Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Жаль, что сюда не приносит, – почесался Ху.

– Мяу может быть очень опасной. Я знал одну красивую и сильную суку, но кривую: Мяу выцарапала ей глаз…

– Все оттого, что вы разучились охотиться! Сперва надо запустить когти в загривок, потом сдавить хребет…

– И что потом? – заинтересовался Мацко, виляя хвостом.

– Потом? – удивился Ху. – А потом ничего не бывает. Кусаться она не может, царапаться тоже. Пока долетишь до гнезда, добыча уже чуть жива. А остальное – забота птенцов и их матери. Если достался щенок, то с ним возни немного…

Хвост у собаки замер, Мацко слегка отступил и заворчал.

– Неужели вы охотитесь даже на малых щенят?

– А почему бы нам не ловить их? У щенков очень вкусное мясо…

Мацко отпрыгнул в сторону, чтобы уйти, но на ходу огрызнулся:

– Противно говорить с тобой, Ху!

– Знаю, пес, но ведь я сказал только правду. Если бы ты обнаружил у дома одного из моих птенцов, что бы ты сделал с ним?

Мацко задумался.

– Не знаю…

– В тебе говорит человек, пес. Но сам ты прекрасно знаешь, что бы ты сделал с птенцом: разорвал в клочки.

– Но не съел бы!

В ответ филин Ху громко заухал – отрывисто, резко, – уханье это походило на жуткий смех, от которого шерсть на спине у Мацко встала дыбом.

– Какой ты добрый, пес! Почти как человек. Не съел бы птенца! Ху-ху-хууу! Только убил бы…

Мацко сел, свесив косматую голову, и наступила долгая пауза.

– Должно быть, поднимается ветер, – пес поскреб лапой шкуру.

– От горячей похлебки ты потерял и чутье, и слух, пес. Я, филин, давно чую: к нам идет Большой Ветер. Впереди слышен свист, ближе к середине свист переходит в вой, а конец Ветра так далеко, что даже мне не виден и не слышен. Большой Ветер несет с собой холод, застонут леса и запенятся воды… В такую пору хорошо забиться в пещеру, Большой Ветер очень редко заглядывает к нам, лишь когда дует прямо в устье пещеры с противоположного берега. Но и тогда он почти не тревожит нас, потому что там есть маленькая боковая камера, куда ветру уже не проникнуть.

– Да, теперь и я чую, скоро к нам придет ветер, – тряхнул головой Мацко, приметив, как редкий туман заколыхался возле кустов смородины и задрожали сухие листья хрена.

Еще минута, и всколыхнулись ветки у яблонь, а в вышине зашелестели верхушками тополя.

– Ветер, ве-е-етер, – пели высокие тополя, – надвигается самый холодный, ледяной ветер. Похоже, зима еще вернется в наши края…

– Земля над нами почти просохла, – шептали кусты смородины, – теперь нам не страшен холод.

– Глупые! – ужаснулась яблоня. – А если зима вернет снег? И ударит морозом? Уже набухают мои нежные почки, стоит зиме прихватить их заморозками, и я на все лето останусь бесплодной!

– Подумаешь, велика потеря, – трепетали смородиновые кусты, – десяток червивых яблок…

Здесь разговор прервался, потому что ветер в этот момент подцепил непрочно сидящую черепицу на крыше агрономова дома, черепица с грохотом заскользила по скату и, ударившись о землю, звонко раскололась на мелкие кусочки.

– Взгляну, что там происходит, – Мацко вильнул хвостом на прощание, но филин Ху ничего не ответил, только моргнул несколько раз подряд и стал думать о человеке, который хитро построил эту необычную пещеру – камышовую хижину: в нее совсем не залетали порывы ветра, самые яростные наскоки его отскакивали от плотных камышовых стен.

– Все равно одолею, все равно опрокину хижину!.. – завывал ветер, и никто ему не посмел возражать, только где-то вверху поскрипывало чердачное окошко, да время от времени пушечным выстрелом хлопала ставня. На стук ее Мацко, который вслушивался в нарастающую какофонию природы, уже сидя в теплой конуре, каждый раз тревожно вскидывал голову. Перед тем как забраться в конуру, Мацко обежал вверенную ему территорию и обнюхал все уголки, но ветер оглушил его, и пес верно решил, что ему все будет слышно и из конуры.

