Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Они ели, не забывая поглядывать на филина; Ху, похоже, примирился с тем, что ему не улететь, и теперь сидел смирно на своей перекладине, но не переставал прислушиваться к окружающему.

– Шш-шш-шш! – прошелестело в воздухе, однако ружье уже было наготове – нож, сало и хлеб полетели на землю, но агроном тотчас же и обернулся к Ферко.

– Сарыч, – сказал он, – тряхни куст как следует, пусть убирается восвояси. В него нельзя стрелять.

– Почему же это?

– Да потому, Ферко, что если бы ты вылавливал за год хоть вполовину столько мышей, сколько эта красивая птица, я положил бы тебе двойное жалованье…

Сарыч возмущенно заклекотал в поднебесье и снова ринулся вниз на филина; он проскользнул так близко, что птицы едва не сшиблись. Ху спрыгнул с перекладины на землю.

– Тебе сказано, тряхни куст, – рассердился агроном, – а то приманит он сюда самку, а от двоих филину не отбиться.

Куст задвигался, и потревоженный сарыч улетел, а для охотников вновь наступила короткая передышка, которой едва хватило, чтобы прикончить сало.

Послышался отрывистый клекот, и на филина обрушилась маленькая пустельга; Ху, правда, не испугался, но раздраженно завертел головой.

– Сии-и-и! – свистнула пустельга и уселась на куст, прямо над головами охотников.

Ферко широко улыбнулся.

– Прямо за лапку можно бы схватить, – шепнул он, но пустельга услышала шепот и вовремя улетела.

– По дороге домой пройдем через Эрмезё, – сказал агроном, – и попросим Морица привезти сюда дерево для птиц.

– Чего привезти?

– Дерево для нападающих птиц. Мы покажем, куда его поставить. Надо сухое дерево высотой метров пять-шесть закопать в землю поблизости от кола с перекладиной, и все птицы перед тем, как напасть на филина, сперва будут садиться на него и оттуда ругать филина. Сейчас они наверняка обсели все высокие деревья вдоль опушки…

Ферко осторожно раздвинул куст со стороны леса.

– И правда, сидят, только не видно, кто…

– Кар-карр… – будто в ответ на слова Ферко донеслось от опушки леса. Стало ясно, что оттуда за филином неотрывно следят вороны, и лишь недавнее колыхание куста пока еще отпугивало их. Затем донеслось ответное карканье – откуда-то с отдаления: знак того, что другие вороны, не видевшие филина, услышали призывы своих собратьев к охоте.

Пронзительный гомон стаи все нарастал, и вот уже десяток ворон сразу набросился на филина, Ху какое-то время отбивался от них, потом соскочил на землю.

– Кар-кар, – подбадривали друг друга вороны, но тут снова заговорило ружье, и еще две из них ткнулись носом в землю. На это стая вконец озлобилась, карканье заглушило все звуки! Гибель своих собратьев вороны приписали филину, и черная карусель кружила не унимаясь, пока вороны не потеряли еще двух бойцов.

– Говорил я тебе, что сегодня Ху будет обеспечен едой, – улыбнулся агроном, – да и зайчат на будущий год сохранится побольше…

Солнце тем часом поднялось над лесом. Воронье отступило к опушке. Ху снова взлетел на крестовину, ослепленно похлопал глазами, после чего догадался повернуться спиной к солнцу.

– В следующий раз отправимся в другой шалаш, – решил агроном, – иначе птицы запомнят, что тут опасно. Что это?

Воздух размеренно сотрясал какой-то отдаленный гул.

Ферко тоже прислушался и помрачнел.

– Самолеты…

Оба прислушались, переглянулись и снова замерли.

– Помните, господин Иштван?

– Помню, Ферко… но пока что над нами свои самолеты. А что, если бы неприятельские?

Ферко поднялся, стряхнул с колен крошки хлеба и ничего не ответил, только вздрогнул.

– Давай собираться, Ферко.

Охотники выбрались из засады. Филин, увидя их, обиженно нахохлился.

– Я был совсем один, – защелкал он клювом, – и племя Кра пыталось выклевать мне глаза, но какие-то громкие хлопки сбили их…

Ферко принес ящик.

– Иди сюда, Ху, иди сам, ведь ты у нас птица умная.

