Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– На почту! – строго распорядился он.

Йошка вынул ключ зажигания и отрапортовал:

– Разрешите доложить, господин старший лейтенант, я не имею права везти вас без письменного распоряжения господина полковника.

Старший лейтенант изменился в лице.

– Это ты ему накляузничал?!

– Никак нет. Однако, в прошлый раз мы отсутствовали два часа, а в это время господину полковнику понадобилась машина…

– Заткнись!

В армии не в диковину подобный тон, хотя лично с Йошкой еще никто так не разговаривал ни дома, ни на военной службе. Агроном, когда сердился, делался замкнутым, не говорил ни слова, и в такие моменты его особенно боялись, а от полковника Йошка до сих пор слышал одни похвалы.

И вот теперь, как пощечина, это «заткнись!». И ведь нельзя возразить. Йошка побагровел от унижения, а старший лейтенант выскочил из машины и так хлопнул дверцей, что стекла едва не вылетели.

– Ты у меня еще это попомнишь, серая скотина!

И Йошке опять пришлось смолчать. Уставившись перед собой в одну точку, парень думал, что он и правда ведь батрацкий сын, почти «скотина». А-а, все едино! – Горький, тошноватый комок подступил к горлу, но что поделаешь… Он подумал, что надо бы заправить машину… сел за руль и включил мотор.

Старший лейтенант по-прежнему околачивался у входа в бункер, когда Йошка, запустив мотор, отогнал машину шагов на сто. На другом конце двора в отвесной скале была еще одна дверь, откуда вышел фельдфебель.

– В чем дело, Йошка?

– Бензину не помешало бы залить, дядя Пали.

Фельдфебель пристально взглянул на шофера.

– Бледен ты что-то…

– Бывает…

– Получил нагоняй?

– Без этого на службе не обойтись…

– Уж не от «старика» ли?

– Нет, от старшего лейтенанта, вот, что стоит у бункера. Вези, говорит, меня на почту. А я прошлый раз его уже возил, ну и проторчали мы там часа два, а полковник это время был без машины, ну и попало мне как за самовольную отлучку. После того господин полковник выдал мне бумагу, что без его письменного или устного разрешения никто не имеет права пользоваться машиной… Да только, когда я сказал об этом старшему лейтенанту, сразу схлопотал от него «заткнись» и «скотину».

– Плюнь, сынок! Не принимай близко к сердцу…

– Правда ваша, дядя Пали. У меня просьба: заправляйте машину помедленнее, никак неохота мне возвращаться к бункеру, а то он опять прицепится…

– Умно! – кивнул фельдфебель. – Что-то мне показалось, будто зажигание у тебя барахлит… давай-ка покопаемся для виду, но так, чтобы после можно было в два счета собрать…

Когда офицеры – майор и какой-то незнакомый полковник – закончили совещание, Йошка повез их вместе со старшим лейтенантом на станцию. «Должно быть, – подумал Йошка, – на этот раз совещались о чем-то особо секретном, если уж старшего лейтенанта туда не допустили» – и здесь смекалистый парень оказался прав.

– Не опоздать бы к поезду, – тревожился незнакомый полковник.

Йошка взглянул на часы.

– Придется мчать во всю, господин полковник.

– Ну так жми, как только можешь…

Йошка не был злопамятным по натуре, но сейчас просто сам бог велел показать старшему лейтенанту, что он всецело зависит от умения и ловкости «серой скотины». Старший лейтенант всю дорогу сидел, мрачно уставясь перед собой, и при каждом резком повороте лицо его дергалось, будто ему наступили на мозоль. И когда автомобиль развернулся у станции, он вздохнул с нескрываемым облегчением.

– Ну, прокатил ты нас с ветерком, приятель.

– Как раз к поезду, господин полковник, но теперь можно не спешить; начальник станции нас приметил…

– Ну, спасибо тебе. – Йошка в ответ лихо козырнул полковнику и так браво прищелкнул каблуками, как редко кому удается… А на старшего лейтенанта Йошка даже не взглянул.