Над деревней сгустились сумерки. Ветер, набирая силу и скорость, носился по раскисшим дорогам.

На рассвете зловещий вой ветра разбудил агронома. Он прислушивался какое-то время, потом встал и направился к телефону.

– Дядя Варга?

– Он самый.

– Что нового?

– Нового? Слышите, какая погодка! Снегу лишь припорошило чуть-чуть, зато все сплошь под ледяной коркой. Совсем все кувырком идет. С вечера мы собирались в лес за дровами, но думаю подождать: ветер крутит, чисто сбесился!

– Совсем отложите поездку! Наведите порядок в конюшне и хлевах, покормите скотину и наносите впрок корма, а там видно будет. Отдохните!

– Будет сделано! Впрочем, ведь это зима день-другой хорохорится, напоследок. Сейчас и вправду не лишне отдохнуть и человеку, и скотине, а там работы подвалит – невпроворот!

– И я так думаю, дядя Варга.

Положив трубку, агроном накинул на плечи шубу, натянул сапоги и прошел на конюшню к Ферко, который уже по своему обыкновению курил, сидя на ларе с овсом. Лошади жевали овес, раздавалось смачное похрустывание.

– Сегодня никуда не поедем, Ферко! Как рассветет, обложи дверцу у хижины филина камышовыми вязанками.

– Уже сделано. И вязанки я привязал для надежности.

– Молодец! Даже если утихнут ветер и снег, сегодня все равно никуда не поедем. Впрочем, не думаю, что снег залежится надолго.

– День или два продержится.

В этот момент в неплотно прикрытую дверь конюшни сначала просунулась голова Мацко, следом протиснулось юркое туловище, и вот уже Мацко, весело блестя глазами и виляя хвостом, шагнул в помещение.

– Ах ты, умный пес, – погладил его агроном, – нерадивый хозяин не закрыл дверь, а ты уж тут как тут… Ну, пошли, а то я совсем продрог…

Ферко задул фонарь, а агроном вместе с Мацко бегом припустились к дому: у агронома под шубой была надета только пижама.

У двери Мацко отстал от хозяина, вернулся в конуру; во дворе ветер так и норовил сбить с ног.

Одним словом, погода была прескверная! Ветер выдувал из закоулков редкий снег, перебрасывал его с места на место, закручивал столбом и взметал под облака, потом снова обрушивал на землю, чтобы тут же снова подбросить вверх. Но снега от этого на земле не прибавлялось, можно было подумать, что снега у зимы больше совсем не осталось, и она в десятый раз перетряхивает одни и те же хлопья, чтобы все поверили, будто их у нее – полны сугробы.

Но мороз стоял крепкий.

Дороги промерзли и звенели, как кремень, у ручья по закраинам образовалась припорошенная снегом ледяная каемка, камыш, припадая к земле, роптал, что мерзнет, а клубы дыма над деревней, как в зимнюю вьюгу, метались то вверх, то вниз.

– Я вам покажу! – бесновался ветер и сбил с лада утренний благовест, будто язык у колокола отяжелел от мороза и стал вдруг заплетаться.

Но в хижину филина весь этот шум и вой почти не долетал.

Когда Ферко закрыл камышовыми вязанками даже узкую сетчатую дверцу, филин Ху щелкнул клювом: быть может, он выразил этим одобрение, так как после работы Ферко в хижине воцарилась тишина. Ху встряхнулся, оправил перья, уселся на свою крестовину и задремал.

Сегодня он не надеялся, что вместе со сном перед ним предстанут картины другого, свободного мира: Ху просто прислушивался к заглушенным шорохам ветра, который как будто бы удалялся…

…Но вдруг Ху увидел себя в своей старой пещере. Нахохлившись, сидел он возле самки в маленькой боковой нише, потому что снаружи было еще светло и очень холодно.

Солнце клонилось к закату.

Над домами деревни вился дымок, и всю округу окутывал редкий туман. Дальний лес белел под узорами инея, большую реку лед наглухо сковал немотой, перекинув от берега к берегу огромный сплошной щит. Вся природа пребывала в неподвижности и оцепенении от холода.

