Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Чтоб ему пусто было, этому плетельщику! – не сдержался агроном. – Двух филинов я собирался продать, чтобы оправдать расходы, и тогда мой, вон тот, что потемнее, достался бы мне бесплатно. После обеда одного уже должны забрать.

Люди отошли от хижины, но филины даже не проводили их взглядом. Два здоровых птенца сели так, чтобы не видеть хворого, а больная самочка застывшим взглядом все смотрела и смотрела то куда-то вдаль, то как бы в себя самоё, и глаза ее словно говорили:

– Враг сидит во мне… – Но это не было мольбой о помощи, больной филин говорил не собратьям, а самому себе. – Все внутри у меня горит. Горят и мои глаза, и иногда я вижу пещеру, где было наше гнездо, и широкую, прохладную реку…

В полдень, когда Ферко принес воробьев, больная птица не притронулась к пище, она безучастно смотрела, как два других филина поглощают добычу. И зрачки ее на мгновение расширились, но это был не порыв воли, а просто бездумный инстинкт.

После обеда забрали здоровую самочку. Купил ее один из лесничих и долго раздумывал, стоит ли брать.

– А что, если она тоже больна?

– Да нет, здорова. Если птенец умрет в течение двух недель, я верну вам деньги.

– Да, сто восемьдесят пенгё – сумма немалая…

– Я свое сказал!

Лесничий видел, что дальнейший разговор бесполезен, потому что у агронома и помимо филина были причины для дурного настроения. Ночной град побил свеклу, и ему теперь было не до птенцов.

Под вечер Ферко снова наведался к камышовой хижине.

Больная птица неподвижно сидела на бревне, и даже оперение ее потеряло блеск, точно вылиняло от ударов града и сжигающего внутреннего жара.

– Ах ты, несчастная, – пробормотал Ферко, – должно быть, тебе не выкарабкаться!

Филин не шелохнулся, он оставался безучастным к звукам человеческого голоса и кружению прилипчивой мясной мухи. Крупная, отливающая зеленью муха знала свое дело: она даже случайно никогда не садилась на здоровых животных. А больная птица и не шелохнулась, она покорно терпела, хотя нахальная муха теперь прогуливалась у нее по голове.

– Ну, отдыхайте, – участливо простился Ферко, – хотя тебе, бедняжке, наверно, предстоит тяжелая ночь. На рассвете загляну к вам снова…

И действительно, Ферко наведался к филинам и на следующее утро, но больная птица сидела все в той же позе, похоже, что с вечера она так и не шелохнулась. Лишь неподвижно сидела, зябко сложив крылья и смотря в пустоту.

В той же позе Ферко застал ее и на третий день. А на четвертые сутки птица уже валялась на земле, потому что ночью жизнь ушла из нее тихо и совершенно спокойно, так вообще умирают все птицы.

– Закопай ее, Ферко, – распорядился агроном, – а потом мы с тобой наденем кольцо на здорового филина.

– На обе лапки?

– Нет, только на правую. Я уже договорился с шорником, и сам я тоже приду. Позови еще Помози, да наденьте перчатки.

– Когда займемся этим?

– Завтра утром…

Снова настала ночь, и темнокрылый самец впервые провел ее в одиночестве. Один в хижине, один в ночи. Светящиеся глаза его вперились в восходящий неяркий месяц и неизвестно, что он видел и чувствовал, но внезапно он с тоской прокричал ночи и всем, кто мог понять его.

– Бу-ху-ху-хуу…

Только и всего, но крик этот был слышен далеко, и, казалось, дрогнули от него деревья, а в гнездах, охваченные страхом, проснулись птицы. А после этого завыл на луну пес Мацко, и какая-то кошка, шнырявшая среди листьев хрена, взметнулась в прыжке и, кувыркнувшись, перелетела через забор в соседний сад.

– Пшш-фу! – фыркнула кошка, удирая со всех ног.

Один раз услышишь такой крик – ошалеешь от страха!

Но филин больше не повторил свой клич, словно птице было известно, что и покойника только однажды отпевают.