Филин, однако, еще раз рванулся вверх, пытаясь улететь, но бечевка снова вернула его на землю.

– Ах ты, дурачок! – вздохнул Ферко и осторожно накрыл филина ящиком. Подсунул под птицу донную доску, отцепил от лапки бечевку. – Но ты у нас, Ху, птица полезная. Семь ворон на твоем счету, и, конечно, все они – законная твоя добыча…

После обеда пес Мацко обычно спал. Естественно, что и в другое время дня он тоже старался урвать часок для сна – ведь по ночам он караулил дом. Но если в другие часы Мацко дремал от случая и случаю, то после обеда спал всегда, если только ему не мешали – и просыпался сердитый, с налитыми кровью глазами. Все обитатели двора знали, что в такие моменты Мацко лучше не задевать, потому что пес, не задумываясь, пустит в дело свои клыки.

Однако в тот день никто не тревожил собачьего отдыха. Куры дремали в пыли под навесом конюшни, поросята залегли в хлеву, и даже воробьи в кустах и те притихли после того, как Нерр, ястреб, недавно унес их птенца.

Мацко, конечно, и не шелохнулся во время птичьей трагедии. Проснувшись, он долго еще моргал налитыми кровью глазами, принюхиваясь и приглядываясь к окружающему: все тот же бессмысленный, глупый двор. Одним словом, был тот самый час, когда Мацко готов был ввязаться в любую свару, но поскольку придраться было совершенно не к чему, он поднялся, угрюмо встряхнулся, сбивая пыль со своей слишком жаркой для лета шубы. Затем зевнул, потянулся, и ему вспомнился филин Ху, чью камышовую хижину он утром застал пустой.

Мацко исчезновение филина удивило до крайности, и на кое-то время он в полной растерянности вилял хвостом, но потом повернул обратно во двор, где снова пришлось наводить порядок среди поросят.

Управившись с делом, Мацко долго еще не находил покоя, хотя и не мог бы сказать, что его так расстроило: поросята или же исчезновение Ху. Дело в том, что за последнее время Мацко повадился ежедневно наведываться к филину, который, правда, каждый раз щелкал клювом, подтверждая, что он по-прежнему терпеть не может всю собачью породу, но как бы там ни было, а им удавалось поговорить на том скупом языке, какой только возможен между двумя существами столь различного образа жизни и восприятия мира.

Итак, Мацко недовольно побрел к хижине филина, где застал Ху спокойно дремлющим на крестовине.

– Так ты здесь? – вильнул хвостом пес, после чего Ху широко открыл глаза и снова захлопнул их, давая понять, что в мыслях он – далеко отсюда и что вообще днем филины спят.

– Но ведь тебя тут не было… – не унимался Мацко, на что филин сердито встопорщил перья.

– Полно злиться, – проворчал пес, – знаю, что ты терпеть не можешь собак, но я приходил сюда и не застал тебя в хижине, и это мне непонятно. Почему ты вернулся сюда?

– Мы охотились!

– И тебе не попало? Знаешь… – Мацко потянул носом, потом разглядел на полу хижины серых ворон. – Я только один раз ходил на охоту, меня заманил с собой соседский пес, и тогда, один-единственный раз, правда, но мне крепко досталось от хозяина…

– Почему бы мне досталось?! Будь я на воле, я только бы знал, что охоту. Но на этот раз мы охотились совершенно иначе: птицы меня ненавидят не меньше, чем я тебя, и слетались драться к месту, где я сидел. И тогда, не знаю уж как, – ты меня лучше об этом не спрашивай – человек издали убивал этих тварей из племени Кра. Хлопнет что-то, и ворона падает замертво. Да ты и сам видишь добычу… И филин, склонив голову набок, взглянул на валявшихся в хижине ворон, над которыми вилась большая блестящая муха. Время от времени муха садилась, чтоб отложить личинки в мертвую тушку вороны.

– Вижу, – кивнул Мацко, – вижу, Зум-Зум уже отыскала место для своих детенышей. А после нее добыча испорчена, даже собака ее не тронет… если уж только голод заставит…

– Неважно, – встряхнулся Ху, – на воле я тоже не ел бы дохлятину, но тут ведь нет выбора… и Кра сегодня совсем еще свежие, под вечер я в два счета с ними управлюсь. Неважно, будут ли там детеныши Зум или нет. Хотя муху Зум я тоже терпеть не могу: она так и норовит усесться мне на голову…

Зум промелькнула в воздухе.