На единственной улице деревни изредка показывался кто-либо из людей, но и этот редкий прохожий спешил нырнуть поскорее в дом, и тишина над заснеженным краем стояла такая, какая бывает только ночью.

Ху почистил клюв, проковылял к выступу пещеры, встряхнулся и тотчас ощутил, как леденящий мороз пробирает сквозь перья. Он мог бы отправиться на охоту прямо сейчас: дневная жизнь уже замерла, нигде не слышно было ни звука, не видно ни малейшего движения – ни возле реки, ни в далеких завьюженных полях, лишь на восточной половине неба уже желтела тарелка полной луны. Ху раздумывал, что лучше: отправиться на охоту до наступления полной тьмы или выждать, когда луна бросит на землю тень, и решил ждать.

Тут из глубины пещеры на выступ приковыляла подруга Ху, зябко поежилась, и недовольные глаза ее сказали:

– Я голодна!

По мнению Ху, говорить это было совершенно излишне… и потому он ни единым движением не ответил; самка, оттолкнувшись от выступа, полетела к вороньему поселению на отмели.

Ху посмотрел ей вслед, но во взгляде его не теплилось ни надежды, ни подбадривания. Филины лишь по привычке наведывались туда каждую ночь, но воронье поселение опустело, только ветер раскачивал черные тени гнезд. В большие холода вороны улетели отсюда все до единой, а случайно заночевавшие в опустевших гнездах вороны-чужаки были ненадежной добычей. И даже удачная охота приносила небольшую поживу: ведь от ворон в это время остаются только перья, ножа да кости. Конечно, и такая ворона лучше, чем ничего, но голод ею удавалось заглушить лишь на короткое время, а ведь случалось, что чета филинов оставалась без добычи по нескольку дней. Такое бывает в суровые зимы, и ничего страшного в этом нет, так как в голодную зимнюю пору крупные филины могут обходиться без пищи по неделе, а то и больше.

Сумрак густел, луна светила все ярче, и в морозной выси одна за другой зажигались дрожащие звезды.

Защищаясь от холода, Ху сжался в плотный комочек и ринулся в морозный воздух, но чтобы не мешать охотиться самке, повернул в сторону, противоположную вороньим поселениям. Он полетел к пойменным озеркам, которые в эту пору были также скованы льдом, как и река. Ху и не надеялся на рыбную ловлю, но по краям стариц тянулись заросли камыша и невысокий кустарник, где любили скрываться и ласка, и горностай, и белка, и хорек. Часто прячется в камышах фазан и даже заяц, а уж лучше зайца в такую голодную пору добычи и нет.

По льду бежала четкая сверкающая лунная дорожка, но все окрестности по-прежнему были безжизненно неподвижными, вымершими. Филин Ху сел на высохший сук знакомой ивы и прислушался, но скованный морозом край был тих и недвижим, как сам лед.

Позднее из деревни донесся заливистый собачий лай, и филин повернул к человеческому жилью, хотя и знал, что в эту пору щенят в деревне не бывает, а со взрослыми суками и кобелями ему не сладить. Однако голод все больше донимал его и понукал испробовать все возможности достать пищу.

Ху пролетел до середины деревни и уселся на огромном старом дубе; сколько филин себя помнил, дуб всегда стоял на этом месте и всегда служил Ху наблюдательным постом.

Дерево росло в конце сада, и отсюда хорошо было слышно, как вздыхала скотина в хлевах, на конюшне постукивали копытами лошади, и если где-то открывалась дверь или кто-нибудь выходил на улицу, филин ловил эти звуки.

Но сегодня в деревне стихла даже обычная хозяйственная суета, и только где-то в хлеву недовольно похрюкивала старая свинья.

Ху беспокойно потеребил перья, чувствуя, что начинает мерзнуть.

Луна тем временем поднялась к зениту. Застывшие в морозном воздухе скалы отбрасывали короткую тень, а на редкой щетине травы холодной серебристой солью сверкал иней.

Обычно на охоте Ху замирал без движений, прислушиваясь и присматриваясь к окружающему, но сейчас он чувствовал, что подобная настороженность была излишней. Одиночество казалось почти осязаемым; все в природе погрузилось в тишь и окаменело, как сама земля или отливающий белизной огромный камень, где филин Ху в лучшие свои времена отдыхал, переваривая пищу. Но сейчас желудок его был пуст: вчера филину перепало совсем немного, а сегодня – ночь проходила, добычи же пока не предвиделось.

