Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

– Агроном никогда не трогал сарычей, – вспомнил Йошка, – он говорил, эта птица полезная…

Сразу за лесом стоял трактор, и возле него уже копошился человек.

– Вот-те на! Выходит, для начала я опоздал…

И Йошка заторопился к трактору.

– Доброе утро, дядя Бицо! Я опоздал?

Бицо протянул парню руку.

– Нет, пришел в самое время! Это мне не спится, не лежится… Сплю плохо, а раз проснулся, тут и встаю… Одежда твоя могла быть и поплоше, не на гулянку…

– Говорил я матери, а она сказала, для первого раза положено одеться во что поприличнее. Да еще просила она передать вам поклон, дядя Бицо.

– Благодарствую, – сказал старый механик и добавил задумчиво: – Эх, и красивой же девкой была твоя мать!.. Эти, нонешние… – И механик только махнул рукой. – Ну, теперь приглядывайся, сейчас мы заправим трактор. Отец твой еще на волах пахал, помню я его, он здесь батрачил… давно это было… Потом пришла война, – и разом все порешила…

– Говорят, больше войны не будет…

– Вот и ладно, простому люду от этой войны нет никакого проку. Порожний бидон отнеси в вагончик, и двинем с богом, только сперва прогреем мотор.

На краю леса виднелась фанерная будка, поставленная на колеса. Йошка поискал глазами, куда бы поставить бидон, и тут же увидел, что в вагончике все разложено по своим местам, что в нем – удивительные для такой тесноты чистота и порядок. Парень решил, что и он будет впредь блюсти такой же порядок, можно сказать, он обязан поддерживать порядок, иначе не миновать ему солдатчины.

Не то, чтобы Йошка боялся военной службы или даже фронта.

«И там тоже люди», – думал он, но тотчас вспоминал отца, погибшего на войне, и мать, как она, оставшись вдовой, своим потом и кровью растила двоих детей: старшую дочь, что теперь уже замужем, и его самого; и вот теперь он, Йошка – единственная опора матери, поэтому Йошка считал, что поступает умно и справедливо, стараясь не попасть в солдаты и учась для этого на тракториста.

Йошка захлопнул дверцу вагончика и замер, потому что в этот момент затарахтел мотор трактора.

«Старик мог бы и подождать меня, – подумал Йошка, – показал бы, как запускать мотор».

– Садись рядом, – прокричал Бицо, перекрывая шум мотора, – и приглядывайся, а к полудню уже и сам сможешь; о внутреннем устройстве мотора я расскажу тебе за обедом. Ну, держись, ученик!

С вершины холма, как на ладони, открывалось село, из труб над домами клонились к югу столбики дыма.

«Северный ветер, – определил Йошка, – а здесь, наверху, совсем и не чувствуется…»

Сарыч недвижно сидел все на том же дереве и, по-видимому, не обращал ни малейшего внимания на тарахтение трактора. Чабан гнал на водопой отару, и овцы, как крупные бурые комья, перекатывались по лугу, пока не сбились плотной серой лентой вокруг корыта.

– Теперь смотри, я глушу мотор! – крикнул Бицо. – Следи, как я действую рычагами и педалями. Запомнил? – спросил механик, когда трактор остановился.

– Вроде запомнил.

– А теперь смотри, как запускать. Это рычаг сцепления… у межи плуги всегда поднимают. Если толкнуть рычаг от себя, плуги поднимутся. Потянешь к себе, и плуги снова опустятся в борозду.

– Понятно.

– А после, в обед, я тебе покажу мотор, расскажу, как он устроен. Сейчас нет времени. С пахотой надо спешить, чтобы успеть, пока мороз землю не схватит.

Позднее к полю подъехал агроном. Ферко остановил повозку у межи, выжидая, пока трактор дотянет борозду. Все четверо сдержанно улыбались, как улыбаются друг другу сообщники в серьезном деле.

– Что, дядя Бицо, довольны своим новым учеником?

– Если станет плохо работать, огрею гаечным ключом…

– Так и надо! А нельзя поглубже брать плугом?

– Опасно, господин агроном. Правда, почва здесь не сплошь каменистая, но местами очень уж много камней. Так недолго и лемех сломать.