– Зу-уу, – описала она дугу, – мы всегда, если можно, выбираем место повыше. И самые вкусные запахи тоже расходятся поверху и ведут нас туда, где лежит мясо. Впрочем, для кого мясо – добыча, а для моих детенышей – колыбель…

Ху спрыгнул с перекладины вниз и принялся за ворон.

– Мои детки! Мои детки! – жужжала муха, оплакивая только что отложенные личинки, и, как заведенная, кружила по хижине. Но Ху, расправляясь с воронами, помогал себе взмахами крыльев, и Зум, поняв, что к нему не подступиться, в отчаянии умчалась из хижины навстречу послеполуденному солнцу.

Мацко по-прежнему сидел возле хижины, благодушно наблюдая, как ел Ху. Но филины, как известно, терпеть не могут соглядатаев.

– Эй ты, – филин блеснул глазами на пса, – разве тебе по нраву, когда посторонний глядит тебе в пасть?

– Если на мою еду не зарятся, то по мне, пускай смотрят.

– У племени Кра вкусное мясо…

– Я сыт, – зевнул Мацко, – меня недавно кормили, а потом мы, собаки, почти отвыкли от сырого мяса. Мы совсем не охотимся, о чем я тебе говорил, и вообще держимся поближе к человеку…

– Позор! – прошипел Ху с набитым зобом.

– А ты сам, Ху, ешь добычу человека, значит, и ты ему принадлежишь.

Ху на миг перестал терзать ворону.

– Глупые твои слова, пес, потому что ты рассуждаешь умом человека… Распахни попробуй проволочную дверцу или сломай камышовую стенку, и ты увидишь, кому я принадлежу…

– Мне кажется, Ху, что если бы я даже мог это сделать, я бы все равно не открыл тебе дверцу, потому что моя задача – сторожить все, что принадлежит человеку. Наш собачий союз с человеком очень древний…

– Ну, тогда и убирайся к хозяину, надоело мне видеть возле хижины твою глупую морду… Клек-клек, терпеть тебя не могу! – филин защелкал клювом и отвернулся от Мацко. Пес понял, что сегодня на общительность филина надежды нет, и побрел во двор, а Ху вновь принялся терзать ворону. Затем после долгих размышлений Ху проковылял к корытцу с водой, где занялся купаньем. Приятная процедура не обошлась без шума и резного хлопанья крыльев, однако шум не привлек к хижине никого: сад обезлюдел, лишь старые деревья передвигали часовую стрелку теней, да непрестанно о чем-то своем шелестели высокие тополя, отделявшие сад от двора.

Как раз в этот день сосед, беря корм для скота, разворошил в стогу слежалые нижние пласты прошлогоднего сена, где ютилась крыса, и та поневоле вынуждена была искать новое убежище. Она незаметно выбежала из-под стога, проскользнула между перекладинами забора и укрылась в саду под листьями хрена.

– Только передохну немного, – сказала она им.

– Отдохни, – согласно кивали они друг другу. – Потому что надолго здесь тебе не жилье. Сюда и человек наведывается, и пес забегает… Ну да заботься сама о своей шкуре, – но вслух листья хрена не проронили ни слова, и крыса отсиживалась в зелени уже добрый час, когда в воздухе вдруг потянуло приятным запахом крови – пожива была где-то совсем рядом.

– Кто-то охотится, – принюхалась крыса, и ее острая злобная мордочка стала еще сердитее от горькой зависти. – Кто-то удачно охотится, я чую запах крови, – билось в ее сознании, и крыса повернула свой чуткий нос точно в сторону хижины, где филин Ху терзал остатки вороны.

Крыса не торопилась. По внешнему виду хижины трудно было судить, старая она или новая – камыш уже иссушило солнце и успело прибить дождями, – но с такого рода ловушками человека следует быть начеку… И плеск воды как будто бы доносился оттуда… Но плеск она слышала минуту назад, а вот запах свежего мяса и крови силен и устойчив, он манит ее внутрь камышовой хижины.