Где найти пищу?

Перед мысленным взором Ху вновь промелькнули камышовые заросли, воронье гнездовье, знакомые островки леса, и, наконец, он решил: единственное место, где ему могло что-нибудь перепасть, это все же деревня, хотя и там на многое надеяться было нечего.

Ху снялся с дуба и полетел вдоль деревни, но лишь до ближайшей, показавшейся ему удобной трубы на крыше. Дело в том, что сверху трубу прикрывал кирпичный свод, не дававший снизу залететь внутрь дымохода. От дыма этот свод прогревался и теперь был единственным местом, где Ху мог спокойно усесться и подумать без того, чтобы мерзли лапки.

Голод по-прежнему терзал филина, однако в тепле думалось легче, охотничий инстинкт спокойнее взвешивал, где вернее всего можно рассчитывать на добычу.

Согревшись, Ху ринулся к лесу, причем так стремительно, словно точно знал: там где-то под деревом его ждет накрытый стол – иными словами, верная пожива.

Но напрасно метался филин в поисках добычи. В звенящем морозном воздухе было пусто: ничего, кроме лунного света; лес – сплошное царство изморози; ручей онемел, будто его струи никогда не нашептывали удивительные журчащие сказки; скалы на склоне горы казались отлитыми изо льда, а ведь Ху хорошо помнил: летом скалы всегда хранили тепло, даже ночью.

Вконец расстроенный, Ху повернул к открытому месту на берегу ручья, где не было зарослей кустов, но нет, и там – ни малейших признаков живого существа, и филин уселся было на высоком ясене, откуда далеко проглядывалась местность. Но потом он решил, что стройный ясень – неудачное место для засады, и перелетел на низкую кряжистую иву, с ее невысокой ветки Ху легче было неожиданно упасть на добычу, только бы она появилась…

Филин слившись с веткой, ждал добычу, хотя сразу же почувствовал, что ветер здесь гуляет вовсю и что здесь немного холоднее, чем в деревне. Но вот… – тут в нем напрягся каждый нерв – среди деревьев мелькнула тень, и на поляну возле ручья высунулась серая морда, старая лиса замерла, обратившись в камень, и стала прислушиваться.

Ху, думай он, как человек, наверное, выругался бы: эта лиса, его давняя знакомая, могла быть поживой лишь для голодной зимней стаи волков, но и с волками она дралась бы до последнего издыхания.

Лиса пересекла поляну и приблизилась к иве, но даже не вздрогнула, когда филин слегка пошевелился.

Лиса преспокойно уселась под ивой.

– Я тебя вижу, Ху, – и она распластала по снегу свой всклокоченный хвост, – вижу тебя, и мне кажется, ты давно забыл вкус мяса.

– Верно подмечено, Карак, – и филин плотнее прижал к бокам мощные крылья, – но как я ни голоден, у меня и в мыслях не было, чтобы в тебе увидеть добычу…

– Приятно слышать умные речи, Ху, – почесала облезлую шкуру лиса, – напади ты на меня, вряд ли вернулся бы домой с добычей.

– Знаю, Карак… поэтому я и шевельнулся, чтобы ты обратила внимание…

– Спасибо тебе, – лиса растянула в улыбке свою узкую пасть, обнажив мощные клыки, – спасибо Ху. Но ты напрасно трудился: я видела, как ты летел сюда… Удачной охоты тебе, Ху! – И лиса метнулась по склону холма.

Голодный филин вновь поднялся в воздух, долетел до знакомого изгиба ручья, и там кругами стал набирать высоту, пока не открылись большие скалы, а за ними излучина реки, закованной в лед.

Скалы густо присыпал иней, и у филина не было ни малейшего желания садиться там. Оставалось лететь безо всякой цели, терзаясь жестоким голодом.