Ферко, однако, на другой день вспомнил о крике филина:

– От этого уханья у меня прямо мороз по коже подрал…

– А ведь он только свое имя сказал. Научное название филинов «Bubo bubo», а в народе их зовут кто «Бу-ху», кто – «У-ху»…

– Ну, а нашего-то как назовем?

Агроном задумался.

– Знаешь, Ферко, обе клички хороши. Ну, а мы нашего назовем просто – Ху, тогда все будут довольны.

Тут подоспел со своим инструментом шорник, не без опаски поглядывая на крупного хищника.

– Не бойтесь, в этом деле нет ничего опасного, – успокоил его агроном, – одну ногу филина буду держать я… Только не суетитесь! Ты, Ферко, набросишь на него пиджак и опрокинешь навзничь, смотри лишь, чтобы он не задохнулся и крыло не поломай. Помози ухватится за левую ногу, я – за правую, а мастер укрепит на цевке кольцо… Ну, надевайте перчатки!

Ху настороженно следил за непонятными действиями людей. На всякий случай он спрыгнул с камня и, вжавшись в угол, ждал нападения, потому что не сомневался: все эти приготовления ведутся не напрасно. Быть может, его все-таки хотят убить?!

И вот перед ним мелькнул пиджак Ферко, затем все потемнело в глазах, и в следующий миг филин уже лежал на спине, опрокинутый человеком. Обе лапы его оставались свободными, но вот и их крепко схватили, и перепуганная птица замерла, ожидая смерти.

– Приступайте и делу, мастер.

И шорник наложил кожаную нагавку на лапу филина, на цевку, что приблизительно соответствует запястью на руке человека. Приладил полоску кожи и начал сшивать, но руки его – в опасной близости от ногтей птицы – слегка дрожали.

– Не бойтесь, у нас он не вырвется, – проговорил агроном, а сам подумал: как бы дрожали руки у шорника, знай он, что эти когти способны убить олененка, но еще опаснее они тем, что на ногтях у хищника от растерзанных жертв постоянно скапливается трупный яд.

Шорник работал быстро и ловко, и скоро нагавка, пропущенная под тонкое стальное кольцо, так плотно обхватила цевку, словно филин родился с такой вот природной отметиной.

Ху лежал неподвижно и ждал смерти.

– Вот и вся ваша работа – обратился агроном к шорнику. – Отпускайте лапку, Помози. Так… А ты, Ферко, оставь пиджак. Зайдешь за ним после. Вот так. Ну, теперь выходим из хижины.

Филин еще какое-то время лежал неподвижно под наброшенным на голову пиджаком, но поскольку люди ничего с ним больше не делали и даже лапы держать перестали, он завозился, сбросил с себя пиджак и убежал в самый темный угол. Глаза его сверкали.

Опасность, как будто, опять отступила.

Легкой полоски кожи на лапке он даже и не чувствовал.

Люди еще какое-то время постояли у хижины, поговорили, потом Ферко забрал свой пиджак. Ху взъерошил перья и грозно защелкал клювом из угла.

– Будет тебе, успокойся! – махнул рукой Ферко. – Видишь ведь, ничего с тобой не случилось…

Голос человека звучал спокойно и мирно.

Наконец, филин остался один, и волны страха в нем постепенно стихли. Он оправил взъерошенные перья, раз-другой почесался, и тут заметил посторонний предмет на ноге, который до этого даже не ощущал. Манжета из мягкой ножи охватывала лапу, а поверх нее висело маленькое стальное колечко. Какая гадость! – взметнулась волна возмущения, и филин долбанул клювом тоненькое колечко… но безрезультатно. Колечко, против ожидания, не содрогнулось от боли, не пискнуло. Но и снять его не удавалось… Тогда филин отпустил колечко и своим крепким, как ножницы, клювом впился в кожаный поясок и принялся его терзать. Однако поясок никак на это не реагировал. Это повергло филина в столь глубокие размышления, что он даже и не заметил Мацко, прижавшего нос вплотную к проволочной стенке и глазами спрашивавшего:

– Что ты делаешь, птица? Я слышал, человек назвал тебя «Ху».

Филин раздулся, и глаза его воинственно блеснули.

– Ненавижу!

Мацко лишь хвостом вильнул.