Крыса быстро скользнула к стене: «Под камышом удобно укрыться и высмотреть, что там внутри. Я чую, сюда приходил пес. Но запах его почти выветрился, значит, и собака давно ушла. Может, это она ела мясо?»

Крыса долго еще выжидала, принюхивалась и присматривалась с тем бесконечным терпением и выдержкой, которые и составляют жизненную основу ее поведения. Но поскольку ничего подозрительного не обнаруживалось, она молниеносно нырнула под стенку и заглянула внутрь хижины, где не приметила ни одного живого существа, лишь на полу валялись остатки вороны.

– Тихий вечер, приятный вечер, – шептали свое тополя, а крыса подумала, что собака может вернуться, так что лучше покончить с вороной, пока никого нет.

Она, конечно, ошибалась, но такое случается и с крысами.

Ху услышал еще тот почти неуловимый шорох, с которым крыса бежала и хижине, и сейчас, не спуская глаз, нацелился на острый принюхивающийся нос, единственное, что высовывалось из-под камыша.

Ху неотступно следил за крысой, но ему не давала покоя мысль: возможно ли охотиться в хижине? Инстинкт подсказывал ему, что крыса не взглянет наверх, и филин точно рассчитал, когда и где ее можно схватить.

Тишина. Успокоительная тишина, и крыса решает подобраться и вороне.

– Глупая крыса, – моргает Ху, – идет прямо в когти…

Крыса не подозревала об охотничьем азарте Ху, а остатки вороны валялись прямо под филином, у подножья дерева-насеста. Но все-таки она не утратила врожденной осторожности и прежде, чем подойти, со всех сторон обнюхала остатки кровавого пиршества, после чего двумя лапками обхватила голову вороны, и… в следующий момент забилась в страшных когтях филина.

– У своей добычи совсем другой вкус! – подумал Ху, и сердце пленника волной захлестнула радость. – Это настоящая охота! Добыча должна быть живой! Должна быть теплой… должна пищать, визжать, защищаться – как может!

Но в этот момент филин вздрогнул: в дверях хижины стоял человек и с радостным изумлением смотрел на подрагивающую в когтях у филина крысу.

– Ху! – воскликнул Ферко. – Так ты ее сам поймал?

Ху вздрогнул от звука человеческого голоса, но в следующий же момент его охватила ярость, глаза его гневно сверкнули.

– Моя! – шипел он. – Крыса моя добыча… – и филин взлетел вместе с жертвой на высокий насест и, сидя там, еще какое-то время угрожающе щелкал клювом на Ферко.

– Да не нужна мне твоя вонючая крыса, – наконец, Ферко понял, чем объяснялась воинственность филина, и, посмеиваясь, направился к дому, чтобы сообщить агроному новость.

– Наверное, человеку не нужна крыса, – подумал Ху; острый, как бритва, клюв его сомкнулся на затылке зверька, тот дернулся из последних сил и затих. А филин спокойно, как будто такая охота для него – повседневное дело, принялся уничтожать добычу.

– Вечереет, – шептали свое тополя, – наступает вечер, тихий, приятный вечер…

Агроном Иштван в это время сидел в конторе секретаря сельской управы и, даже если бы он узнал о храбром поступке Ху, все равно не мог бы ему порадоваться. Агроном был вне себя от ярости.

– Тут, несомненно, какая-то ошибка, – успокаивал его секретарь, – до людей твоего возраста еще не дошел призыв. А Ферко так еще старше тебя на год. Здесь какое-то недоразумение, и повестку я завтра же верну обратно. Ты в любом случае – как ценный специалист – все равно подлежишь освобождению. Но, по-моему, о войне еще и сами генералы не думают, просто они хотят, чтобы каждый новобранец прошел подготовку, после чего их распустят…

– Нельзя ли и Ферко получить броню?

– Пожалуй, и можно бы, будь он трактористом…

– Значит, он им станет!

– А нет ли у Ферко какой-нибудь специальной военной подготовки?

– Он был вместе со мной в одном пулеметном расчете, а еще раньше служил на минометной батарее…

– Возможно, поэтому его и призвали так скоро. А тебе советую, ступай домой и ни о чем не тревожься, считай, что дело улажено. Начальник призывного пункта – мой давний приятель…

– Спасибо, Карой, и, если заглянешь на призывной пункт, заодно можешь сказать, что у Ферко незаменимая профессия – тракторист.