В безжизненной, оцепенелой пойме большой реки, казалось, было еще холоднее, чем в лесу. Ивы и кусты на том берегу выглядели окоченевшими, будто сами корни их превратились в лед, а дальше тянулись пашни и поля с невысокими стеблями несрезанной кукурузы, там в лучшую пору года обитало заячье племя – предмет вожделения голодного Ху. Филин поднялся повыше, чтобы видеть как можно дальше и даже замер в воздухе, часто взмахивая крыльями, подобно пустельге или сарычу. Но знакомая до горизонта округа напоминала вылизанную тарелку, в которой не завалялось ни крошки.

Ху был растерян и донельзя голоден. Теперь голод терзал не только желудок филина, – нет, он жил, вопил, требовал пищи каждой клеточкой птичьего тела.

К этому времени ночь прояснела. Луна стояла совсем высоко, и всю округу залило переливчатым ослепительным сиянием. Ночь подошла к своей самой глубокой точке, когда сильнее всего чувствуется одиночество, но уже угадывается близость рассвета.

Лютая стужа заставила филина вспомнить о пещере.

Отчаянное желание забиться в тепло, спастись овладело филином с такой силой, что он снялся с ветки старого дерева и принялся кружить высоко над деревней, потом спланировал к камышу и там плавно опустился на сухой сук склоненного над рекой старого ясеня.

Едва слышный шорох, вызванный появлением Ху, улегся в считанные секунды, и все вновь погрузилось в глухое безмолвие, тише, казалось, не может быть даже на луне.

Но вот по дворам на деревне запели петухи, возвещая рассвет, и филин Ху понял, что эта ночь прошла для него впустую, без добычи, и принесла лишь голод… И таилась в этой ночи еще одна, совсем особенная угроза: если подруга филина Ху охотилась так же безуспешно, как он, и если и она так отчаянно голодна, то она вполне способна прикончить супруга и съесть его; в истории рода филинов насчитывается немало таких случаев.

В этот момент как будто волна прошла по зарослям камыша, земля словно бы покачнулась, луна исчезла с небес, и настала тьма. Только ветер все так же стонал, метался и выл, он-то и оборвал шнур, которым были привязаны к дверце хижины вязании камыша. Вязанки распались, и филин Ху проснулся.

Не было ни реки, ни льда. Ху не чувствовал холода, а на полу лежали два воробья и ворона – пища для пленника.

И филин, впервые за долгое время своей неволи признал, что эта реальная ночь, пожалуй, лучше той, что во сне, а камышовая хижина теплее пещеры, и – совсем исключительный случай – сейчас ему приятнее было видеть Мацко, чем голодную самку. Мацко бегом промчался на шум развалившихся вязанок.

– Что случилось, Ху? – спросил пес, слегка припадая на лапы, потому что сидеть на снегу Мацко не любил.

Ху сначала проглотил воробьев, потому что голод, терзавший его во сне, странным образом сохранился и наяву, затем тихонько и весело заухал.

– Ничего… ничего… просто, когда я был сегодня в том, другом, мире, я очень мерз и очень голодал. А укрываться в пещере было еще опаснее… ты знаешь, у нас, филинов, иной раз случается, что самка, если она сильнее, убивает и поедает самца… Я и сейчас еще голоден, – и филин Ху рванул к себе тушку вороны, – никогда бы не поверил, но оказывается, в холод здесь лучше, чем там, на воле. И все-таки я когда-нибудь попаду домой… и, знаешь, – тут филин Ху на секунду бросил терзать ворону, – ты, пес, как будто мне уже и не противен…

Дни быстро летели один за другим, погода повернула на тепло, у забора уже пробивалась крапива, а ветер, который еще недавно выл и гнал все живое, грозный ветер теперь или спал где-нибудь в закоулке или гладил нежно, как опытный врачеватель, исцеляющий прикосновением.

От Йошки Помози часто шли домой весточки, а в последнем письме, отправленном только вчера, он сообщал матери, что полковник оставил его при штабе, где он выполняет, помимо прочего, обязанности почтальона: ежедневно ездит за почтой в соседнее село, а по пути обычно останавливается на минутку у аптеки поприветствовать старого знакомого – аптекаря.

Помимо мелких поручений по штабу, Йошка исполнял и обязанности шофера, когда у полковника случались дела в городе. Йошка полюбил машину джип (эта машина куда деликатнее трактора) и содержал ее в образцовом порядке, что полковником моментально было подмечено, хотя он и не проронил ни слова.