– Ну, тогда делать нечего. Не надо ли вам чего?

Старый Бицо ухмыльнулся, собираясь ответить, но агроном опередил его:

– Знаю, знаю, вина бы надо, девушек пригожих. А трактору надо чего?

– Ему ничего не надо, господин агроном.

– Ну, тогда мы поехали! – Агроном тронул Ферко за плечо, и повозка, громыхая, покатила прочь по дороге.

– Да, будь у меня годков поменьше, – вздохнул старый механик, провожал их взглядом, – да имей я таких коней, и я бы тоже шутил почаще.

– По-моему, агроном – очень справедливый человек, дядя Бицо!

– Вот дурень! А кто говорит, что он несправедливый? Просто хочу сказать, молод наш агроном, и кони у него добрые, а я так вот стар, и в хозяйстве у меня – одна единственная захудалая коровенка. Потому-то у него веселое настроение, а мне – так совсем невесело… Ну, запускай!

Между тем у агронома в то утро настроение было далеко не веселое. С утренней почтой пришло письмо, которое оказалось куда тяжелее тех двадцати граммов, которые весит обычное письмо.

Прислал его дядя агронома, аптекарь из того села, откуда привезли филинов, а на почту письмо отнес тот самый Янчи, который – хотя и не умел летать, – а смог-таки, как мы помним, вытащить птенцов из пещеры в отвесной скале.

«…За приглашение поохотиться благодарю, – говорилось в письме, – я было собрался поехать, не мешает и мне отдохнуть, только пойдет на пользу, да отлучиться сейчас никак не могу, дел в аптеке по горло. За селом у нас разбили военный лагерь, в палатках живет несколько сот солдат. Они строят в скале подземные бункеры для огромных нефтехранилищ. И на меня возложили обязанность снабжать солдат медикаментами. Как только стану чуть посвободнее, пожалуй, зимою, – объявлюсь к тебе сам».

Письмо это Янчи сдал на почту в соседнем селе, как его просил об этом аптекарь. Почему – Янчи не спрашивал: паренек он был смышленый и знал, что к чему. Впрочем, он лично не имел ничего против военного лагеря, хотя и понимал, что солдаты в самом скором времени из палаток переселятся в подземные бункера, и от палаточного лагеря не останется и следа.

Солдаты были парни веселые, потому что до них дошел слух, будто бы если разразится война, то тех, кто занят на такого рода строительстве, не возьмут на фронт. На фронте ведь можно и в плен попасть, а нельзя, чтобы к противнику в руки попал солдат, которому известно местонахождение огромных стратегических хранилищ горючего…

Янчи слышал разговоры о близкой войне, но его они пока мало трогали. А для отца Янчи – Киш-Мадьяра соседство военной части было очень даже выгодно. Он обзавелся новыми лошадьми, и даже повозка у него была новая, и он перевозил на ней не только мешки с цементом и другой груз, но – по воскресеньям – и компании подгулявших офицеров, которые называли старшего Киш-Мадьяра дядей Янчи и, помимо платы за перевозку, не скупились на чаевые.

Семейству Киш-Мадьяра война не нанесла никакого ущерба, во всяком случае до настоящего времени. Янчи неплохо подрабатывал, помогая в аптеке или в лаборатории, и в те дни там же и обедал. За это он был очень благодарен аптекарю и платил ему привязанностью. Была, однако, у Янчи своя мечта: на несколько дней выпросить у аптекаря сильный бинокль. Янчи по-прежнему беспокоило: остались ли взрослые филины жить в прежней пещере, а выяснить это можно было, только вооружившись биноклем и наблюдая за скалами на рассвете или в поздние сумерки.

И мечта Янчи сбылась: едва обратился он и аптекарю со своей просьбой, как тот снял со стены бинокль.

– Бери, только обращайся с ним осторожно!

– Я буду очень осторожен, – пообещал Янчи и в один из не слишком туманных рассветов углядел-таки сидящую у входа в пещеру самку филина.

