я вижу страх в глазах человека…

– Жаль! Ты никогда не узнаешь, как это приятно, когда головы касается чуткая, теплая рука человека, и голос его тоже ласков, точно гладит тебя. И тогда по всему моему телу разливается тепло…

– Возможно, пес, что тебе это и приятно, ведь ты родился здесь, в конуре, а не в далекой пещере, откуда виден весь мир, и нет у тебя крыльев, что захватывают воздух и несут на простор, до конца которого никто еще не долетал. По законам тех мест, где я родился, ночью вся округа принадлежит нашему племени, для нас нет границ, каждый охотится, где хочет, бьет добычу и ест, когда чувствует голод.

– Я редко бываю голоден, еды мне дают достаточно, хотя вкусный кусок я всегда не прочь проглотить. Например, мясо! Правда, человек в юбке иногда приносит совсем непривычную для собаки еду, и тогда я только смотрю, но не ем. А человек принимается кричать: «Чёрт бы побрал твою привередливость, Мацко, тебе бы пойти в епископы!» Но тронуть меня не решается. Один раз, верно, попробовала стукнуть ручной метлы, но тут я показал ей клыки, и с тех пор она только кричит или выносит из дома кошку Мяу, чтобы позлить меня.