Полковник – вдовец и вообще человек неразговорчивый, а Йошка, если его не спрашивают, сам никогда не заговаривает, так что и с этой стороны между начальником и подчиненным – полное согласие.

Йошка время от времени пишет и агроному, после чего тот каждый раз останавливает на улице старую Помози: так, мол, и так, Йошка прислал письмо, и мать может быть спокойна за сына.

Со временем Йошка познакомился и с возчиком Киш-Мадьяром, который теперь щеголял в где-то раздобытой военной фуражке и даже в шинели; познакомился Йошка и с Янчи. Тот за год вымахал в долговязого подростка, но внешность совсем не выдавала кроющейся в нем отваги: никто бы не предположил, что этот мальчик трижды лазил в пещеру, чей зев устрашающе темнел в высокой отвесной стене на противоположном берегу реки, почти в сорока метрах над водой.

– Что, Янчи, – обычно заговаривал Йошка, – небось натерпелся тогда страху?

– Так точно, господин ефрейтор, – улыбался Янчи, – особенно когда веревка затрещала и чуть не оборвалась… Но денежки на дороге не валяются, а добрые кони да новые сапоги – и подавно…

– А голова у тебя не кружилась?

– Голова у меня никогда не кружится, господин ефрейтор. Вот и у моего дяди Пишты тоже никогда не кружится, а ведь он – колодцы роет. Лазает себе спокойно, как ящерица по стенке, будь под ним яма хоть на двадцать сажен…

Как-то раз Йошка зашел с поручением к отцу Янчи и с тех пор полюбил бывать у них.

Но Йошке больше нравится бывать у них, когда старшего Киш-Мадьяра нет дома, потому что с младшим, с Янчи, беседы получаются интереснее. Так от мальчика он узнал, что крупные филины обитают в пещере с незапамятных времен.

– Мне рассказывал об этом мой дедушка, а он жил до восьмидесяти лет.

– И всегда только одна пара?

– Господин аптекарь объяснил, что старые филины прогоняют своих птенцов, чтобы те селились в других краях.

– Возможно.

– Точно. Я всегда вижу только двоих, а ведь я наблюдал за ними даже в бинокль. На рассвете они частенько усаживаются на выступе около входа, наверное, погреться, тогда как раз туда светит солнце… Я часто жалел, что не оставил себе хотя бы одного…

– На кой тебе филин?

– Могли бы охотиться с господином аптекарем… Хотя последнее время господин аптекарь ничему не радуется.

– А полковник сказал, чтобы к завтрему я подготовил все для охоты на вальдшнепов. Хотите, я захвачу и вас.

Следующий день выдался облачным, но к вечеру небо очистилось, а чуть влажная погода лучше всего подходит для охоты на вальдшнепов. Полковник снаряжался к охоте весь день, был оживленным, и даже обычная неразговорчивость слетела с него. Старый служака самолично почистил свое ружье, отобрал патроны и с ребяческим нетерпением дожидался часа выезда.

– Как ты считаешь, Йошка, будут вальдшнепы?

– Должны быть, господин полковник, сейчас пора тяги… с пустыми руками не вернемся…

– Мне тоже кажется, будет удача.

– Янчи, парнишка, говорит, что они, бывало, за вечер настреливали штук восемь…

– Охотничьи байки…

– Не думаю, господин полковник, ведь Янчи знает, что нам легко проверить у господина аптекаря…

– Ну, может быть… Там посмотрим. Мне пока что больше двух за вечер ни разу не удавалось добыть.

И вот, позабыв обо всем на свете: о бункере, о службе, о нависшей угрозе войны, – полковник и Помози, чуть приблизился вечер, прихватили с собой старика аптекаря, Янчи – и в лес: насладиться красотой пробуждающейся весенней природы, отрешиться от всего чуждого человеку в этом бесчеловечном мире.

По лесу были проложены лишь узкие тропки для дровосеков, большей частью непроходимые для машины. Янчи сел рядом с шофером.

– Здесь налево!.. Теперь опять влево!.. Тут направо…

Машина выла и задыхалась.

– Пожалуй, на тот холм машине не взобраться? – спросил Янчи.

