Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

История одного филина

Рассвет еще не пробился у кромки небес, и большая река лениво качала ночной мрак.

Звезды моргали сонно, и набегающие на берег волны откатывались обратно, к глуби реки так беззвучно, что даже самый тихий плеск казался лишним природе в этот немой предрассветный час.

Луна давно скрылась, и потому деревья и скалы не отбрасывали теней, просто весь мир казался погруженным в одну всепоглощающую тень, и лодка в мелком заливе, наполовину вытащенная на песок, была едва различима.

Около лодки копошились два человека, и когда им удалось почти целиком столкнуть ее на воду, старший проговорил:

– Садись, а я подтолкну…

Лодка соскользнула в воду, и тот, что повыше ростом, вскочил в нее.

– Давай я буду грести. Тебе не холодно?

– Немного…

Берег снова стал пуст и безмолвен, и казалось, ждать рассвета напрасно, потому что лодка уносила с собой людей в невидимые, лишь то тут, то там всплескивавшие волны.

Гребец почти беззвучно погружал весла в воду, а мальчик, сидя на носу лодки, раздумывал, стоило ли в третий раз подбивать отца на эту опасную вылазку…

Мальчику было зябко, и он поминутно вздрагивал от холода.

Руки его казались ему сейчас бессильными и безвольными, и он так ни разу и не оглянулся; впрочем, грозные, мрачные скалы все равно было не разглядеть.

Но триста пенгё – деньги немалые… а мрак хорош уже тем, что скрывает и высоту скалы и бездонность пропасти…

Да, это именно он, Янчи, с противоположного берега высмотрел птенцов филина, когда они на рассвете усаживались на выступ перед устьем пещеры и поджидали родителей. Янчи пересчитал: птенцов было трое, что значило – по сотне за каждого…

Таким образом, можно было рассчитывать на триста пенгё, что для крестьянского дома – деньги очень даже большие. Можно, к примеру, продать старую лошадь и купить помоложе, и то еще из остатка на сапоги наберется… Веревка, правда, не новая, но уж если она выдерживает колодезника… Колодезник приходился им дальним родственником, так что мог бы расщедриться и дать новую веревку, но уж коли старая веревка его самого выдерживает, – сказал он, – а в нем все восемьдесят килограмм, то уже выдержит и Янчи, в котором и сорока-то не будет. Пусть не беспокоится.

Однако мальчик был неспокоен. Не сказать, чтобы он боялся, но просто он зяб, и временами его начинал колотить озноб. Потом, когда все останется уже позади, будет хорошо, но сейчас у него на душе кошки скребли… Так же было и в прошлом году, и в позапрошлую вылазку, а ведь тогда он был еще легче.

Янчи снова заставил себя думать о деньгах, о новехоньких, хрустящих сотенных… Ящик, куда они поместят птенцов, давно заготовлен, в нем они на телеге отвезут добычу в аптеку, потому что филинов покупает родственник аптекаря. Отцу поднесут стаканчик палинки, и на обратном пути он будет ехать, весело напевая. Тогда все уже будет хорошо…

Янчи нащупал в кармане электрический фонарик. Лодка мягко, едва заметно, ткнулась носом в песок.

– Мешок не забудь прихватить, – сказал отец.

Петляя по извилинам тропинки, поднимались они вдоль берега, который переходил в отвесную, шестидесятиметровую скалу, а примерно посередине ее высоты чернела пещера – гнездовье крупных филинов. К вершине скалы вел подступ только с обратной, более пологой ее стороны, а уж оттуда, сверху, можно было спуститься к пещере.

Когда отец с сыном добралось до вершины, Янчи присел отдохнуть на плоский камень, а отец надежно укрепил веревку вокруг ствола дикой груши. Управившись с делом, он сел рядом с Янчи.

Вокруг царила глубокая тишина. Звезды померкли, и над рекой закурился беловатый туман.

– Не поздно еще передумать, – нерешительно предложил отец, обычно во всем привыкший распоряжаться. – Я тебя не неволю…

Янчи смолчал, задетый неуверенностью и сомнениями отца. Каждый раз мальчугану приходилось подбивать отца на охоту за молодыми филинами, а после отец все представлял другим так, словно это он один все замыслил. Да и на деньги был скуп.