Ферко уже задавал корм лошадям, когда агроном отыскал его. В конюшне было темно, изредка постукивали копыта лошадей.

– Ты здесь, Ферко?

– Здесь я, – отозвался конюх. – Бинтовал ногу Ветерку. Вчера подметил, жеребец как-то осторожно ступал на нее…

Агроном молчал, но Ферко, почувствовав, что его привело в конюшню что-то серьезное, вышел из стойла.

– Зажгу лампу, – пояснил он, и пока возился со старой керосиновой лампой, оба не проронили ни слова. Управившись с лампой, Ферко тщательно вытер руки о фартук и лишь после того взглянул на хозяина.

– Новость есть, – ответил агроном на молчаливый вопрос, – с завтрашнего дня сядешь на трактор и не слезешь, пока не обучишься…

Ферко еще раз обтер уже чистые руки.

– Это необходимо?

Вопрос прозвучал, как тяжелый вздох.

– Иначе тебя заберут в солдаты…

– Тогда, значит, необходимо, – расстроился Ферко. – А лошади как же?

– Все будет по-прежнему. Лошади, уход за ними, останутся на тебе. Я думаю назначить подсобным Помози… на то время, пока ты сдашь экзамен.

– Помози?

– А ты можешь предложить кого-нибудь лучше?

– Вы правы, господин агроном. Управляться с лошадьми он еще не обучен, но в остальном на парня положиться можно…

– Господин секретарь сельской управы вернет твою повестку на призывной пункт, скажет, что ты незаменим как тракторист… Но об этом, смотри, не проболтайся никому, ни слова даже собственной жене.

– Уж бабе-то никак нельзя говорить. Да ведь она станет допытываться…

– Скажешь, что это я хотел, чтобы у тебя была техническая специальность.

Оба помолчали, потом Ферко шагнул к агроному:

– Спасибо вам, господин Иштван!

– Не за что, Ферко. Я так думаю, мы свое отвоевали. Хотя и не верится, чтобы началась война. Однако хватает пока еще неженатых парней, а у тебя дети, стало быть, ты и есть самый незаменимый – и для своей семьи, и для меня. Вот и все дело. Спокойной ночи!

Агроном повернул было к выходу, когда Ферко вдруг спохватился:

– Да, чуть не забыл: Ху поймал крысу…

– Вот так штука!

– Я заглянул в хижину, а он как раз взлетел на насест. Крыса в когтях, еще живая, но еле дергалась…

– Если бы не от тебя это слышал, просто не поверил бы… ведь у нас нет крыс, по крайней мере, до сих пор ни одной не видели.

– Да у нас их и нет. А эта, должно быть, жила где-нибудь по соседству, пока не разворошили прошлогодний стог сена… Так я не дал филину вторую ворону.

– Правильно! Она понапрасну валялась бы там и тухла, а на запах сползалась бы всякая нечисть. Ну, так к рассвету пусть приходит Помози.

– Придет обязательно. Спокойной вам ночи!

Где-то за полночь прокричал первый петух, подождал, когда ему отзовутся все остальные деревенские петухи, после чего успокоенно и подслеповато заморгал в кромешной тьме, он свое дело сделал; предупредил ночь, что время ее убывает.

Крик петуха разбудил и Мацко, пес оглядел тонущий в сумраке двор, почесался, встал и сладко зевнул. У Мацко был точно установленный ночной маршрут, в который он в последнее время ввел и посещение хижины филина.

Ху ночами чувствовал себя очень бодро и обходился с Мацко гораздо приветливее, чем в дневное время. Глаза его отливали зеленым блеском, но в них не было гнева: просто они от природы так были устроены, что светились во тьме. И ночью филин никогда не говорил, что он терпеть не может Мацко…

Ху в это ночное время уходил в воспоминания и грезы и, похоже, совсем забывал человека и кольцо на ноге. Ночью Ху не желал признавать, что на свете существуют камышовые стены и дверца из проволоки, ведь темнота не знает границ, а филин Ху – дитя темноты. Днем же он спал и видел сны: о прошлом, о той свободе, что приносит филинам ночь.