– На холм? Да мы заберемся хоть на крышу дома! – воскликнул Йошка, задетый в своем шоферском самолюбии.

И машина действительно, как живая, вскарабкалась по крутой тропе, которую на самой вершине холма пересекала другая дорожка.

– Ну вот, мы и прибыли, – заметил аптекарь. – А тебе, Йошка, хорошо бы спрятать машину за деревьями.

Охотники достали ружья, патроны и прочее снаряжение, а Йошка отогнал машину к молодому дубняку.

– Если уж ты здесь не настреляешь вальдшнепов, полковник, то не настреляешь нигде, – сказал аптекарь, – но пока еще есть время до тяги. Я встану левее или правее тебя, в сущности, все равно. Вальдшнепы есть, а вот куда они полетят, на тебя или возьмут в сторону, вопрос удачи. Но чтобы раз-другой птица не налетела на выстрел, это практически невозможно.

– Правда ли, что ты настреливал за зарю до восьми штук?

– Был такой случай. А ведь еще двух подранков нам так и не удалось отыскать.

– Мне больше двух птиц за вечер ни разу не удавалось добыть, – сказал полковник, – конечно, если не считать тех, в кого я не попал. Вообще, на птиц без собаки охотиться – пустое дело.

– Особенно на куропаток… – добавил аптекарь, провожая взглядом крупную рыжую птицу; птица летела вдоль опушки молодого леса прямо на охотников, но не приблизившись на выстрел дробью, резко повернула в сторону и по косой пересекла просеку.

– Ястреб, – пояснил аптекарь. – Иной раз, кажется, он лучше меня знает, как далеко берет мое ружье.

– С филином мы по три-четыре ястреба укладывали, – вмешался Йошка.

– Удачная охота, – согласился аптекарь, – но иногда он и на филина не идет. А в другой раз нападает отчаянно… Ну, а теперь, – аптекарь огляделся по сторонам, – лучше нам разойтись по своим местам. Янчи, ты пойдешь с господином полковником и встанешь вон у того большого пня. Оттуда вбок прогалина между вершин. А ты, Йошка, оставайся здесь…

Янчи с полковником ушли, а их место заняла тишина.

Такая, свойственная только лесу тишина, которая не исчезает, даже когда на дерево с боевым кличем взлетает фазаний петух или тревожно высвистывает заметивший лису черный дрозд.

Где-то вдалеке словно бы раздался паровозный гудок, а на подернутом туманной дымкой небе обозначилась полная луна, хотя солнце еще не успело совсем скрыться за горизонтом.

Прохладный ветерок перебирал ветви деревьев; рваной стаей пролетели вороны на ночной отдых к реке; неожиданно в зарослях кустарника треснул сучок.

– Косули… – прошептал Йошка.

Аптекарь молча кивнул.

Люди постепенно тонули в сгущающемся сумраке и тишине, и аптекарь не шелохнулся, когда слуха его достиг шепот Йошки:

– Справа… лисица…

Охотник плавно, как часовая стрелка, повернулся. Ружье медленно поднялось, раздался треск выстрела.

– Хорошо, – похвалил Йошка, – уложили наповал. Потом я схожу за ней… Вальдшнеп, – вдруг перебил себя Йошка. – Слышу, но не вижу его. Наверное, летит на полковника.

Через секунду-другую со стороны, где притаился полковник, громыхнул двойной выстрел, и вновь воцарилась тишина.

Но вот послышалось характерное цыканье вальдшнепа, однако разглядеть птицу было невозможно: вальдшнеп тянул так низко, что сливался с кронами деревьев.

– Никак не разгляжу, – вытянул шею аптекарь, и тут снова заговорило ружье полковника.

– Готов, – прошептал Йошка.

– Справа! – жарким шепотом обжег Йошка.

Аптекарь выстрелил тотчас, навскидку. Вальдшнеп как бы переломился в полете.

Йошка сходил за добычей, а заодно прихватил и лису.

– Самец.

– Вот это удача! Не люблю убивать мать от детенышей, хотя известны случаи, когда самец выхаживал лисят, конечно, если те уже могли питаться мясом.