– Здесь правят не твои законы, птица, и разумнее будет тебе признать это. Здесь правит закон, установленный человеком… С этим можно свыкнуться, а иногда это даже хорошо.

– Забрали мою сестру, – хлопнул глазами Ху, – но мне не жаль.

– Жалеть не в твоих привычках, – согласился с ним Мацко, – ведь теперь не придется делить добычу.

– Другая сестра погибла, но мне и ее не жаль. Слабый всегда погибает…

– Конечно, – почесался Мацко, – таков твой закон. Но человеку иногда удается прогнать Зло…

– Ненавижу людей! – яростно защелкал филин.

– Не стоит, – встряхнул головою пес, – потому что человеку это безразлично. Человек – враг Злу, и – хочешь верь, хочешь нет, но я люблю человека.

– Ты жалкий раб…

– А ты кто, Ху?

Ответом было долгое молчание. Филин уставился на опоясывающее ногу кольцо, и сердце его чуждое жалости, впервые сжалось от боли.

– Я убегу отсюда, – насупился филин, – скроюсь в пещере, что над широкой рекой, там, где я родился… Когда-нибудь убегу, когда-нибудь исчезнут эти стены… и будет ночь, и стена откроется… тогда и я исчезну. Я знаю, куда надо лететь, я чувствую направление, а тебя, пес, я все равно не терплю.

Мацко на это ничего не ответил. Безнадежно махнув хвостом, он побрел в глубь двора, где петух из-за каких-то своих петушиных дел поднял громкий крик.

– Что случилось? – поинтересовался Мацко.

– Не видишь разве? – ужаснулся петух. – Детеныши Чав вырвались на свободу и теперь поедают кукурузу. Нашу вкусную кукурузу!

И в самом деле, у кормушки для кур три поросенка с хрюканьем и чавканием поглощали птичий норм, и это нарушение порядка до глубины души возмутило Мацко, потому как – несмотря на доброе сердце – по натуре он был сторонник порядка и чуть завистлив.

Поэтому он тотчас бросился к поросятам, ухватил одного из них за ухо и принялся внушать ему правила внутреннего распорядка.

Поросенок взвизгнул, отчего свинья в хлеву подскочила, будто в нее ткнули раскаленным железом.

– В чем дело, сынок, что случилось?

– Пес! – жалобно верещал поросенок. – Проклятый Пес, вцепился мне в ухо!

Свинья взгромоздилась передними копытцами на загородку и принялась осыпать Мацко отборной руганью, пока, наконец, на дворовый переполох не выглянула женщина.

Она загнала поросят и приструнила Мацко.

– Старый дурень! – бранилась она. – Нельзя же сразу кусаться!

– Учить надо молодежь, – вилял хвостом Мацко, в основном понимавший человеческую речь, – воспитывать надо, пока не поздно. Сегодня им понравился птичий корм, завтра влезут в мою миску, а там, неровен час, доберутся и до еды самого человека, и тогда уже не человек станет всеми распоряжаться, а какой-то десяток молодых свиней.

– Цыц! – прикрикнула женщина и обратилась к Ферко, который в этот момент входил во двор. – Старый пес покусал поросенка.

Ферко ласково потрепал косматый собачий загривок.

– Это правда, Мацко?

– Поросята влезли в птичью кормушку и поели там кукурузу, – пояснила женщина, – петух поднял переполох, а Мацко уж тут как тут и потрепал поросенка.

– А что он должен был делать, Маришка?

– Почем я знаю, – не нашлась, что сказать сбитая с толку женщина. – Но только уж не кусать домашнюю живность…

– Как прикажешь иначе уговорить поросят, чтобы не набрасывались на чужую кукурузу, коли разумного языка они не понимают? А вот разок схватит за ухо, им это сразу понятно… потому что больно… Я удивляюсь, Маришка, что ты вступилась за поросят, ведь свиней кормлю я, а птица – твоя забота.

Солнце подбиралось к зениту. Тени совсем укоротились, и из соседнего сада слышалось голубиное воркование.

– Пошли, Мацко, проведаем филина.