– Вот, это ловко мы с тобой провернули, – самодовольно сказал он в прошлом году, когда птенцы уже были в мешке, и Янчи неприятно кольнуло это неоправданное чванство.

Словом, что греха таить, возчик Янош Киш-Мадьяр вовсе не был бесстрашным храбрецом и, хотя на свой лад любил сына, не был свободен от обыкновенных человеческих слабостей. Но, впрочем, отец с сыном вполне ладили. Мать Янчи давно умерла, и часть женской работы приходилась на долю мальчика. Иногда к ним наведывалась бабка: сготовить обед, присмотреть за птицей или прибрать в доме. Напрасно уговаривала она сына вновь жениться: Янош Киш-Мадьяр не торопился с женитьбой, находя известные преимущества в положении вдовца, да и сынишка, судя по всему, отнюдь не стремился обзавестись мачехой. Так и жили они с отцом на пару, тихо да мирно, и редко случалось, чтобы – вот как сейчас – мальчик в душе осуждал отца.

Если уж ты отец, так и во всем будь отцом, человеком старшим по уму и характеру, – подумал Янчи в прошлый раз, и эта же мысль пришла ему в голову и сейчас, пока они отдыхали на вершине скалы, круто и грозно обрывающейся к реке.

Правда, замысел – утащить птенцов из пещеры – зародился у Янчи, и на это его никто не подбивал, даже аптекарь, он лишь сказал, что за каждого филина, с которым, как известно, охотятся, любой отвалил бы сотню.

Поначалу отец наотрез отказался добывать филинов, но постепенно возможность заполучить большой куш поколебала крестьянскую душу. Во второй раз он уже легко дал уговорить себя, а сейчас для мальчика было вполне очевидно, что отец просто пытается переложить всю ответственность на сына и был бы глубоко уязвлен, попробуй Янчи сказать, что он передумал спускаться в пещеру, что ему страшно…

Но Янчи не сказал ни слова. В мыслях он уже чувствовал себя висящим над шестидесятиметровую обрывом, и от этой затягивающей глубины заранее подташнивало.

Конечно, птенцов можно было бы вытащить и днем, но тогда поглазеть на редкое зрелище сбежалось бы полдеревни и возможность легко нажиться соблазнила бы и других. И кроме того, густой предрассветный сумрак скрывал пугающую глубь обрыва.

Янчи стиснул зубы.

– Привязали? – срывающимся шепотом спросил он.

– Привязал…

– Ну тогда держите, папа…

– Держу!

Янчи приладил на себе веревочную петлю, сел у края скалы и начал сползать вниз.

– Можно опускать!

Веревка заскользила по выступающим корням дерева и неровностям гребня скалы, а Янош Киш-Мадьяр старший в третий раз поклялся себе, что последний, самый последний раз отпускает сына в этот опасный путь.

– Ну как? – окликнул он.

– Опускайте!

– Ах, чтоб тебя… – испуганно выдохнул отец, чувствуя, как сын всей тяжестью повис на веревке…

Крутая скала поросла кустарником, кое-где попадались выступы, и Янчи цеплялся за что только мог, но все его усилия ненамного ослабляли натяжение веревки. Под ним разверзла зев готовая его поглотить пропасть. Мальчик заставил себя не смотреть вниз, но все же не удержался, глянул и подумал при этом, что если упадет в реку, то, пожалуй, не так уж сильно расшибется.

– Ну где же эта проклятая пещера?!

Веревка вместе с Янчи медленно ползла вниз, и мальчик почувствовал облегчение, когда ноги его коснулись широкого выступа. Он присел на корточки.

– Хватит! – крикнул он отцу и протиснулся через полузасыпанный песком вход. Внутри пещера была просторной, величиной с хорошую комнату. Мальчик присел, прислушиваясь и ударам собственного сердца, которое колотилось так, словно там, в груди, лошадь скакала по горному склону.