Оставшись один, Йошка по-хозяйски обошел вокруг машины, не спеша проверил баллоны, выкурил сигарету и стал дожидаться встречного поезда: а вдруг кто-нибудь еще направляется к ним в часть, но никто не приехал. Он сел в машину и двинулся к расположению части.

Погода была чудесная, лес по краям дороги стоял такой свежезеленый и родной, что расставаться с ним не хотелось. Мысли парня то уходили к далекому дому, то вновь возвращались к теперешней его военной жизни.

Ему вспомнилась мать и Ферко, и агроном, и старый тракторист… А ведь кукуруза требует сил – сможет ли мать в одиночку управиться с полем… Еще вспомнил Йошка кое-кого из девушек и парней – своих приятелей, и после, само собой, возникла главная мысль: неужели и в правду быть войне.

Молодой солдат призадумался, но ненадолго: в такой залитый солнцем, напоенный ароматами цветов весенний день почти немыслимо было представить себе то страшное, что означала война.

Доехав до вершины горы, Йошка замедлил ход, перед ним открылась река со светло-зеленой каймой ивняка на ближнем берегу и крутой скалой на дальнем.

«Интересно взглянуть, как там пещера филинов», – подумал Йошка; он остановил машину и вытащил из чехла, прикрепленного к дверце, военный бинокль. Устье пещеры сразу придвинулось, но ни единого признака жизни нельзя было заметить ни внутри пещеры, ни около выступа.

«Значит, Янчи хорошо видел, что погибли филины, – подумал Йошка. – Придет время, и, глядишь, какие-нибудь другие птицы поселятся в пещере, а может, залетит откуда-нибудь другой бездомный филин». Такого же мнения был и аптекарь, который знал, что, кроме убитой пары, других филинов не встречалось в округе.

Он снова направил бинокль на пещеру, но ничего там не увидел.

Река по-прежнему казалась неподвижной.

Она походила на старинное серебро, края серебряной ленты тускнели и исчезали у горизонта.

«Ну, пора ехать!» – напомнил себе Йошка, и через полчаса он уже докладывал в бункере о своем прибытии.

– Как вижу, к поезду вы успели, – встретил его полковник. – Что, здорово пришлось гнать?

– Да, господин полковник, пришлось поднажать, но поспели в самый раз…

Полковник молча смотрел на парня.

– Больше тебе нечего мне доложить?

В голове Йошки пронеслась мысль о старшем лейтенанте, о «серой скотине», вспыхнуло недоброе чувство к унизившему его офицеру, но парень сдержал себя.

– Никак нет, господин полковник…

Полковник испытующе посмотрел на подчиненного, и нахмуренный лоб его чуть разгладился.

– Хорошо. Иди поешь и отдыхай, я позову, когда понадобишься.

– Слушаюсь! – отдал честь Йошка.

Стояла мягкая, ясная весенняя погода. Но люди, те, кто привык думать, те, кому довелось хлебнуть горя в первую мировую войну, следовали не за цветущими деревьями, а за газетными листами, полными лихих призывов, чтобы и Венгрия вступила в начатую Германией войну, обещаний побед и выгод от новой войны.

Правда, агроном не проявлял никакого энтузиазма, и его друг секретарь управы и Ферко тоже не приходили в восторг от такого оборота событий.

Каждый без лишних слов делал свое дело; в этом году посевы поднимались дружные, скотина дала хороший приплод, однако село притихло, и это была не только усталая тишина нелегкой весенней страды, но и то затишье, что бывает перед грозой. Повестки парням приходили все чаще, значит, все больше работы наваливалось на тех, кто остался на месте. Ходили слухи, будто скоро введут карточную систему, будто и карточки на хлеб, сахар, смалец и мясо уже лежат в сельской управе, только секретарь не решается объявить о них населению.

Это, конечно, была неправда; в то, что карточки у секретаря, сами те, кто говорил, не верили всерьез, но возможность такого рода мер была вполне реальной, и крестьяне, сознавая это, старались запастись всем необходимым на год вперед. У кого хватало средств, тот вместо одной свиньи откармливал двух, и хозяйки не бегали этим летом на рынок, чтобы продать нагулявших вес гусей, приберегали их. Ведь гусь – это мясо и жир, а деньги – всего лишь деньги, то есть просто бумажки.