Мацко, естественно, не признался, что он как раз оттуда, а тихо поплелся за возчиком. Мацко охотно бывал в обществе Ферко, так как определенно чувствовал, что тот любит его… И тот, другой человек – старший – тоже любит Мацко. И у дворового пса тепло становилось на сердце, когда он слышал их голоса. Мацко и самой жизни не пожалел бы ради этих людей, хотя и не задумывался над такими понятиями, как собачья преданность. Не собачьего это ума дело – задумываться над такими вещами. Мацко жил в реальном и четком мире, где все было просто и ясно: день это день, а ночь – всегда ночь.

Пес охотно брел следом за Ферко, потому как знал: близость этого человека всегда сулила доброе слово, а зачастую и крепкую – с остатками мяса – мосластую кость.

Но тут со стороны двора послышался оклик.

– Эй, Ферко, подожди!

Подошел господин Иштван с каким-то странным ящиком на плече.

– Это для переноски филина, – передал он ящик Ферко, – если у тебя есть время, давай опробуем.

– Хорошо! – обрадовался Ферко, хотя бы уже потому, что очень любопытно ему было, как им пользоваться, этим ящиком: три стенки и крышка его были сделаны из мешковины, натянутой на каркас из планок, а четвертая стенка и дно – деревянные. В крышке было вырезано четырехугольное отверстие размером с ножку ребенка, а дно выдвигалось, как ящик стола. С помощью двух лямок ящик можно было приладить за спину, наподобие рюкзака, и тогда деревянная стенка его прилегала к спине человека.

– Попробуй.

– Легохонек, как пушинка, – высказал свое мнение Ферко, чуть приподняв ящик, – с ним и шестилетний ребенок управится, только, как заманить туда филина?

– Вот это я и хочу тебе показать. Сам увидишь, мы и пальцем к нему не притронемся.

Ху, по привычке, увидев людей, взъерошил перья и зашипел, хотя на этот раз и не был убежден, что те хотят уничтожить его.

Агроном выдвинул дно и медленным, плавным движением накрыл филина ящиком.

Ферко заулыбался.

– Ну, а что дальше делать?

– А теперь осталось только задвинуть дно на место. Филин обязательно переступит на него, потому что кромка наезжает ему на лапы. Вот посмотри.

– Ловко придумано! – изумился Ферко. – И пальцем к нему не притронулись, а птица уже в мешке! Я только не понимаю, как нам прикрепить защелку и ремешок к колечку нагавки, когда пойдем на охоту.

– Очень просто. Смотри! – И агроном чуть выдвинул дно ящика, поскольку филин уже стоял на доске, и слегка наклонил ящик так, чтобы хорошо было видно лапку филина и кожаный ободок. – Ясно? А теперь можно легко защелкнуть на кольце замок, соединенный с ремнем.

– Понятно. А ремешок можно потом привязать куда надобно, хоть к суку.

– Вот видишь! А теперь давай выпустим филина, но ящик оставим в хижине. Пусть филин к нему привыкает.

Мацко все это время сидел перед хижиной, и хвост его колотил по земле каждый раз, как начинал говорить агроном, но так же одобрительно вилял он и тогда, когда говорил Ферко. Речи людей Мацко вообще мог выслушивать лишь с одобрением.

Ху уже сидел на бревне в углу хижины и, успокаиваясь, следил, как удаляются люди. Нет, судя по всему, убивать его они не намерены, но тогда совсем непонятно: чего же они хватают его за лапы, набрасывают тряпку?

Филин принялся охорашиваться, ведь взъерошенные, сбитые перья следовало привести в порядок… Он почти совсем успокоился и даже начал подремывать, когда возле хижины снова появился Ферко. Видно волнениям этого дня не суждено было кончиться.

Ху раздраженно зашипел, защелкал клювом, и подозрительности его не мог развеять даже спокойный голос и неторопливые движения человека.

– Не трону я тебя, не сердись, – увещевал его Ферко, а сам принялся вбивать в землю посреди хижины заостренный сук с перекладиной. – Вот и готов тебе настоящий насест, здесь будет куда удобней сидеть, чем на камне, – убеждал строптивую птицу Ферко, но филин только того и ждал, когда человек уйдет, ведь он вообще не понимал человеческой речи и не знал даже таких простых слов, как «насест» или «камень». Но когда человек ушел, взгляд филина остановился на крестообразном суку, и он тотчас почувствовал, что это прекрасное место для сидения…

Но пока Ху только разглядывал насест.