– Значит, они тут, – прошептал мальчик, и его охватила радость при мысли о том, что когда-нибудь, может, снова удастся подбить отца на опасное дело – вытащить филинов, и тогда уж он точно оставит для себя одного птенца. Вырастит его, сам обучит, а потом они вместе с аптекарем станут ходить на охоту, ведь Янчи, когда подрастет, обязательно хочет стать лесником, а еще вернее того – охотником! Только не возчиком, как отец…

Своими планами, однако, он пока что ни с нем не делился и только помалкивал, когда отец принимался мечтать вслух – что происходило обычно после того, как офицеры щедро угощали его вином: как, мол, это будет здорово, когда они купят еще одну пару коней, и по утрам со двора покатят в извоз сразу два возчика.

– И землицы прикупим! – разглагольствовал старший Киш-Мадьяр, а Янчи позевывал.

– Не пора ли нам спать, отец?

Но бинокль аптекарю Янчи возвратил лишь после того, как однажды на зорьке в сильные окуляры вновь углядел сперва крупную самку-филина и потом как раз вернувшегося с охоты самца.

– Я их видел, обоих, – рассказывал Янчи аптекарю, – и, знаете, хотелось бы еще разок туда забраться. Конечно, потом, когда солдаты уйдут…

– Ладно, Янчи, повесь бинокль на место, да сходи-ка за почтой…

Потихоньку к пойме большой реки подобралась осень. На берегу с утра до вечера раздавались воинские команды, но Яноша Киш-Мадьяра это не тревожило, ему все равно было, что перевозить, кирпичи ли для строительства или людей на гулянку, лишь бы платили по совести. И он понемножку богател, потому что платили военные так, будто деньги они печатали сами. У него в хозяйстве теперь было все. За последнее время он даже одежду переменял: стал ходить в добротной военной шинели, хотя со старой своей меховой черной шапкой он не расстался и, если попадался Киш-Мадьяру на пути офицер, браво отдавал ему честь по всей форме.

Но осень словно бы и не замечала всех этих перемен в жизни людей. Над рекой в туманной дымке плыл ноябрь, вершина горы нередко совсем скрывалась из виду, а неприкрытая листвой пасть пещеры на противоположном берегу зияла так, точно зевала, проснувшись после страшных снов, которых лучше бы и вовсе ей не видеть, а спать спокойно, без сновидений.

Лес в хозяйстве, где управлял агроном Иштван, стоял настороженно, потому что в эту пору топоры всегда принимались за его рубку, но нынешней осенью никто к нему не притронулся, лишь трактор лениво ползал по противоположному склону холма, похожий на пропыленного, усталого жука, которому давно пора бы завалиться на зимнюю спячку, да, видно, борозды не пускают.

Около полудня трактор смолкал, останавливаясь на отдых, и тогда было слышно пересвистывание синиц и сытое карканье ворон: лемех трактора выворачивал пласты, выгоняя из норок сонных мышей, а один раз даже поднял суслика – любопытные вороны долго кружили над ним, но тронуть зверька так и не решились.

На тракторе теперь восседал Йожеф Помози, он уже сдал экзамен на тракториста и самостоятельно заканчивал озимую пахоту, так как старый Бицо часто прихварывал, и на верхней усадьбе тот же Помози чинил и смазывал, готовя к зиме, все полевые машины. Агроном убедился, что, избавив Помози от службы в армии, он в первую очередь выгадал сам – заполучил для хозяйства ценного специалиста, хотя, и помимо Помози, под рукой всегда оставался Ферко, которого, если понадобится, тоже можно посадить на трактор.

Ну а филин Ху в осеннюю пору отрастил себе настоящее брюхо: раз в неделю агроном с Ферко выезжали с ним охотиться, и даже малой доли подстреленных хищников было за глаза достаточно, чтобы позабыть о голоде.

Ферко по этому случаю завел свою бухгалтерию: не полагаясь на память, он точно записывал в тетрадку, когда и сколько пернатых вредителей было подстрелено. Получился у него не только охотничий дневник, но вместе с тем и запись прихода, потому что за отстрел хищников он получал премию. И вот, по этим записям пока что удалось им уничтожить 253 серые вороны, 27 сорок, 4 перепелятника, 2 ястреба, 1 коршуна, 5 бездомных собак и 8 кошек. Юлишке теперь лишь очень редко приходилось рыться в кармане нижней юбки, чтобы дать Ферко денег на сигареты. Поэтому увлечение мужчин охотой пришлось ей вполне по душе. И когда сигареты у мужа подходили к концу, Юлишка сама напоминала Ферко, что пора и на охоту.