Затем он высвободился из веревочной петли, скинул с плеч вместительный мешок и несколько раз судорожно и глубоко вздохнул, после чего встал во весь рост и включил карманный фонарик. И тут в глубине пещеры что-то мелькнуло, и огромное птичье крыло с такой силой ударило мальчика по лицу, что тот едва устоял на ногах…

Затем старый филин скрылся в темноте над рекою.

– Чтоб тебя! – испуганно охнул мальчик. – Хорошо еще, что глаза уцелели! Но тут же Янчи и успокоился, увидев, что теперь в пещере остались одни птенцы. Трое! Значит, я точно их углядел! – обрадовался мальчик и в момент позабыл свои страхи, увидев в углу пещеры растерянно моргающих в свете фонарика трех крупных птенцов. – Трое! Пожалуй, уже и летают… – И, слепя птенцов ярким лучом, Янчи приблизился и ним. – Не бойтесь, глупые, – шептал он, по-одному засовывая в мешок отчаянно сопротивляющихся птенцов, – не бойтесь, никакого вреда вам не будет…

Он туго перехватил горловину мешка, повесил его на шею и перекинул добычу за спину, затем снова приладил петлю и, давая знак отцу, несколько раз дернул веревку; мальчику показалось, что забрезжил рассвет, и все внутри захолодело, когда он снова глянул в пропасть.

– Тащите! – сдавленно крикнул он.

– Обожди чуток…

Веревка дернулась, но не поползла вверх, и Янчи похолодел от страха, он понял: веревка где-то застряла – то ли ее заклинило где-то в расщелине, а может, захлестнуло за корень.

– Попробуй продерни вниз! – крикнул отец, и голос его звучал тоже глухо, словно он задыхался.

Однако вниз веревка пошла свободно, хотя руки мальчика била дрожь, пальцы ходили, как мотовило. Из глубины, от глади реки, донесся какой-то всплеск.

– Тащу! – снова крикнул отец, а мальчик вытянулся во весь рост на краю выступа и задрожал всем телом, когда веревка вдруг натянулась, а после легко зазмеилась вверх.

Но вот веревка снова застряла, и Янчи покрылся холодной испариной. Он уперся ногой в корень какого-то кустика, а рукой ухватился за ветки другого куста, повыше. До верха теперь оставалось всего ничего: отец суетился в каких-нибудь пяти-шести метрах от мальчика.

– Теперь можно подергать!

Отец осторожно потянул на себя веревку, и та опять подалась. Янчи слышал, как отец судорожно втянул в себя воздух, и теперь уже видел его искаженное страхом лицо.

Но веревка послушно шла вверх, и, вскарабкавшись на край обрыва, Янчи рухнул без сил, как подкошенный.

Отец снял с шеи мальчика мешок, затем, бережно подхватив сына под мышки, оттащил подальше от края пропасти и стволу дикой груши. И сам тоже повалился подле сына.

Оба долго лежали молча, затем отец подтянул веревку.

– Взгляни, сынок!

Веревку перепилил какой-то острый выступ, и всего лишь несколько волокон не дали ей оборваться: Янчи в последний момент успел вскарабкаться на вершину.

– Видишь, какая история?

– Вижу, папа. Веревка попалась старая.

– Может, оно и так, – сказал отец и дрожащей рукой указал на пропасть, – но туда, – и голос его сорвался, туда ты больше не сунешься, разрази меня господь! – И глаза его повлажнели.

Несколько успокоившись, отец и сын стали спускаться к берегу, и Янчи теперь опять очень любил отца.

И вот сейчас все три молодых филина жмутся друг к дружке в углу возле печки, а отец и сын Киш-Мадьяр расположились за столом и завтракают. Люди не разговаривают, и филины лишь испуганно хлопают глазищами. Время от времени они опускают длинные ресницы, затем круглый зрачок снова уставляется на окружающее, словно отказываясь верить тому, что видит. Друг на друга птенцы не глядят, и вообще трудно понять, думают ли они о чем-нибудь…

– Может, дать им чего-нибудь поесть? – прерывает молчание отец.

– Они все равно не станут, – отвечает мальчик. – Пока не обвыкнут на новом месте, не возьмут ни кусочка…

– А ведь, небось, голодные…

– Аптекарь говорил, филины по две недели могут обходиться без пищи…

– Ишь ты!