На небе кое-где проглянули вечерние звезды, но тяжелый, насыщенный испарениями воздух не поднимался вверх, а тянул вдоль просек, разнося терпкий запах дубовой коры. Лунный свет чуть заметно обозначил тени, когда со стороны полковника снова раздался выстрел, а затем, как бы гонясь друг за другом, к охотникам метнулась пара вальдшнепов. Аптекарь ударил дуплетом.

– Вот это выстрел! – И восхищенный Йошка бросился подбирать птиц.

Вечер сменился ночью. На небе ярче замерцали звезды, ветер сник в ближайшем подлеске, и где-то совсем в отдалении словно бы прогромыхала телега. Светя перед собой электрическим фонариком, подошел полковник, за ним Янчи нес двух убитых вальдшнепов.

– Я этой добыче радуюсь больше, чем если бы завалили оленя. Ну, а у вас что?

– Три вальдшнепа и лиса.

– Поздравляю! Приведись мне жить еще раз, стал бы я лесником. Пойдемте не спеша, пусть легкие немного проветрятся, а то меня уж тошнит от воздуха в бункере.

И приятели побрели из леса.

Янчи и Йошка забежали вперед, потом подождали старших: полковник и аптекарь шли умышленно замедляя шаг, каждый был погружен в свои думы.

Наконец, аптекарь и вовсе остановился.

– Ну, что, известно что-нибудь о войне?

– Ничего… То есть, что я мог бы сказать, и без того каждому известно, а чего не вправе говорить, за то, друг, не взыщи.

– Я понимаю…

Приятели постояли, повздыхали молча и снова двинулись в путь, а навстречу им также молча шагнуло из мрака тягучее, тяжелое Время…

Утихомирилась погода и в селе, где жил агроном Иштван. Ветер перестал трепать хижину филина, едва колеблемый воздух позволил солнечным лучам прогреть себя, отчего стал ласковым, легким и поднялся вверх, уступив место холодным потокам, спустившимся погреться о землю.

Заросли камыша за околицей тоже притихли, не слыша ветра.

Зимородок о чем-то подолгу задумывался на сухой ветке ивы и изредка перепархивал от дерева к дереву, словно демонстрируя на ласковом, по-весеннему пригревающем солнышке, свои роскошные перья.

Ручей мягко плескался о берег, но не спешил: видно, и ему нравилось греться в весенних лучах. Земля отдавала пар и на глазах просыхала, а на сероватых бороздах пашен топтались грачи, голодные, но неторопливые: они знали, что теперь еды – червяков и букашек – будет им вдоволь. Грачи даже не удостаивали своим вниманием серых ворон, шумно негодовавших по поводу конкуренции.

Дороги просохли, и хотя для сева еще не время, но пастбища вдоль опушки леса уже рыхлят, мерно покачиваясь, бороны. Зубья разрывают плотно слежавшуюся корку, и земля тотчас начинает дышать полной грудью, а через неделю от ее дыхания зазеленеют дорожки, проложенные бороной вдоль склонов холма.

По северным, изрытым оврагами склонам леса земля уже не холодная, но в рощицах, обращенных к югу, зацвел кизил, и на дикой черешне почки набухли так сильно, что того и гляди брызнут соцветиями.

И где-то в чаще воркует лесной голубь.

Голубь прилетел не нынешней ночью, а неделю назад, не отпугнула его и ненастная погода, голубь знал точно: пришла весна… но во всеуслышание заявить о весне и о том, что он готов ее встретить, решился лишь сегодня. Он заворковал у своего прошлогоднего гнезда, и от этого воркования еще большим теплом повеяло на тихо гудящий мир леса.

Буки выпрямили и потянули к теплу и свету свои ветви; среди хвойного бора в аромате смолы купается первоцвет, а под укрытием колючего можжевельника выкармливает детенышей старая зайчиха. К подножию куста ветер бросил охапку желто-коричневой палой листвы, и заячье семейство столь надежно укрыто в ней, что не только человек, но и лиса прошла бы мимо, если бы, конечно, не предательский запах.

В поднебесье на струях теплого воздуха парят сарычи, и клекот их разносится далеко по округе; по небу тянут на север облака, похожие на опрокинутые галеры; под кустами, в прогретом затишье, обвилась вокруг солнечного луча полураспустившаяся фиалка.