Он помнил, что принес его человек, а это уже само по себе подозрительно… хотя стоит эта деревяшка неподвижно и с нее, должно быть, далеко видно. А эта верхняя перекладина – прямо как ветка в лесу, и за нее, наверно, так удобно ухватиться ногтями… Прыжок, взмах крыльев, и он мог бы уже взгромоздиться на перекладину.

Но пока Ху прикидывал расстояние до сука, пришел другой человек, агроном, он вошел в хижину медленно, спокойно, хотя голос его филин слышал еще из сада.

– Ну видишь, дела налаживаются, вот и насест тебе готов… а я принес ужин…

Человек медленно отворил дверь и так осторожно положил перед филином двух воробьев, что тот лишь пошипел совсем недолго, лишь по привычке, а затем, так как он был голоден, все его внимание приковали к себе воробьи.

– Еда, – сверкнули глаза филина, и пока он разглядывал воробьев, человек ушел, что, впрочем, было к лучшему…

И все же Ху подождал еще немного и лишь потом накинулся на воробьев. Он плотно поел, а сытый желудок решительно требует сна.

Дремать, конечно, можно было и на камне, и на бревне или даже просто на земле, но эта удобная для когтей поперечная ветка наверху была, конечно, лучше всего.

В хижине и саду – ни души.

Филин шагнул, подпрыгнул, раскинул крылья и удобно уселся на перекладине, точь-в-точь похожей на ветку дерева где-нибудь в лесу.

Ху задремал.

А в это время в конторе имения сидели друг против друга агроном и секретарь сельской управы.

Они были добрыми приятелями, и сейчас, судя по встревоженному виду обоих, разговор между ними шел серьезный.

– Ты уверен в этом? – Голос агронома звучал подавленно.

– Прямо мне никто не докладывал, но вчера на призывном пункте можно было подметить ряд очень тревожных признаков. Негодными к службе признавали разве что одноногих… А этот чокнутый доктор прямо-таки таял от наслаждения, если ему удавалось «забрить» человека, которого совсем нельзя бы подпускать к военной службе. Так что, по всей вероятности, им были получены на этот счет полномочия… а то и приказ…

– Что они там, с ума посходили?

– Майору, набиравшему призывников, тоже все это не по душе было, но он лишь плечами пожимал. Хуже всего, однако, что в самое ближайшее время призовут и следующий год…

– Ох, господи!

И собеседники замолчали.

Секретарь сельской управы в прошлом был кадровым капитаном, он знал, что такое война… и агроном тоже за три года фронтовой службы в чине старшего лейтенанта знал, что такое война…

– Не хочу даже в мыслях допускать подобного, – первым нарушил молчание агроном, – я почти уверен, что мы ошибаемся. Быть может, это всего лишь очередная перестраховка…

– Все может быть…

Агроном возвращался домой, как лунатик. Село перед ним лежало тихое, мирное; цвела липа, но ему уже чудился запах карболки и трупный смрад, и он слышал тяжелый грохот, как много лет назад, когда груженные боеприпасами повозки громыхали по каменистым горным дорогам.

«Да что я, с ума сошел! – застыл он на месте, ибо в этот момент действительно услышал что-то вроде отдаленной канонады. – Ах, конечно, – спохватился он, – где-то проводят учебные стрельбы». На скотном дворе его дожидался Ферко.

– Слыхали, господин агроном?

– Что именно?

– Виолончелиста призвали… Если уж с такими солдатами собираются воевать…

– Глупости, Ферко! Война для нас стала бы катастрофой!

– Может, оно и так. Да только кто нынче считается с бедняками!.. Еще одно, совсем забыл вам сказать: филин уселся-таки на насесте…

В душе агронома не стихала тревога, а для этого Ферко важная новость, что филин уселся на сук… А может быть, он и прав… Может, так и надо относиться к событиям… Агроном не спеша прошел во второй двор, оттуда – в сад. Постоял возле хижины: филин, спокойный и сытый, удобно разместился на перекладине и лишь на мгновение открыл глаза, когда почувствовал на себе взгляд хозяина.