– После они поедят, когда их запрут в сарае. Настреляют им воробьев. И в прошлом году так же было. А там уж приедет родственник аптекаря и заберет всех троих.

– Только пусть прежде выложит денежки, – кивает головой старший Киш-Мадьяр, и оба вновь продолжают трапезу: едят они молча, неторопливо и сосредоточенно, потому что в них еще живы страх и волнение пережитых часов.

А у печки, в закутке, сидят три птенца, и три пары глаз одинаково безучастно отражают окно, а за окном – солнечное небо в редких облачках, и в потаенных мыслях птенцов или, вернее, в мире их смутных чувств живут утраченный дом – пещера, простор и время спокойного чередования дня и ночи.

Меж тем утро вступило в свои права, едва ли можно было почувствовать, что вокруг хижины на окраине села, реки и скалы что-то изменилось. Над лесом в высоте проносились галки, лодка спокойно уткнулась в берег, будто стоит она так, без движения, уже много дней, и волна на реке с ленивым плеском то вбирала в себя, то отбрасывала к берегу плоский луч утреннего солнца; и теперь уж из росистых теней, обсыхая в матово-серую зелень, накатывался знойный день.

Только разверстый зев пещеры на середине обрыва оставался черным, совсем пустым и совсем безмолвным, а ведь именно здесь в предрассветной тишине раздался мучительный крик, от которого замерли все пернатые обитатели скалы, так как их сердца охватили неописуемые ужас и сострадание.

– Человек! – ухнула самка. – Мои детеныши!

Старый филин-отец сидел безмолвно и неподвижно, и лишь глаза его, в который раз, обшаривали всю пещеру – неправдоподобно, необъяснимо опустошенную.

– Вылетели? Ведь они уже немного умели летать… – и взгляд филина снова замер на растерзанных остатках принесенной им вчера дикой утки.

Глаза огромной самки блеснули.

– Человек! Я видела…

Самец взъерошил перья и молча нахохлился. Самка была гораздо крупнее и сильнее его… с такой не поспоришь – в слепой ярости она способна разорвать на клочки даже собственного супруга.

В глубине пещеры стыл забытый зайчонок; старый филин уперся в него взглядом, затем перевел глаза на подругу, как бы говоря:

– Поешь! Еда всегда помогает…

Самка, не взглянув на добычу, проковыляла на выступ и вновь принялась призывно ухать, и от этих ее тоскливых криков будто тенью заволокло пробуждающийся лик скалы.

Дрогнул листвою куст шиповника, смолкли ласточки-береговушки, и лишь старая ворона на вершине скалы прокаркала свое: караул, кр-ража, разве не жалко филинов, да только ведь могли бы еще пожить и дикая утка, и тот козленок, чьи кости до сих пор белеют у входа в пещеру…

Огромная самка проковыляла обратно вглубь пещеры, и, казалось, она услышала дерзость вороны: глаза ее еще более округлились и потемнели от ненависти, она вопросительно взглянула на филина-отца.

– Где гнездо этой Кра?

Филин поправил перья, что на сей раз у него означало неуверенность.

– Там же, где и остальные… да кто знает, какое из многих гнезд – её?

Долину с рекой и скалы все щедрее пригревало солнцем, поднялся рассветный ветер и разметал последние головешки ночи. На гребнях волн неторопливо плыло время; к дикой розе слетелись первые пчелы, и за тихим жужжанием этих маленьких сборщиков меда почти забылся отчаянный предрассветный крик филинов.

Филин-отец уже погрузился в дрему, а самка рванула к себе голову утки и, оторвав ее вместе с шеей, стала жадно глотать.

– И правда, в таких случаях не мешает поесть, – наверно, подумала она и через реку стала всматриваться в противоположный берег, где во дворе своего дома Янчи как раз в это время запрягал лошадей, а затем вместе с отцом поставил на телегу какой-то большой ящик.

– Человек! – подумала старая самка, и гневный страх рос в ее сердце, хотя сейчас ей нечего было бояться этих людей, а о том, что в ящике находятся ее детеныши, она, конечно, не знала.