Секретарь управы свободными вечерами часто заходил к агроному, но говорили приятели мало, поскольку оба придерживались одинакового мнения о войне и политике. Прослушав последние известия, мужчины обменивались скупыми репликами:

– Стало быть, не миновать…

– К тому идет…

– С ума, что ли, они все посходили!

– Похоже на то.

– Расхлебывать-то нам…

– А то кому же еще?

За глубокой подавленностью, страхом перед будущим в глубине души у многих людей таилась надежда, что теперешние правители в последний момент опомнятся, и стране, несмотря ни на что, удастся избежать катастрофы… пока, наконец, в один прекрасный апрельский день…

Свершилось!

Свершилась трагедия, которой одни ждали в безрассудной надежде на возможность легкой наживы, но большинство боялось, как самого страшного зла.

Агроном сидел в конторе и думал, что не мешало бы наведаться в верхнюю усадьбу – посмотреть озимые.

Он протянул уже руку, чтобы снять с вешалки шляпу, как вдруг коротко звякнул телефон.

– Слушаю…

– Слыхал новости? – Голос секретаря звучал глухо, как из-под земли.

– Какие новости?

– Значит, не слыхал… Только что сообщили по радио. Война!..

Агроном машинально сжимал в руке трубку, на душе у него стало так, как перед атакой у Добердо, когда, казалось, плоть человеческая под грязной шинелью давно распалась бы прахом, не удерживай ее живая мысль. И еще казалось, будто не сам он, а кто-то чужой говорит его голосом.

– Ничего не знал, спасибо, что позвонил… попозже зайду к тебе…

Агроном положил трубку и долго стоял, уставившись на аппарат. Потом вернулся к письменному столу и сел.

«Господи, что же это будет с нами!»

Время близилось к полудню, когда до его сознания дошло, что Ферко уже давно стоит у конторы, дожидаясь его.

«Что ж, надо ехать! – агроном поднялся. – До обеда обернемся. Надо проверить, как там посевы».

Повозка прогрохотала по селу; ощущение, будто вместо него действует другой человек, не проходило, и ему, этому другому человеку, кажутся неузнаваемо изменившимися и чужими знакомые дома и люди.

У поворота к акациевой роще ветер усилился, он точно подталкивал вперед повозку и гнал впереди лошадей облако пыли.

Тут повозка вдруг остановилась так резко, что агронома едва не выбросило с сидения.

– Ты что, рехнулся?

– Да вы только гляньте! – И Ферко кнутом ткнул в сторону холма, где начиналась верхняя усадьба. Ветер взметал к небу густые клубы дыма, и среди деревьев тут и там вспыхивали красные языки пламени.

– Боже правый! Гони во всю мочь, Ферко!..

У средней усадьбы на дороге стоял какой-то человек и лихорадочно махал им руками.

– Верхняя усадьба горит!

Ферко придержал лошадей, а агроном стряхнул охватившую его прежде апатию и снова стал прежним рассудительным человеком. Пришла беда, надо было действовать!

– Позвоните в нижнюю усадьбу: все люди, упряжки пусть выезжают немедленно, пусть соберут все бочки и пожарные насосы! Всем до единого быть в верхней усадьбе! Потом позвоните в контору, чтобы известили о пожаре секретаря сельской управы. Да поживее!

Человек кинулся выполнять поручение, а повозка помчалась дальше.

– Загон горит, если хорошо вижу, – сказал агроном.

– Беда, что поднялся этот шалый ветер, – Ферко полуобернулся боком, чтобы агроном мог расслышать его сквозь грохот повозки, – ведь позади-то загона – стога сена, соломы…

К трем часам пополудни народ убедился, что огонь не сбить. К тому времени на месте происшествия орудовала вся деревенская пожарная охрана во главе с секретарем сельской управы. Но ветер стал ураганным, он снова и снова раздувал уже залитые головешки, а горячую золу подхватывал высоко в воздух и разбрасывал зарядами.

Сначала загорелся один стог, за ним другой, третий. К горящим стогам невозможно было даже приблизиться, не то что тушить их.