Итак, Ферко радехонек, а что еще важнее, довольна и его жена, Юлишка… хотя Ферко не без тревоги думает о близящейся зиме, когда источник его дохода почти сойдет на нет и снова придется запускать руку в семейную кассу.

«Как-нибудь образуется», – машет конюх рукой и принимается готовить к зиме конуру Мацко. У Мацко – как и положено – есть своя конура, но летом его туда не загонишь, отчасти потому, что летом в будке адская жарища, а еще потому, что там уйма блох. Чем живы эти блохи в летнюю пору, остается загадкой, хотя возможно, что на лето они переселяются в соседний свинарник, где живет толстая свинья Чав и ее поросята. Недаром поросята постоянно скребутся, ну а Чав на такие мелкие укусы не обращает внимания. Бывает, правда, что иная блоха прыгнет на сапоги Ферко или штаны агронома.

И тогда уже принимаются чесаться дети агронома или ребятишки Ферко… но это ведь все полбеды. И так, Ферко для начала обливает конуру Мацко почти кипящим раствором щёлока, затем, когда конура обсохла, не скупясь, посыпает все углы и щели порошком от насекомых, бросает на пол старую овечью шкуру – подстилку для пса, – а затем утепляет конуру, обкладывая ее со всех сторон связками камыша: зимуй, Мацко, как в заправском доме.

Пес все это время не отходит от конюха, склонив голову набок, он следит за каждым действием Ферко.

– Такой мы тебе дворец отгрохаем, не хуже, чем у епископа!

Хвост Мацко метет землю – верный признак собачьей признательности и любви, поскольку псу хорошо известно, уж если Ферко за что берется, то делает это с умом, хотя, может, собаке и не сразу понятно, что к чему; знает Мацко и другую черту за своим хозяином: уж если тот что взялся делать, сработано все будет на совесть.

– Не желаете ли опробовать? – Ферко делает приглашающий жест в сторону конуры, но пес не двигается с места, давая понять, что в тепло забиваться пока еще рановато. – Ну, как знаешь, была бы честь предложена. Пойдем-ка тогда, проведаем Ху.

Мацко еще того чаще бьет хвостом, потому что слово «Ху» ему хорошо знакомо: так зовут филина.

– Ну, пошли что ли?

Ферко не забывает прихватить с собой метлу и ведро воды. Собака неторопливо трусит впереди хозяина.

– Поживей, Мацко, экий ты увалень, вот наступлю тебе на пятки!

Для Мацко всякая шутка хозяина по душе, в ответ он бредет еще медленнее, Ферко же лишь ворчит себе под нос, потому что знает: стоит ему лишний раз заговорить с Мацко, и пес остановится вовсе, чтобы послушать хозяина.

Так, не спеша, добираются они до хижины Ху; филин сыт, и сейчас ему самое время спать, если бы его не тревожили. Но спать ему не дают.

На Ферко иной раз будто накатывает: везде бы ему наводить чистоту и порядок; и в такие минуты Ху очень зол на конюха. Он взъерошивает перья, сердито шипит и щелкает клювом, а при виде Мацко, гнев его разгорается еще сильнее.

– Зачем ты водишь ко мне этого человека? – щелкает клюв. – Мог бы уж знать, что в это время я всегда сплю.

– Он принес тебе воды, попить… и заберет все, чего ты не ешь, иначе объедки протухнут, – укоризненно виляет хвостом Мацко.

– Ведь я говорил тебе, пес, что тухлятина мне не мешает, – мечут молнии глаза филина; он слетел на землю и забился в самый дальний угол хижины, а Ферко спокойно наполнил его корытце свежей водой и подмел пол.

– Ну, вот и все беспокойство, – говорит он, – спи себе снова. Да и пора бы уж тебе привыкнуть…

– Человек – очень добрый, – Мацко поскребся лапой, – сейчас я провожу его до дому, а потом снова вернусь к тебе…

– Пошли отсюда, Мацко, – зовет конюх, – ну его к лешему, раз он до сих пор на нас сердится. А ведь мог бы понять, только добро ему делают.

И они выходят.

И вот уже поздняя осень.