Шли дни и недели. Морем колосьев, буйством цветущих лугов, шумом дубрав, шорохом спеющей кукурузы теперь уже правила пышногрудая мать плодородия – лето. Это чувствовали по себе и старший Киш-Мадьяр, и Янчи, который все еще не мог позабыть о проданных филинах.

Их дом стоял по другую сторону реки, как раз напротив отвесной скалы с пещерой, но старых филинов углядеть никак не удавалось, и тогда мальчик выпросил у аптекаря бинокль, чтобы на рассвете понаблюдать, не покинули ли птицы свое гнездовье.

Нет, не покинули. Бинокль приблизил устье пещеры, и мальчик приметил филинов, когда те возвращались с охоты, хотя рассвет еще только забрезжил. И тут Янчи подумалось, что из трех филинов он вполне мог бы оставить себе одного.

Филин – умная птица, птенца можно было бы постепенно приручить, и аптекарь мог бы охотиться с ним. Но теперь с этим делом покончено: отец поклялся, что никогда больше не разрешит сыну спускаться в пропасть. Да, хотя бы одного филина надо было оставить себе…

Один из птенцов сдох, сказывал аптекарь, другого продали, а господин Иштван оставил себе только самца с красивым темным оперением, и с ним уже выходил охотиться… Весть не совсем соответствовала действительности, но верно, что все необходимое для первой охоты было уже подготовлено, хотя филин об этом и не подозревал. Ху привык к камышовой хижине и даже не слетал с полюбившегося ему насеста, когда Ферко приносил воробьев; а иной раз Ху доставались ворона или кусок баранины, потому что лесному хозяйству принадлежали и посевы, и животноводческая ферма с коровами, лошадьми и овцами – все, как и положено. А овца и особенно ягненок – существа слабые и, нередко случается, дохнут, и тогда их мясо достается собакам, а часть его попадает в хижину филина. И Ху ничего не имеет против такой добычи.

Филин подрос, окреп и летал бы далеко, окажись он на воле – иными словами, если бы не существовало на свете проволоки и камыша. Потому что именно они ограничивали мир Ху.

Конечно, Ху летает, но лишь по хижине, которая не слишком тесна, но для дальних полетов совсем непригодна. И Ху лишь слетает на землю или делает несколько взмахов, чтобы подняться на камень или на крестовину насеста. А потом только неподвижно сидит и моргает большими глазищами, а еще в дневное время спит, если его не навещает Мацко и вилянием хвоста не приглашает его побеседовать, но случается, что и Мацко не до беседы с филином, он заваливается спать или же занят войной с поросятами или ненавистным трубочистом.

Но даже Мацко не догадывается, что идут приготовления к охоте с филином, а ведь Мацко много чего известно о жизни хозяев.

Вот вчера, к примеру, агроном и Ферко вернулись затемно, потому что агроном строил «шалаши», откуда потом он будет охотиться с филином. Построить такой «шалаш» очень просто. На опушке леса или на выгоне – словом, на таком месте, откуда хороший обзор, – человек выбирает большой, разросшийся куст, обвитый ломоносом, и вырубает с одной его стороны небольшой лаз – только, чтобы протиснуться внутрь, а с другой стороны расчищает отверстие для ружья, так как охота с филином есть не что иное, как охота из засады, из «шалаша».

Приученного к крестовине-насесту филина усаживают шагах в двадцати пяти от места, где затаился стрелок, и ждут удачи, которая, как правило, не заставляет себя долго ждать.

Общеизвестно, что филина, днем застигнутого вне гнезда, преследуют все птицы, даже ласточки, хотя причина этой вражды останется вечной тайной пернатых. Быть может, филины с точки зрения дневных птиц – существа пугающие и безобразные, а может дневных птиц раздражает сама необычность присутствия ночного охотника, который, как правило, днем нигде не показывается. Никого они не преследуют столь единодушно, как филинов.