По счастью, людскому жилью огонь не грозил, поскольку дома стояли с наветренной стороны, но агроном велел и дома на всякий случай полить водой.

Кошара, крытый загон для волов и амбары с кормами сгорели дотла.

Пожар – от случайной искры, вылетевшей из трубы, – занялся от крыши загона, и через несколько минут огонь полыхал уже вовсю. Волов в это время в стойлах не было, но несколько штук охромевших овец и десятка полтора ягнят, оставленных на день в хлеву, спасти не удалось: рядом со службами было несколько человек, но пока те спохватились да сообразили, что делать, было уже поздно.

– Когда загорелось, пастух пытался было спасти овец, – рассказывал старый Варга, – да сам насилу выбрался оттуда… одна рука у него в ожогах…

– Ну, как думаешь, – спросил агроном секретаря управы, когда они остались одни, – может, кому и выгоден был этот пожар?

Секретарь, правда, не слишком убежденно возразил, что, во-первых, старший пастух давно работает в хозяйстве, а кроме того, ведь у людей и совесть есть…

– Как знать, – проворчал агроном. – Надеюсь, те беды, что придут вместе с войной, кое-чему научат людей… Но думаю, что это будет очень жестокий урок…

– Может… все может быть… – пожал плечами секретарь. Агроном отдал последние распоряжения: кому из работников оставаться в усадьбе, чтобы тушить пожар и следить, как бы огонь не перебросился на дома.

– Дядя Варга, чабана я видел тут неподалеку от дороги. Велите ему зарезать двух овец, чтобы накормить людей. Лишние могут расходиться по домам, а женщины пусть дадут людям хлеба, но приглядите, чтобы потом им вернули долг.

– Слушаюсь.

– Повозки и лошади пусть остаются, пока не отпадет в них надобность. И если что потребуется, ищите меня в конторе или дома…

О чем они с секретарем управы разговаривали по дороге домой, агроном не мог бы припомнить. Он смотрел на дружные всходы, на отары тучных овец, пасущихся близ дороги, на стаи сизоворонок, обсевших телефонные провода, смотрел на дальние леса и деревушки, укрытые среди холмов, и чувствовал при этом резкий запах карболки, спертый воздух пристанционных залов ожидания, клозетную вонь, всепроникающий запах гари – и от омерзения к горлу подкатывала тошнота.

«Неужели я заделался трусом?» – спросил он себя, но понял, что это не трусость, а совсем иное чувство. Может быть, брезгливость и отвращение? Он вспомнил, как в прошлую войну его буквально выворачивало наизнанку перед каждым боем. И дело не в том, что он не был героем, – сильнее страха в нем было чувство стыда перед подчиненными ему солдатами, которые могли бы заметить, что он боится. Но это неприятное состояние в прошлую войну всегда исчезало, когда сражение уже начиналось. У конторы агроном сошел с повозки и протянул руку секретарю.

– Спасибо тебе, Карой, за помощь. Ферко свезет тебя домой. А у меня еще дела в конторе…

Повозка затарахтела дальше.

Старый устойчивый запах конторских бумаг сейчас показался вошедшему резче обычного, и вереница навязчивых мыслей тоже представилась агроному более глубокой и яркой. Он долго сидел, погруженный в думы, затем провел рукой по лицу.

«А имеет ли смысл задумываться над такими вещами?»

Громко зазвонил телефон: агронома ждала жена.

– Когда же ты придешь домой? Обед перепрел-пережарился… Ферко давно уже распряг лошадей…

– Сейчас иду, дорогая.

После обеда он прилег, но так и не смог уснуть. Просто лежал с открытыми глазами, словно ждал чего-то… Жена входила в комнату, выходила, но не заговаривала и ни о чем не расспрашивала. Детей она тоже спровадила подальше от отца.

«Сколько душевной силы в ней, да и вообще в женщинах!» – подумал агроном, и от этой мысли потеплело на сердце.

– Съезжу еще раз на верхнюю усадьбу, – решил он. – Ферко пусть подает к конторе.

– Что же теперь будет? – вздохнула жена.