Самый воздух едва колышется, но стало заметно прохладнее. Листва с деревьев уже облетела, лишь на тополях еще кое-где трепещет один-другой желтый лист.

Филин Ху сидит с широко раскрытыми глазами и грезит. Съежившись в комок, он вглядывается в ночь. Но окружающий его мрак пуст для филина, ничего не говорит, не приоткрывает заманчивых далей. Все закрыли камышовые стенки, ничего не увидишь, а звуки, и близкие и далекие шорохи, давно знакомы и повторяются из ночи в ночь. Пес Мацко бесцельно слоняется по двору, свинья Чав громко храпит в своем закуте, лошади в конюшне сонно переступают с ноги на ногу, а ближе к рассвету поднимает крик Курри, петух, приветствуя новый день. Вот мимо дома протарахтела запоздалая повозка, и вновь воцаряется полная тишина, лишь ночной сторож иногда ударит в свою колотушку, да четкое ухо филина уловит в выси свист и шелест крыльев: это стаи птиц улетают к югу.

И тогда у филина вырывается щемяще-надрывное уханье: тоска по простору и утраченной свободе сжимает сердце, а крылья ноют от страстного желания взмыть над округой. Чувства филина вновь переносят его на волю, он снова в родной пещере, рядом – родители, внизу змеится лента реки, а на противоположном берегу сквозь туман проступают контуры дальнего леса – бескрайнего, уходящего до самого горизонта.

Иногда Ху вспоминает родителей; они уже давно бы разогнали своих птенцов, но тогда, когда Ху был с ними разлучен, до этого было еще далеко, потому теперь в памяти Ху родители предстают такими, какими он видел их в последний раз, когда каждое появление отца или матери у пещеры означало для малышей тепло и пищу. Но после в пещеру проник человек, который, видимо, иногда тоже умеет летать.

Ху спит и видит сны, но вот что-то нарушило его покой: на сук сливы около хижины уселась маленькая сычиха и, не в силах побороть врожденного любопытства, подглядывает за филином.

Ху открывает свои огромные сверкающие глазищи. В этот момент он страшен. В горящих глазах читается лишь презрение и желание проучить назойливую гостью, но маленькая сычиха знает, что властелин мрака – пленник.

Ху издает резкий крик, от которого мороз подирает по коже, на крик сломя голову мчится Мацко, и при виде собаки сычиха бесшумно срывается с ветки.

– Что, что случилось? – пыхтит Мацко.

– Терпеть не могу, когда подглядывают! – Ху гневно топочет по крестовине. – Сычиха уселась у самой хижины и принялась разглядывать меня. Если бы я мог отсюда выбраться…

– Неужели ты стал бы драться с такой мелкотой?

– Драться? У сычей очень вкусное мясо…

Мацко припал и земле, шерсть у него на загривке встала дыбом.

– Разве вы, филины, пожираете даже родственников?!

– Мясо есть мясо, – отозвался Ху. – И потом… Когда добыча в когтях, это уже не родственник, а всего лишь пища… В пещеру, где мы жили птенцами, старики нередко приносили таких вот родственников. Когда покрупнее, когда помельче… для нас безразлично. Важно, что было мясо и всегда еще теплое. Только мало, потому что у племени сов лишь перьев много, хотя и перья тоже необходимы для пищеварения…

Мацко задумчиво поводил хвостом.

– Наше племя лишь тогда притронется и мясу сородича, если ему грозит голодная смерть.

– Это все человек, он вас испортил… Те, что живут на воле и питаются мясом, конечно, предпочитают не нападать на себе подобных, но стоит только чуть зазеваться, как сам становишься жертвой… Добыча всегда есть добыча… Родители рассказывали, что когда-то и люди поступали так же.

Мацко вздрогнул всем телом, даже пасть его отвисла от изумления.

– Не слышал и не видел тех ужасов, о чем ты рассказываешь, Ху…

– В пыли пещеры валялись и человеческие кости… Родители говорили, – а они слышали о том от своих предков, – что когда-то очень давно люди тоже жили в пещерах и поедали друг друга…

Мацко уставился взглядом в пространство перед собой.

– Ты многое мне сказал, Ху, теперь я должен обдумать твои слова.