На Яноше Киш-Мадьяре по случаю выезда были новые сапоги, а на голове Янчи красовалась шляпа, которую он надевал лишь в исключительных случаях. Шляпу украшало фазанье перо, что свидетельствовало о привязанности мальчика ко всему, что родственно лесу: к рыбам, зверям и птицам.

– Брось-ка охапку сена поверх ящика, чтобы люди не любопытствовали попусту…

– Поедем задами, за огородами, – предложил Янчи.

– Конечно!.. А колодезник не проболтается.

Янчи прикрыл ящик сеном и уселся рядом с отцом.

– Можно трогать! – весело крикнул он.

– Слушаюсь, ваша милость! Как прикажете, – шутливо ответил отец, – но смотри у меня: в торгах не продешеви. Три сотенных! Понятно?

– Как не понять! Только примите к сведению, ваш сын – смышленый охотник. Да и аптекарь – не пустой человек. Он свое слово держит.

Телега, негромко поскрипывая в утренней тишине, свернула со двора и, прокатив задворками, остановилась у дома аптекаря. Однако о том, чтобы вступать в торги, не было и речи.

– Выпустите их в сарай, – распорядился аптекарь. – Да хороши ли филины?

– Их трое. Совсем оперились, скоро бы им становиться на крыло.

– Вот и славно, друг Янчи! Выпускайте их, – и аптекарь ударил по рукам со старшим Киш-Мадьяром. – Ну, а вам какой поднести, старый плут?

– Прошлогодней, коли будет на то ваша милость. Той лечебной – на тмине…

– Ладно. Три птицы – значит, и стаканчиков тоже три… Ну и молодец же ты, Янчи!

Аптекарь ненадолго оставил гостей, чтобы принести палинку, а когда вернулся, филины уже сидели в темном, пустом сарае. Они забились в угол, прижавшись друг и дружке, и слепо захлопали глазами, когда аптекарь осветил их карманным фонариком.

– Хороши! – похвалил аптекарь и посмотрел на Янчи, затем перевел взгляд на отца. – А ведь мальчик-то вырос! Как, веревка еще выдерживает?

Янош Киш-Мадьяр опустил глаза, потом взглянул на аптекаря.

– Сегодня поклялся, что это в последний раз. Старая веревка перетерлась о какой-то камень… Я думал, ума решусь со страху…

– Господи, боже правый!

– Истинно говорю, господин аптекарь, в последний раз пошел на такое, хоть я человек и бедный.

– Мне бы и ни к чему их покупать, понимаете… но я прочел в охотничьей газете, что такие филины сейчас идут у любителей по сто двадцать пенгё за штуку, ну и я по столько же заплачу. А теперь выпьем!

– После дела не грех и выпить!

Птенцов оставили в одиночестве. Стихли людские шаги, закрылась дверь, протарахтела, удаляясь, повозка… Птенцы недвижно сидели часами. Их круглые глаза расширились, и страх перед человеком растворился в тиши и мраке сарая. Но ощущение чужой, незнакомой обстановки по-прежнему настораживало, а кроме того птенцы были голодны. Они постепенно привыкли к отдаленным внешним звукам снаружи, и теперь всех троих томило какое-то смутное враждебное ожидание.

В первые мгновения они ужаснулись громадным размерам людей, но затем, когда ничего с ними страшного не случилось, и по отношению к человеку в молодых филинах осталась лишь инстинктивная настороженность.

Родителей больше нет, а человек здесь. Родной пещеры не стало, и теперь они здесь, в этом месте, которое тоже что-то вроде пещеры.

Иногда птенцы посматривали друг на друга, словно бы спрашивая:

– Что с нами будет?

Если бы надо было драться за жизнь, они стали бы драться. Если бы надо было остерегаться, они держались бы настороже, но тут, в полумраке сарая, не было ничего страшного, и драться им тоже было не с кем. Но тогда что же их ждет? Потерю родителей птенцы ощущали остро, что и понятно, хотя само чувство это определялось, пожалуй, и не разумом, а в большей мере привычкой.