– А что может быть… Огонь там уже все что можно пожег, а на деревню не перебросится, потому что ветер стих, но я хочу все же посмотреть, как там и что… – Он обнял жену и тотчас отвернулся, чтобы скрыть лицо. – Я ненадолго!

День клонился к вечеру, когда повозка опять подкатила к конторе.

– На верхнюю усадьбу, Ферко!

И повозка под размеренный перестук крепко сбитых, ладных колес вновь пронеслась по селу. Но в этот день агроному все казалось чужим: каждый дом, забор, столб, каждый встреченный им человек. Шлагбаум у железнодорожного переезда был опущен. Пришлось выжидать, пока мимо не прогрохочет поезд, забитый горланящими песни солдатами.

Шлагбаум подняли, и повозка двинулась по дороге, неуклонно забирающей вверх. У верхней усадьбы агроном попросил:

– Не гони, Ферко.

Конюх перевел лошадей на шаг.

– Ну, слышал новость?

– Слышал, господин агроном, – конюх полуобернулся с козел.

– И что скажешь?

Ферко повел плечами.

– Лучше бы нам не ввязываться, господин агроном.

– Видимо, нельзя было иначе.

– Не знаю…

– Уж очень невыгодно расположена наша страна.

– Истинная правда, господин агроном. Уж и я не один раз думал: проскочи наш прадед Арпад чуть стороной, и мы бы сейчас мастерили часы в Швейцарии…

– Наши предки были конниками, верховым народом. А лошадям требовались пастбища.

– Ну, с тех пор нас, похоже, выбили из седла, господин агроном…

Агроном горько улыбнулся.

– Это я и сам знаю, Ферко.

– Обойдется все, господин агроном!

– Ну, тогда поехали, Ферко!

Ферко чуть подобрал поводья, и лошади пошли бойчее, повозка двинулась в путь, который был лишь началом другого, бесконечно длинного и тяжелого пути, который венграм предстояло пройти до конца.

На верхней усадьбе кое-где еще взметывались клубы, но это был не дым, а пар от обильно политых водой головешек.

Усадьба как будто успокоилась.

Женщины деловито сновали взад-вперед, будто и не было недавней паники. Дымок печных труб напоминал о скором ужине, и мирный, такой естественный запах его спорил с горьковатым, пугающим, мертвым смрадом пожарища.

Агроном слез с повозки и выжидал, когда к нему подойдет старшой по усадьбе; пожар уже не так волновал агронома: малая искра, которая не стоит внимания, горьковатый дымок, ничто в сравнении с бедой, обрушившейся на всю страну.

– Пожарников от сельской управы я распустил по домам, – доложил управляющий.

– Правильно. А что с овцами и ягнятами?

Старый Варга удивленно взглянул на агронома.

– Перегнали в нижнюю усадьбу, как вы распорядились, господин агроном…

– Ах, да… конечно…

– Воды в колодцах хватает, людей на ночное дежурство я уже расставил…

– Хорошо, дядя Варга. Потом прикиньте, сколько понадобится материала, чтобы отстроить все заново, и пошлите перечень Райци, да скажите, чтобы лес выбрал, по возможности из черного ельника.

– Будет исполнено…

Старый Варга и агроном обменялись молчаливыми взглядами.

Все эти распоряжения были естественны и необходимы, но сейчас как-то… совсем не важны. Разве кому придет на ум подметать пол в сенях, если в доме мать лежит при смерти… и кому вздумается латать крышу, когда стены того гляди рухнут!

В сумерках, пропитанных горьким запахом гари, оба чувствовали себя беспомощными и беззащитными перед бедой неизмеримо большей, чем этот сегодняшний пожар.

– Что же теперь будет, господин агроном?!

Старый работник, потерявший обоих братьев в минувшую войну, он задал вопрос, будучи не в силах подавить мучившую его тревогу.

Агроном сокрушенно покачал головой.

– Хорошего ждать не приходится, дядя Варга…

Собеседники незаметно для себя повернули к дому управляющего, где стояла повозка, и кони нервно всхрапывали, отворачивая ноздри от тяжелого противного запаха гари.

Агроном собирался уже сесть в повозку, когда его окликнули из дома:

– Господин агроном, вас просят к телефону.