Мацко, приблизившись к хижине, возбужденно потянул носом.

– Я чувствую запах крысы, противный запах. Крыса отвратительна…

Ху явно в хорошем настроении щелкнул клювом.

– Крысы уже нет. Она, глупая, сунулась в хижину, словно лучшего места найти не могла.

– Ты поймал ее? – вильнул хвостом Мацко.

– Голова еще осталась, угощайся, если хочешь…

– Тьфу, не буду я есть голову! Жил тут раньше здоровенный кот, самый храбрый кот, каких я видел, – так вот съел он однажды крысиную голову и сразу сдох…

– У кошек слабый желудок. Все, что глотаю я, попадает точно в огонь… а лишнее я выплевываю. И голову я не съел потому, что сыт, все равно пришлось бы ее отрыгнуть.

Мацко задумался, свесив голову набок.

– Сейчас, наверное, ты меня уже не ненавидишь?

– Еще чего! – задорно защелкал Ху. – Ты мне всегда противен, потому что племя собак – наши враги, как и кошки. Или ты забыл законы вражды?

Мацко присел.

– Ты много всего знаешь, Ху, – покачал пес крупной лохматой головой, – и, пожалуй, я вовсе тебе не противен… ты только так говоришь…

– Ты сам знаешь правду, пес. Если бы я был на свободе, ты бы напал на меня… и тогда я или спасался бы бегством или же выклевал бы тебе глаза, а ты за это убил бы меня…

– Это неправда! – от возбуждения Мацко даже вскочил на ноги. – Я ни на кого не нападаю, только на врагов человека. А человек – это мой друг… – Мацко с достоинством шевельнул хвостом. – Да, мой друг…

Ху ничего не ответил, так как снова прокричал петух, а вслед за ним вскоре ударил ранний колокол.

– Терпеть не могу эту штуку… От нее такой звон, что уши мои едва выдерживают. Ну, а теперь ступай в свою конуру, я хочу спать.

В селе задымили первые печи, и Мацко задумчиво побрел по двору.

«Много ума у этого Ху, – признал пес, – но человек умнее его, и я служу человеку».

Ночь посерела, на востоке забрезжила веселая полоска, она все ширилась и, наконец, достигла неба и погасила звезды.

Ферко вместе с Помози уже стояли возле конюшни, и Ферко обучал своего временного заместителя тонкой науке обхождения с лошадьми.

– Не забывай, Йошка: ломовая лошадь – это тебе не ровня выездной. Ломовая, она хоть и лошадь, а, по моим понятиям, ближе к буйволу, чем к ездовой лошади.

– Особый глаз нужен за коренником, – напутствовал Ферко уже после того, как они впрягли лошадей. – Конь, правда, добрый, но если не чувствует твердой руки, либо ползет себе, как кляча, либо готов понести… Доброе утро! – повернулся конюх к входившему агроному.

Ферко приготовился было занять свое место на козлах, когда вмешался агроном:

– Передай-ка поводья Помози, Ферко, хочу посмотреть, что скажут лошади!

Лошади, конечно, ничего не сказали, но тотчас почувствовали, что поводья в других рунах, и коренник немедля решил испробовать нового кучера.

По выезде из деревни надо было миновать железнодорожный переезд, дли коренного это был привычный, повторяемый изо дня в день маршрут, и все же на этот раз он «испугался», и повозка едва не остановилась на железнодорожном пути.

– Ну, начинает дурить, – улыбнулся старый конюх, но Помози не поддался, он даже рассердился, что конь испытывает его такой простой уловкой. Он хлестнул коня по наиболее чувствительному месту – под брюхо, – а вслед за тем, не давая кореннику опомниться, вытянул его между ушей, дернул удила и почти сразу ослабил поводья.

И снова пошел в дело кнут.

«Чтоб тебе пусто было! – должно быть, подумал коренник. – Видно, нового кучера так легко не проведешь!» И он резво взял с места, «испуга» как не бывало.