Из трех молодых филинов две были самочки, а один самец, оперением несколько темнее других. Да, пожалуй, и посмелее. У филинов – как и вообще у всех хищных птиц – самки бывают крупнее самцов, они более дерзки и сообразительны, но в данном случае преимущества вроде бы были на стороне самца. Сначала он почесался клювом – как делал дома, в пещере, – затем встряхнулся и принялся приводить в порядок помятые перья.

Этим своим поведением филин напоминал человека, который, поборов страх, махнул рукой со словами:

– А, чем черт не шутит! Как-нибудь да выкрутимся!

Конечно, мала вероятность, что филин подумал именно так, но эти его почесывания и охорашивание выдавали внутреннее настроение филина и говорили о том, что слепой страх исчез. Эти громадные и доселе невиданные существа – люди – как будто не желают им зла, раз оставили на сегодня в покое. Ну, а о завтрашнем дне филины не думали, ведь в их взъерошенных головах не было понятия времени, и собственное свое существование они попросту ощущали, не сознавая его умом.

И вдруг все трое окаменели: через разбитое оконце в сарай прыгнула кошка – и враг, и добыча одновременно. Племя Мяу было молодым филинам уже знакомо, птенцы отлично помнили ту вкусную добычу, которую родители иногда приносили им, правда, кошки были всегда уже неподвижны…

Кошка не заметила филинов, спрыгнула на пол и в тот же момент – фш-ш! – громко фыркнула и, до смерти напуганная видом трех страшилищ, взлетела обратно на окно.

– Мяу боится нас… Значит, Мяу можно схватить, – решил самец.

– Нельзя! Наверное, нельзя, – испуганно захлопали глазами самки.

И точно бы в подтверждение их страхов распахнулась дверь, и в сарае появился аптекарь, оживленный, со связкой настрелянных воробьев в руке.

– Ну и красавцы же вы у меня! – И человек бросил филинам воробьев; птенцы отпрянули в угол, и глаза у них снова встревоженно округлились. – Да не бойтесь вы, глупые, никто вас не тронет…

Птенцы испуганно жались друг к дружке, хотя голос человека звучал мягко.

– Человек! – подали бы тревожный сигнал родители, окажись они рядом, но большей помощи даже взрослые филины оказать не могли. В глазах филинов всегда появлялся страх, когда внизу, под обрывом, проплывала лодка и до пещеры долетали громкие голоса людей. В таких случаях птенцам не разрешалось показываться на выступе.

Но этот человек в сарае говорил негромко, он стоял в отдалении и разглядывал птенцов, и только взгляд человека был цепким, упорным – такого и не выдержишь. Но голос звучал не страшно, и в нем не проскальзывало оттенков угрозы, которую птенцы учуяли бы.

Но они все же не шевельнулись.

– Ну что ж, проголодаетесь, съедите, – спокойно сказал человек и тихо вышел.

Филины продолжали сидеть.

Подбитые воробьи – их было пять штук – лежали на прошлогодней соломе и выглядели в точности так, как если бы их принесли птенцам родители. Однако здесь было что-то неладное: родителей нет, а добыча все-таки вот она. Подозрительно…

Правда, родители очень редко приносили в гнездо такую мелюзгу. Даже ворона считалась у них пустяковой добычей, а в основном в когти ночных охотников попадали дикие утки, гуси, фазаны, ежи и даже лисята и зайцы.

Птенцы были немного голодны, но внешне на них это не отражалось, впрочем, по виду их нельзя было бы об этом догадаться, если бы филины не ели целую неделю. Птицы почти никак не выражают своей боли, только в глазах у них появляется какое-то отчаяние перед тем, как погибнуть. Но нашим филинам голодная смерть совсем не грозила, а вид воробьиных тушек даже придал им уверенности: ведь если наступит голод – настоящий, большой, терзающий голод – он придаст им смелости накинуться на воробьев.

Но пока все трое лишь сидели, не шелохнувшись, хотя страх перед окружающим и боязнь незнакомых предметов постепенно рассеивались, и теперь все три пары глаз хлопали успокоенно. Голос человека звучал беззлобно, кошка явно боялась их, полумрак сарая был приятен, а отдаленные звуки деревни ничего не говорили им.