– Кто?

– Как будто господин секретарь сельской управы.

«Видно, Кароя больше, чем меня, расстроил этот пожар и ущерб…» – подумал агроном.

– Благодарю, Карой, что беспокоишься, – с этого и начал он разговор, – благодарю за помощь. Скотину пока есть, где поставить, а там построим новые сараи, к тому же страховку выплатят!

– Я подожду тебя в конторе!

Агроном невольно взглянул на черный зев телефонной трубки.

– Что-нибудь важное?

– Да.

– Сейчас выезжаю, Карой…

Застоявшиеся кони, пофыркивая, вывернули на дорогу, и повозка, тарахтя и постукивая, полетела в сгустившихся дотемна сумерках.

– Ты поезжай домой, Ферко, – махнул он конюху, – и передай моей жене, что у меня кое-какие дела с господином секретарем. Ужинать приду в обычное время…

Лошади подхватили, и повозка умчалась.

«Что это за важное дело у Кароя? А вдруг у него добрые вести? В сельской управе прекрасный приемник, ловит английские, французские станции…»

– Добрый вечер, Карой, спасибо, что дождался меня. Надеюсь, у тебя добрые вести!..

Секретарь, желая как можно скорее покончить с неприятным, выпалил, глядя прямо перед собой:

– Тебе пришла срочная повестка!..

– Что за чертовщина! – удивился агроном. – Ведь я же освобожден.

– Все прежние брони недействительны! Я с полдня по твоему делу хлопочу, обзвонил всех, кого можно: и с районным, и с комитатским призывным пунктом разговаривал и даже с командованием батальона запаса. Мобилизационные повестки офицерам оформляют где-то выше. К сожалению, ты прошел самую разностороннюю подготовку: знаешь пулемет, миномет и так далее. Послезавтра ты должен принять под свое командование полубатальон специальной подготовки. По всей вероятности, вас отправят в Хаймашкер. Должен сказать, что для старшего лейтенанта запаса такое назначение – большая «честь»…

– Уж это точно… Да только мне бы поменьше такой чести.

В военной части, где служил Йошка, в потайных бункерах над большой рекой открытое вступление Венгрии в войну не явилось неожиданностью: даже при полной своей изолированности солдаты всегда узнавали новости, правдивость которых подтверждалась характером их работы и усилением строгостей.

Всем отпускам и увольнительным вдруг сразу пришел конец, отчего пострадал и наш Йошка: ведь у него в кармане лежало уже оформленное отпускное удостоверение, а теперь из этой бумажки хоть кораблики делай да пускай по реке.

Пришлось Йошке писать домой, чтобы не ждали, он не приедет, а ведь он успел уже сообщить матери точный день и час, когда прибудет. С тем Йошка и улегся спать средь бела дня, потому что его часть работала теперь по ночам, от вечерней зари до утренней, а днем вся жизнь в округе замирала, все становилось недвижным, как скалы, в глубине которых и под их надежной защитой по трубам тек бензин, и каждый вечер к маленькой станции подкатывало по сорок-пятьдесят цистерн, развозивших горючее по всей стране.

В соединение, где служил Йошка, начальство наведывалось не часто. С территории перед бункерами подчистую убрали все инструменты и материалы, которые могли бы навести на подозрения, что в скале что-то скрыто, подъездную железнодорожную ветку разобрали, сами входы в бункеры тщательно замаскировали, а дорогу, ведущую к ним, вспахали и пробороновали. Прошло несколько недель, и после обильных дождей на дороге и перед въездом снова пробилась трава, пошла в рост крапива, и теперь уже вовсе нельзя было подметить – а тем более с самолета, – что здесь расположено огромное бензохранилище.

Часовые – по двое – сменялись каждые четыре часа. Посты были расставлены под деревьями или кустами и замаскированы.

Скалы стояли теперь безмолвными, и весь край казался пустынным; ничто не выдавало присутствия людей, и даже птицы вновь обосновались на тех же старых ивах, где жили до появления на берегу человека; разве что изредка проплывут по реке рыбаки, да пройдет из деревни в деревню крестьянин, – и после снова безлюдно.