Помози принял на себя все заботы о хозяйстве Ферко, в том числе, конечно, и заботы о филине Ху. Помози стал теперь конюхом, а Ферко заделался трактористом. От Помози запахло лошадьми, конюшней, а одежда Ферко пропиталась запахом железа и машинного масла, но в остальном ничего не изменилось. С зарей Ферко уезжал в поле, к трактору, а по вечерам приезжал обратно, но было так не каждый день. В глазах остальных работников конюх считался впавшим в немилость, хотя все старались делать вид, что не замечают этого: ведь никогда не знаешь, как оно может обернуться… Зато авторитет Помози среди девушек заметно повысился; он иногда надевал для выездов обшитый шнуром кучерской доломан Ферко, и почти незаметно было, что одежда скроена не по нем…

– Побереги мой доломан, Йошка, – не без зависти говорил в таких случаях Ферко, не упуская возможности лишний раз напомнить о своих правах, – ведь он у меня один…

– Я не по своей воле, это господин агроном распорядился…

– Знаю, я ведь не к тому говорю…

Постепенно Ферко приохотился к новой профессии. И то сказать, силища в этом тракторе! Работает за двадцать волов и хоть бы что, знай себе прёт… машина, она и есть машина!

Ферко теперь не без гордости вставлял в разговор такие словечки, как «магнето», «аккумулятор», «свечи», «сопло», но каждый раз, как повозка агронома, вздымая пыль, проносилась к дальнему полю и Помози, точно заправский кучер, громоздился на облучке, сердце Ферко сжималось.

Из Помози и впрямь получился хороший кучер и гораздо скорее, чем предполагали агроном или Ферко. Он любил лошадей и, не жалея труда, обхаживал их, что, правда, не мешало ему у подножия Красного холма – был к тому повод или нет – на всякий случай награждать норовистого коренника ударом кнута.

– Пожалуй, теперь он запомнил урок, можно его и не бить для острастки, – предложил, наконец, агроном, и Помози согласился, что стоит попробовать…

На следующий день Помози не притронулся к хлысту.

И Ветерок не выкинул никаких фортелей.

Продержался коренник и еще два следующих дня, а на четвертый день его опять «заело» – на склоне холма конь осадил назад и попятился, – и снова пришлось всыпать ему горячих.

– Знаешь что, Йошка? – рассмеялся тогда агроном. – Видимо, порка ему необходима каждый четвертый день…

Постепенно привык к новому человеку и Ху, который вообще если и отличал одного человека от другого, то почти никак не показывал этого. Один Мацко по-прежнему был привязан к старому кучеру и даже по прошествии нескольких дней встречал Помози довольно холодно, тогда как возвращающегося вечером Ферко ждали самые бурные выражения собачьего восторга.

– Есть тут еще один человек, – пояснил Мацко филину, – он тоже приносит еду, но мой настоящий хозяин – другой, старый.

– Что один человек, что другой, – сердито захлопал глазами Ху, – раньше тот приносил еду, теперь этот, а еда все равно не та, что мы бы сами себе добыли на воле…

– А по мне все равно, еда есть еда, – вильнул хвостом Мацко, – лишь бы мясо было. Старые псы говорят, было время, когда мы питались одним только мясом, но это, наверное, было очень давно. Я же иной раз ем даже сечку, которой кормят свинью…

– Тьфу, – нахохлился филин Ху, – я бы скорее сдох. Хватит и того, что приходится есть добычу, которую не сам ловишь… Но последнее время люди нас мало тревожат…

– Да, – моргнул Мацко, – люди сейчас целыми днями на полях и собирают разный корм. А потом, когда ударят морозы, у них уже все будет припасено дома… Человек – самый умный из нас…

– Удивительно, – кивнул Ху, – теперь и мне человек уже не так противен. Ко мне он не прикасается, и сама охота с человеком была бы вполне приемлемой, не будь я привязан.

– Но тогда бы ты улетел…

– Ну, конечно!

– А с кем бы тогда охотился человек?

– Не знаю…

– Вот видишь! Затем и держат тебя здесь в хижине, что только с тобой можно охотиться…

– Возможно, – защелкал филин, – возможно, ты прав, но для меня это очень плохо! Лучше уходи-ка ты, пес, в такие моменты ты меня особенно раздражаешь…

– Я всего лишь сказал правду, но могу и уйти, и так уж слишком припекает Великий Свет, его больше, чем нужно, чтоб видеть.

И Мацко побрел к конуре, потому что жара нагнала на него сон.