Самец чуть выступил из-под прикрытия яслей и принялся чистить перья, после чего и обе самочки распушили свои шубки, хотя очевидно было, что не подай брат им примера, они бы долго еще сидели, насторожась и нахохлившись.

Ничего страшного не случилось. Тогда самец широко расправил свои крылья и несколько раз похлопал ими в воздухе – не потому, что захотелось полетать, а просто так, повинуясь неосознанному желанию проверить, хорошо ли крылья захватывают воздух; затем филин проковылял еще немного, остановился перед опрокинутой корзиной, придирчиво осмотрел ее и, помогая себе крыльями, вскарабкался на верх корзины. Обе самочки робко следили за каждым его шагом, а когда самец с корзины перескочил на край яслей и оттуда пощелкал клювом, как бы приглашая сестер последовать его примеру, они испуганно захлопали круглыми глазищами.

Поморгали, похлопали, а там и двинулись вслед за братом, сначала одна, за нею другая, и вот, через считанные минуты все три маленьких филина, которые вовсе не были такими крошками, уже сидели на краю яслей. Слово «маленькие» относится больше к их возрасту, потому что сидя каждый птенец был величиною с доброго гуся, а распустив крылья, казался много крупнее.

Теперь птенцы дружно чистили перья, а один из филинов даже зевнул, тем самым давая понять, что человек, пожалуй, и не причинит им зла, а воробьев они совершенно напрасно оставили нетронутыми… впрочем, за ними ведь можно и спуститься…

Так минул этот день, не принеся с собой никаких событий, если не считать того, что кошка снова заглянула в оконце, но на этот раз не посмела спрыгнуть в сарай, и лишь блеск ее глаз выдавал извечную неприязнь и ночным хищникам.

Под вечер человек бросил филинам новую порцию воробьев, однако к птицам не приблизился.

– Смотрите, не подохните от своей привередливости, – произнес человек без всякого гнева и вышел; после него в сарай уже не пришел никто, только в свое время вечер, а за ним ночь.

Птенцы оживились, инстинкт подсказывал им, что ночь – это их время. Они словно бы знали, что мрак подвластен их зрению. Они осмелели: ночная тьма действовала на них возбуждающе.

– Летайте! – побуждали их неясные тени. – Летайте!

Филины, прежде спокойно сидевшие друг подле друга на кромке яслей, теперь завозились, принялись чистить перья, почесываться, вертеть во все стороны взъерошенными головами, а самец храбро спланировал вниз, к воробьям; их тушки выглядели точно так, как будто их принесли родители…

Но притронуться к ним он все же не решился: слишком уж здесь все было чужое… И эта пещера не их прежняя, да и голод пока еще не был настолько силен, чтобы подавить в филине чувство инстинктивной осторожности.

Но, несмотря ни на что, ночь была приятна для филинов, казалось, они предчувствовали, что она породит день, еще более мирный и покойный.

Рассвет лишь много позднее заглянул в покрытые паутиной, с кое-где выбитыми стеклами окна сарая. Пробуждающиеся лучи его разорвали тишину, эту неотъемлемую часть ночи. По улице протарахтела повозка, звякнул колокол, где-то засвистел паровоз и после длительного, надрывного пыхтения скрылся в туннеле бескрайней дали.

Все это были звуки давно знакомые, хотя и не со столь близкого расстояния. Пещеру и скалу от деревни отделяла лишь река, и потому птенцам привычными стали звон раннего колокола, скрип телег и прочие звуки, неотделимые от человека, который внушал им самый большой страх – и когда звонил в колокол, и когда тянул сеть по реке и голос его поднимал всплеск ужаса до самого зева пещеры. В таких случаях не было нужды загонять птенцов в глубь пещеры, их гнал туда страх… правда, взрослые филины еще какое-то время осторожно поглядывали, чем занимается человек, и лишь с восходом солнца отступали в затененную часть пещеры.

Но здесь нет родителей, что очень странно, но вместе с тем со вчерашнего дня у юных филинов росло такое чувство, будто их и не было вовсе.

Родителей нет. Раз пищу не приносят, стало быть, их нет… ведь если бы были, то давно уже примчались бы к детенышам с какой-нибудь птицей, зайцем или другой добычей.