– Тогда полезай в свою будку, меняется погода. Разве ты сам не чувствуешь этого?

– Да, погода меняется. Вот уж и племя Торо, родичи Кра, вернулись в наши края. Человек называет этих птиц «воронами»…

– Знакомое племя! Вдоль большой реки тянутся их поселения. У них тоже вкусное мясо…

– Тебе безразлично, Ху, серые они или черные, но здесь гнездятся одни только серые. А черные прилетают всегда в эту пору, и вскоре, как они прилетят, вся округа становится белой. Все вокруг будет засыпано белым. Люди называют это белое «снег».

– Что?

– Снег. Он холодный и белый и надолго уляжется там, куда упадет.

– Ступай в свою конуру, пес, я не знаю, что это.

– Скоро увидишь, Ху. Я ухожу, пришло мое время спать. И в такую погоду лучше всего забиться в будку.

Мацко побрел в глубь двора, а Ху опять погрузился в грёзы, и вскоре вместе с холодным ветром подобрался рассвет.

С рассветом филин заснул по-настоящему, крепко, без сновидений, но и сон не мешал ему слышать, как северный ветер трогал камышовые стены, а что-то совсем незнакомое плавно падало сверху и мягко ложилось на крышу и землю у хижины.

Ветви деревьев вздрагивали на ветру, смородиновые кусты с трепетом гнулись и югу, а землю, с тихим шелестом, слышимым только филину, плотно засыпал снег.

И вот на следующее утро Ху увидел, что это такое снег – белый и чистый; холодное дыхание его ощущалось даже внутри хижины.

– Должно быть, невкусная пища – эта белая штука, – моргал Ху. Однако люди думали о снеге иначе.

– Этот снег надежно прикроет озимые, – сказал агроном.

– Хороший снег – хороший урожай, – добавил Бицо и великодушно отпустил Йошку домой – подъем зяби был закончен.

Неколебимый мир и покой воцарились в округе, ощущалась особая предрождественская тишина. Ветер дул редко, лишь снег продолжал валить. В лесу кружили мириады снежинок, путаясь в частом ельнике и в молодой дубраве, там кое-где на деревьях еще остались листья.

Ферко чистил и смазывал, готовя к зиме инвентарь, и думал при этом о своих нагулявших жир свиньях, когда в сарай заглянул агроном.

– Запрягай к десятичасовому скорому, Ферко. Дядя мой приезжает.

– Господин аптекарь?!

– Он самый.

– Полость взять?

– Для такой короткой поездки не стоит. Я думаю, раз-другой прогуляем и филина по лесу.

– А не замерзнет он?

– Думаешь, на воле филины надевают теплые подштанники? – рассмеялся агроном. – Да они и в тридцатиградусный мороз охотятся так же, как летом, а вот проволочную стенку у хижины заложи поплотнее камышовыми вязанками. Только дверцу оставь свободной. Словом, сделай все, чтобы хижину не продувало ветром, сквозняков даже птицы не любят.

– Слушаюсь, господин агроном. Вместе с Йошкой и сделаем.

– Да, скажи Помози, что и он с нами поедет, пока дядя у нас гостит, он будет сопровождать его при охоте. Так без четверти десять подъезжай к конторе.

Агроном ушел по делам, а Ферко снова принялся раскладывать инструменты по местам и довольно насвистывать под нос, потому как радовался гостю. Аптекарь не скупился на чаевые, а кроме того, держал в своей сумке такую палинку, какая, кроме этой сумки, имеется только в сказках, да в погребах монастырей.

Поезд прибыл без опоздания, и Помози с молодым задором подхватил объемистый багаж аптекаря. Паровоз с приглушенным тутуканием потянул вагоны дальше, в глубь мирно запорошенного снегом поля.

– Как тут вам живется? – спросил аптекарь, и агроном в ответ лишь махнул рукой, жестом давая понять, что, мол, живется неплохо, насколько хорошо вообще может житься человеку в нынешние тревожные, сумасбродные времена. Но вслух он сказал другое.

– Хорошо, что вы собрались к нам, дядя Лаци.