Вот на знании этих повадок пернатых и основывается охота с подсадным филином из шалаша. Дневные хищные птицы яростно набрасываются на осмелившегося появиться среди бела дня филина. Пренебрегая опасностью, они продолжают атаковать его даже после первого выстрела. Все дневные птицы без исключения – от нахальной серой вороны и пустельги до сокола и орлов равно нетерпимы к филину, и в период весенних или осенних перелетов даже самые редкие хищники обязательно спустятся из заоблачных высей, чтобы клюнуть или ущипнуть его.

В эти минуты охотник должен быть начеку: если нападающая птица и филин вступят в бой, филин может быть смертельно ранен.

Для охоты с филином сооружают иногда специальные охотничьи домики с разными удобствами, но все же куст-шалаш лучше: если в одном месте охота сорвется, можно перейти к другому, куда, быть может, слетится больше хищных птиц.

В чем же смысл такой охоты?

Во-первых, естественно, привлекательна уже сама охота как таковая, но, кроме того, эта охота полезная: цель ее – сократить число расплодившихся хищников: серых ворон, сорок, ястребов.

На территории лесничества и фермы, которыми ведал агроном Иштван, заметно увеличилось число самых хищных птиц. Правда, некоторые из них, и примеру, пустельга и сарыч – знаменитые истребители мышей, и потому на них охотиться не следует.

Но вот на серых ворон, сорок и даже на ястребов отдельных видов охотиться стоит и следует, потому что из года в год они все больше истребляют зайцев и куропаток.

Но филину Ху неведомы тревоги лесничего Иштвана, и потому он сопротивляется как только может, когда чуть свет в камышовой хижине появляются два человека, да еще с переносным ящиком.

Ху только собрался было предаться дневному сну и поэтому возмущен тем, что человек нарушил его покой. Но, конечно, протесты филина были напрасны. Ящик, куда заманили Ху, вскоре был перенесен на повозку, где сидел Ферко. Повозка тронулась, и филин испуганно сжался в ящике, хотя в памяти его жили смутные воспоминания, что ему уже приходилось слышать грохот колес, и тогда как будто ничем плохим это не кончилось.

Агроном сидел позади. Через плечо у него висело ружье, а рядом с ним лежал кол с перекладиной в форме буквы «Т» – в точности такой, к какому филин привык у себя в хижине.

Езда по булыжной мостовой не располагала и беседам, и Ферко заговорил, лишь когда они свернули на проселок:

– Очень мне любопытно, как все получится.

– Скоро увидишь! Тебе лично – прямая выгода: какое-то время не надо будет ловить воробьев, еды филину запасем впрок…

– И они прямо так и слетятся и филину?

– Иные норовят и ударить… а если охотиться с филином в краях, где водятся орлы, то могут и просто убить его. Один мой приятель охотился с чучелом филина, так орлан-белохвост оторвал чучелу голову…

– Правда?! – поразился Ферко и даже оглянулся на хозяина, не шутит ли тот.

– Можешь мне верить…

Ферко подтянул вожжи, чтобы лошадь пошла бойчее и чтоб им побыстрее добраться до места. На одной из усадеб они слезли с повозки, Ферко взвалил за спину ящик с филином, а агроном сунул под мышку деревянную крестовину и топор.

Солнце едва показалось на горизонте, а охотники уже вбили кол в землю, закрепили один конец шнура на кольце, вделанном в крестовину-насест, а другой – на лапке Ху и поспешно укрылись в заросли большого куста на выгоне, метрах в ста от опушки леса.

Это был ответственный момент для людей и для филина, который, конечно, не понимал, что значат все эти приготовления. Какое-то время он сидел на траве, оценивая обстановку; по всей видимости, он был на свободе. А рядом – привычный сук с перекладиной.

Ху смерил взглядом расстояние до перекладины, потом покосился на куст, где спрятались люди.

– Что бы все это значило?

Никаких тебе камышовых стенок, нет даже проволочной сетки… Сердце филина радостно забилось, но поначалу все же победила привычка, и он спокойно взобрался на знакомую перекладину.

Камышовых стенок не видно, проволочной дверцы как не бывало, зато неподалеку деревья, совсем как дома, возле большой реки.