Человек, правда, бросил им каких-то мелких пичужек, но человек – это враг… да и эта пещера пока еще чужая и необжитая. Нет, за столь короткое время человеку не удалось заменить им родителей, да пожалуй, и никогда не удастся, хотя непреложный факт, что воробьи валяются там на полу… Воробьи лежат перед самым носом, но голод пока все еще слабее инстинкта осторожности…

Заря занималась все ярче, и молодые филины вновь взгромоздились на кромку яслей, тесно прижавшись друг и другу. Временами они приоткрывали глаза, но не переставали дремать, пока слуха их не коснулся уже знакомый голос и знакомое дребезжание телеги.

– Я виделся вчера с начальником станции, – донесся голос Киш-Мадьяра, – он обещал поговорить с проводником багажного вагона…

– Ну, тогда, Янчи, везите ящик на станцию! А во всем остальном я полагаюсь на вас. Смотрите, не покалечьте птиц.

Дверь распахнулась, и филины сердито встопорщили перья, отчего стали вдвое больше, точно надутые воздухом.

– Ну, будет вам хорохориться, – миролюбиво заговорил Янчи, – вы и без того у меня загляденье, краше не бывает, только не злиться, это вредит красоте! – с этими словами он подхватил ближайшего филина и сунул его в большой ящик. – Не бойтесь, глупые, ведь говорил я вам, что не случится с вами ничего плохого, – подшучивал мальчик, хотя остальных двух птенцов ему пришлось вытаскивать уже из-под яслей.

В ящике филинам было не то чтоб уж очень тесно, но стенки лишали свободы, и сердчишки птенцов испуганно колотились:

– Уж не убьют ли нас?

Однако филинов никто не трогал. Стук молотка, правда, для тонкого слуха птиц был словно раскат грома, но затем осталось лишь мерное поскрипывание повозки, отчего и теперь было страшно, но все же не так, как впервые.

Птенцы сидели неподвижно и – странным образом – перемещались вместе с ящиком, под разные шумы и страшные человеческие голоса, в которых птичий инстинкт угадывал неволю, страхи, а может, и саму смерть. Мирное поскрипывание телеги оборвалось на вокзале соседнего городка, куда, скрежеща и грохоча сталью, ворвался поезд, подкативший чуть ли не к самой повозке.

От всей этой лавины сверхъестественных, страшных шумов органы чувств у филинов сперва напряглись до предела, а затем отказали напрочь.

– Поднимай ящик, Янчи!

– Вот это страшилища! Двигай их вон туда, в угол!

– А нельзя ли поближе к двери? – попросил Киш-Мадьяр и оглянулся на как раз подошедшего начальника станции.

– Отчего же нельзя? – отозвался начальник. – Дядюшка Лазар, присмотрите в дороге за филинами, птицы дорогие, их везут в зоопарк…

– Послежу, будьте спокойны, господин начальник, – ответил дядюшка Лазар, но все же, когда начальник станции отошел, Киш-Мадьяр, несмотря на слабые протесты проводника, сунул ему в руки бутылочку.

– Это господин аптекарь велел передать вам… а птенцы и впрямь дорогие…

– Господин аптекарь пусть не тревожится, – и проводник засунул бутылку в карман, – под утро в самый раз будет согреться.

– Сливовица! – шепнул Киш-Мадьяр, пока Янчи устанавливал ящик так, чтобы забранная проволокой сторона его пришлась против двери. – Сливовица, – повторил Киш-Мадьяр, – такой, должно быть, только ангелы угощаются, да и то по большим праздникам…

– Сходи, паренек, – поторопил проводник Янчи, – а то сей момент тронемся.

– Ну, счастливого вам пути, – попрощался Янчи с филинами. На миг ему снова припомнился вчерашний рассвет на скале, и он вздрогнул. – Всего вам доброго, птенцы, – думал мальчик, глядя на грохочущий поезд, – ведь я из-за вас едва шею себе не свернул.

* * *

Сад был обширным, и от двора его отделял новенький штакетник. Вдоль ограды тянулась канава – водосток для дождя, узкий мосток через нее вел в сад, в начале которого обильно разросся хрен.