Машина полковника стояла укрытой под навесом во дворе дома Киш-Мадьяров, но днем полковник почти никогда не выезжал, соблюдая конспирацию.

Йошка Помози теперь много времени проводил у Киш-Мадьяров: там он приводил в порядок машину, и туда же, если нужно было куда поехать, заходил полковник.

Война пока что не затронула обитателей бункера, все служащие части знали: отсюда на фронт никого не погонят.

Аптекаря, однако же – хотя он и был большим патриотом – мысль, что его сын одним из первых отправится на фронт, очень угнетала.

Правда, перед полковником, аптекарь этого не показывал, хотя полковник избегал высказываться за или против войны.

– Да, дела, – только и говорил полковник. – Надеюсь, мы поставили не на темную лошадку…

– Что ты этим хочешь сказать?

– Только одно: что от нас ничего не зависит. А точнее, что это поистине мировая война, и в мире мы занимаем очень малое место…

– Уж не думаешь ли ты…

– Нет! – перебил его полковник. – Ничего я не думаю! Я солдат, инженер, а не гадалка. Я выполняю свой долг, как мне велят присяга и честь, но от политики я далек, потому что это не мое дело. Начатую войну можно выиграть, а можно и проиграть, но мое мнение: что не мы ее выиграем, и проиграем тоже не мы…

– Что-то я не понимаю обстановки, – раздосадованно пожимал плечами аптекарь, – а ведь я, как ты знаешь, лицо заинтересованное, вообще и в частности…

– Знаю, и это вполне естественно. Мы сделаем все, чтобы уцелеть и пережить катастрофу. Большего мы сделать не в силах. А от сына ты будешь получать письма, потом, глядишь, он и в отпуск приедет…

– Ты так считаешь?

– Я в этом убежден. Ведь человек не может жить в постоянном страхе. Первые дни, конечно, самые ужасные, и нервы напряжены до предела. А потом все проходит. Я наблюдал это в первую мировую войну. Люди, которые поначалу тряслись, как студень, так что челюсти у них плясали и зуб на зуб не попадал, позднее под ураганным обстрелом резались в карты, точно у себя дома в кабачке.

Аптекарь как будто немного успокоился, представив себе, как солдаты под артиллерийским обстрелом режутся в карты, сидя в окопе… Что же, возможно… Но стоит ведь в окоп угодить снаряду, что весьма вероятно, и эти люди никогда уже не сядут за карты…

– Говорят, что бензин отсюда вывозят… – аптекарь испытующе взглянул на полковника.

– Кто говорит?

– На селе поговаривают.

– Может, Йошка распространяется на этот счет? Скажем, в разговорах с Янчи?

– Йошка в разговорах с Янчи? – улыбнулся аптекарь. – Послушал бы ты эти разговоры. Один из них – солдат, другой – нечто вроде лаборанта, но говорят они оба только о лесе, да о разном зверье. Янчи мечтает стать лесничим, а Йошка – помощником агронома, когда кончится эта волынка…

– Да, – сказал он, – командование приказало распределить бензин по другим хранилищам. И хорошо, что на селе об этом знают, ведь слух потом пойдет гулять дальше… Шпионов везде хватает, и так лучше: не попадать же селу под бомбежку, если противник вздумает прощупать ночью окрестность…

– Очень умная мысль, – одобрил аптекарь. – Знаешь ведь, как бывает, люди на месте не сидят, и говорят они, о чем вздумается… так что хорошо, если все будут знать: бензин был, да сплыл… Только и не хватало нашему селу, что попасть под бомбы!

Полковник снова едва сдержал улыбку, потому что у аптекаря готова была сорваться фраза: «И жаль было бы лишиться так хорошо налаженной аптеки…»

Промолчал полковник и о другом: что не далее как сегодня утром получил строго засекреченное предписание – его доставил офицер связи – половину всех запасов горючего сохранить в бункерах…

И вот одним утром он не спеша, прогулочным шагом дошел до дома Киш-Мадьяров, где первым встретил его Мишка, дворовый пес неопознаваемой породы. Несмотря на смешение кровей и неблагородных предков, Мишка был псом на редкость умным и строгим, он вмиг решал, кому какой прием полагается: кому укусы, а кому – самое преданное почтение.