Правдой было и то, что агроном в последнее время меньше охотился.

Сперва тянулась жатва, потом взревели молотилки, осыпая акации возле тока густой, пахнувшей хлебом пылью и мякиной. Но когда амбары были наполнены зерном, а на рыхлых верхушках свежесметанных стогов зачирикали молодые воробьи, агроном вызвал Ферко.

– Освоил трактор?

– Освоил…

– Сегодня суббота, в понедельник сдашь экзамен.

– Это можно, – ответил Ферко весьма уверенно.

– Да не забудь поставить магарыч старому Бицо, который тебя учил…

– Хорошо, господин Иштван…

– А завтра на рассвете отправимся на охоту. Завтра Йошка еще побудет при лошадях… Мне надо с ним поговорить.

– Слушаюсь.

Уже заметно смеркалось, когда Ферко с радостью приплясывавшим вокруг него Мацко прошел через двор.

– Так ты пришел, – уперся пес лапами в грудь Ферко, – все-таки ты пришел!

– Полно, полно, старый приятель, – Ферко отвел огромные лапы пса, – все снова пойдет по-прежнему.

Дверь захлопнулась за спиной Ферко, и наступил ничем не тревожимый вечер.

Мацко еще какое-то время смотрел на дверь, скрывшую человека, которого он любил, но когда шаги Ферко стали неразличимы для чуткого уха пса, хвост у Мацко обвис, и пес растянулся на брюхе поперек входа; каждому без слов было ясно: пес заступил на свой законный сторожевой пост.

– Поедем сегодня к Бане, – говорит агроном, и сам улыбается, видя, как озарились одинаковой радостью лица обоих спутников: и старого, и молодого. Люди знают, что пшеница уже в закромах, кукуруза уродилась на славу, дома все идет как положено и что сегодня им предстоит веселое, азартное воскресенье, потому что и агроном в такие моменты – не хозяин, не господин агроном, а такой же, как и они, охотник, попросту говоря – их приятель. Азарт охоты сметает социальную разницу между ними, и когда повозка трогается со двора, даже лошади и те, кажется, перебирают копытами веселее, словно и у них праздник.

Правит Помози, и у железнодорожного переезда Ферко невольно улыбается, видя, как тот по привычке достает кнут, крутит им над лошадьми, а через минуту заталкивает обратно под сиденье. Вот и вся кучерская уловка, но Ветерок краем глаза видит кнут, и повозка быстро проносится через рельсы.

Ферко одобрительно кивает и улыбается.

Агроном едва удерживается, чтобы не расхохотаться в голос.

Помози краснеет от гордости: он понимает, что, хотя вслух не было сказано ни слова, все – включая и коня – оценили его сноровку.

Когда лошади легко взлетают с повозкой вверх по крутому склону, Ферко оборачивается к агроному.

– Йошка сдал экзамен.

– Нет еще, – вполне серьезно возражает агроном и, когда они достигают вершины холма, агроном останавливает повозку и поясняет свою мысль. – Вот что я вам скажу! Ферко завтра сдаст экзамен на тракториста и снова примет на себя заботы о лошадях. А ты, Йошка (с тех пор, как Помози перешел к нему в кучера, агроном обращается к нему на «ты»), ты, Йошка, отправишься к старику Бицо и не слезешь с трактора, пока не изучишь его, как свои пять пальцев.

Выждав минуту, Помози решается заговорить.

– Я и сам давно уже собирался просить вас о том же, господин агроном…

Лицо агронома становится серьезным, а взгляд испытующе сверлит лицо парня.

– В чем дело? Или недоволен своим местом?

– Нет… только видите ли…

– Прослышал что-нибудь? Выкладывай все без утайки.

Голос агронома звучал строго, почти требовательно, и Помози тоже стал предельно серьезным.

– Дело в том… Мать побывала в Чолланёше, где мой дядя арендатором…

– Ну и что?

– Дядя сказал, что тамошнего тракториста освободили от воинской службы…

– Ну и?

– Ну так… мать говорит, отца моего убили в прошлую войну, и с нее хватит слез да горя… говорит, попроси господина агронома, чтоб поспособствовал… Двигатель у соломорезки всегда налаживаю я, в этом деле я разбираюсь и люблю его…