Филин взмыл в воздух, вольный ветер наполнил крылья, и тут бечева резко рванула его и земле.

– Кар-карр-кар, – подала сигнал серая ворона, первой заметившая филина, за ней захрипела другая, тотчас подоспела третья, и бедняга Ху не знал, кого слушать. Он не понимал даже, что, собственно, произошло. Выходит, на насест можно летать, а в лес – нельзя?

– Стреляйте же, – шепнул Ферко, но агроном лишь улыбнулся, видя, как охотничья лихорадка охватила его помощника.

– Не горячись, Ферко. Пусть их каркают, они подманят дичь покрупнее…

Филин вновь попытался взлететь, и снова бечевка рванула его к земле.

– Кар-кар, слетайтесь сюда, скорее, – всполошенно кричали вороны, – вот он, убийца, разбойник кровавый, ночной палач… Кар-кар…

Филин Ху снова уселся было на насест, но в этот момент одна из ворон пронеслась так близко, что филин пошатнулся.

– Да не ждите же, – возмутился Ферко, – ведь они его заклюют!

Но Ферко мог бы и не торопить события.

Дуло ружья плавно поднялось, и один за другим прогремели два выстрела, а две вороны, подбитые на лету, рухнули на землю.

Ферко, сидя в укрытии, азартно хлопал себя по коленям.

– Вы на филина поглядите, как перепугался!

Бедный Ху сроду не слыхал такого треска и грохота, он до того перепугался, что соскочил с крестовины и, прижавшись спиной к деревяшке, ждал неминуемого нового нападения, сопровождаемого громом и сверканием огня.

Но вороны не отступили перед выстрелом.

Перед ними был враг – Страшилище; должно быть, это оно только что лишило жизни двух их собратьев. Так проучить его, вперед!

– Кар! Кар! Бейте его, выклюйте ему глаза!

– Трах-бабах! – И еще одна ворона, кувыркаясь через голову, безжизненным камнем свалилась вниз; неумолимость возмездия несколько охладила воинственный пыл нападающих, а филин взобрался обратно на свой насест.

Вороны расселись на самых высоких деревьях вдоль опушки леса и оттуда принялись поносить филина, но вот и они замолкли, словно раздумывая, как все это могло произойти. Три их собрата лежат на земле, но филин даже не притронулся к ним, а выстрелы… похоже, это дело рук человека…

Но где человек?

Во всяком случае ситуация весьма подозрительная. Филин сидел совершенно неподвижно, как и вороны на верхушках деревьев, и на какое-то время вокруг установилась сторожкая тишина.

– Чет-четт! – вдруг подал голос сорокопут. – А это страшилище откуда взялось? С воронами, вижу, он уже расправился, а еще говорят, будто филины днем слепы. Черта с два! Вот лежат трое из племени Кра… Пусть рискованное это дело, но я должен посмотреть поближе, что там случилось!

И сорокопут подлетел почти к самому филину, а поскольку Ху не обратил на него ни малейшего внимания, спустился еще ниже, чтобы клюнуть филина в голову.

– Ах, ты, дрянь! – презрительно затрещал клювом Ху. – Сверну тебе шею, и пикнуть не успеешь…

– Чет-четт! Видел я, видел: не можешь ты больше летать… – И сорокопут снова бросился было на филина, который отбил его сильным крылом, после чего сорокопут испуганно рванулся в сторону и опустился на куст, где засели люди.

– Качни куст, Ферко, иначе этот нахальный сорокопут не отстанет от филина.

И тут сорокопута постигла поразительная неожиданность. Ветра не было, ни один листок не шелохнулся, а куст под ним вдруг закачался так сильно, что сорокопут в панике бросился к лесу.

Зато вороны не покидали своих наблюдательных постов, и стоило филину чуть переступить с ноги на ногу, как все племя Кра поднимало оглушительный крик.

Солнце уже достигло леса, и чаща наполнилась многократным эхом певчих птиц, когда послышался собачий лай, и вороны тотчас снялись с деревьев.

– Достань, Ферко, сумку с провизией, поедим, что ли. Ведь теперь какое-то время сюда ни одна птица не сунется.