Полковника пес встретил с нескрываемым восторгом и проводил его до навеса, где Йошка, сняв гимнастерку, возился с машиной.

– Что-нибудь не ладится?

– Никак нет, господин полковник, разрешите доложить: просто профилактика… Через пять минут машина будет готова…

– Не нужно. До аптеки я дойду пешком. А ты подъезжай туда в десять ноль-ноль.

– Слушаюсь!

И полковник покинул двор, почтительно сопровождаемый дворовым псом. Мишка, естественно, смог проводить гостя только до калитки, а там замер, повиляв хвостом на прощание. Прежде, случалось, Мишка провожал гостей до середины села, где всегда встретишь знакомых собак и где можно было приятно провести время, а при случае ввязаться в хорошую драку, но с тех пор, как Янчи приладил к калитке тугую пружину, каждый раз приходилось крепко подумать, прежде чем отважиться покинуть двор. Дело в том, что калитка, сразу после того, как и ней приделали эту вредную пружину, здорово стукнула Мишку по носу, а нос у Мишки был очень чувствительным, и вообще пес не любил, когда вещи ведут себя неожиданно… Это была одна неприятность. Другая же заключалась в том, что, конечно, можно было ухитриться выскочить со двора вслед за уходящим гостем, но как вернуться при закрытой калитке? Если на лай его выйдет хозяин, то не избежать псу взбучки. После нескольких таких походов Мишка больше не пытался улизнуть. Поэтому и сейчас пес остановился за шаг до калитки и прощально повилял хвостом: извините, но дальше провожать никак не могу.

От дома Янчи до аптеки было километра три с лишним. Полковник шел не торопясь, радуясь нечастой возможности поразмяться. В горном, раскиданном среди леса селении, собственно говоря, не было улицы в обычном понимании этого слова, кучки домов стояли причудливо разбросанные вдоль извилистой дороги, теперь уже, силами военных, мощенной.

Но время пути полковник пытался представить себе картину возможного воздушного налета; такой налет, вероятнее всего, мог осуществиться не днем, а ночью, и никакой важной цели бомбардировщики поразить не могли бы. Бункеры неуязвимы, а село бомбить не имеет смысла. Вторжение неприятельских самолетов было бы засечено еще на границе, радио теперь есть почти в каждом доме, и, кто боится, может укрыться в пустующем бункере… (Весь обслуживающий персонал хранилища обучен должным образом, и на селе знают, что бензин вывезен…) А бункер свободно вместит несколько сот человек…

Эта утешительная мысль снова привела полковника в хорошее расположение духа, но, зная натуру крестьянина, он понимал, что почти никто из жителей села не пожелает воспользоваться этой возможностью, во всяком случае, при первом налете, вот после него, при последующих, если они будут, положение изменится.

Однако этими своими мыслями полковник не поделился даже с аптекарем: к чему накликать беду раньше времени. Он сказал лишь, что к десяти часам велел Йошке подать машину к аптеке, хочется побывать в лесу на том склоне, откуда они в свое время наблюдали за учебными стрельбами.

– Отпусти со мной Янчи на часок-другой. Паренек хорошо знает лес…

– Отчего не отпустить! Янчи это в радость…

Примерно через час езды по бездорожью, где мотор отчаянно хрипел, а колеса стукались о торчавшие повсюду пни, машина добралась почти до вершины горы. Йошка притормозил.

– Господин полковник, прибыли. Как раз на том месте стоим, где прошлый раз, при учебной стрельбе.

Все вышли из автомобиля.

– Ты, Йошка, останься здесь, стереги машину и отгони ее от этой проклятой дороги. А мы с Янчи пойдем.

Полковник расстегнул китель, переложил бумажник в задний карман брюк, затем обернулся к Янчи и предостерегающе прижал палец к губам, на что паренек понимающе кивнул головой, после чего оба исчезли в чаще. В такие минуты было не до разговоров. Если Янчи увидит чего или услышит подозрительный шорох слева, он молча коснется левого плеча охотника, если с правой стороны – то правого.