– Видишь ли, и мне эта поездка в радость, потому что дома только попусту терзаешь самого себя. Не раз думаю даже, что, пожалуй, к лучшему, что бедная тетка твоя не дожила до наших дней…

Повозка негромко и монотонно постукивала по дороге, а Ферко, сидящий на козлах, конечно же, ловил каждое слово собеседников.

– У конторы придержи лошадей, Ферко. А ты, Йошка, заскочи за патронами…

– Как прижился филин? – спросил аптекарь, и агроном обрадовался, что разговор перешел на охотничьи темы.

– Превосходно! Умен, как и все филины вообще, а теперь стал и более покладистым. Прогуляем его разок-другой. Помози умеет с ним обращаться, и Ферко тоже, да и с Мацко они волей-неволей сдружились.

– Филины не любят собак.

– Да, но Мацко по своему характеру такой рохля и до того незлоблив, что, наверное, даже филин почувствовал это…

Да, дело обстояло именно так, хотя, конечно, ни филин Ху, ни Мацко не анализировали своих чувств. Ху – когда брала верх натура – вдруг начинал зло пощелкивать клювом, давая понять Мацко, что терпеть не может все собачье племя, на что Мацко виновато вилял хвостом, но затем они как ни в чем не бывало вновь продолжали разговор на том неуловимейшем языке, который понимали только они: движением, позой, радостным сверканием или мрачным блеском глаз, почесыванием, вилянием хвоста, зевком можно выразить все необходимое. Собственно говоря, и филин, и пес оба были одиноки, но они никогда не скучали, потому что в любой момент могли уснуть. А когда они бодрствовали, то настороженно приглядывались к окружающему, наблюдали и ждали. Один скреб шкуру, другой поправлял клювом перья, но нередко у Мацко возникало желание проведать Ху, а филин – хоть сперва и хохлился недовольно, все же радовался приходу Мацко, он чувствовал безграничную доброту и дружелюбие дворового пса.

В то утро Мацко позднее обычного побрел в сад, чтобы наведаться к филину: когда падал снег, так и тянуло подольше поспать в уютной и относительно теплой конуре. Проснувшись, Мацко долго смотрел на покрывший всю землю снег; из надежного укрытия смотреть на сплошную белизну было даже приятно. Но Мацко не первый день жил на свете и знал, что снег, с виду такой пушистый и нежный, на ощупь – холодный, хотя и к холоду этому тоже можно притерпеться. Мацко посапывал у себя в конуре и выжидал, пока распогодится, тем более, что во дворе было тихо, повозка с хозяином уже вернулась и негромкие голоса людей еще больше усиливали мирный покой, что вместе со снегом наполнил и двор, и округу. Свинья Чав, по своему обыкновению, сыто храпела, а ее подросшие поросята, посапывая, спали в своем закуте и время от времени почесывались во сне, потому что блох в хлеву было полным-полно. У Мацко в будке блох не было, хотя он и не задумывался, почему это так. Правда, пес видел, как Ферко иногда посыпал у него в будке каким-то белым порошком, и Мацко одобрял это, потому как все, что делал человек, можно было только одобрять.

Но вот Мацко вспомнил про филина, встал и встряхнулся всем телом. В этом заключался для собаки весь утренний туалет; затем пес осторожно вышел наружу. Мягкое, холодящее прикосновение снега пробудило в нем прошлогодние воспоминания, что почти совпадало с понятием о времени: прошедшем времени.

Мацко понюхал снег, в нос ему набились снежинки, пес чихнул и поспешил к филину.

Ферко еще на рассвете расчистил дорожку в саду, вплоть до самой хижины филина, так что Мацко понял: никуда больше, кроме как к домику филина, лучше и не соваться.

По обыкновению, Ху сидел на своей крестовине, закрыв глаза, но Мацко знал, что филин не спит. Пес приветливо завилял хвостом, а затем и фыркнул, на что Ху сделал вид, будто зевает.

– Ну, теперь ты знаешь, что такое снег, – Мацко обвел взглядом заснеженный сад, – иногда я даже валяюсь в нем, потому что это полезно для шкуры…

– Этот снег навевает сны, – поправил перья Ху, – а спать приятно, потому что тогда я снова переношусь домой, хотя старики-филины меня не замечают. Но у себя в пещере я никогда не видел этого снега…

– Ты еще молод, Ху, и увидишь не раз, как ложится снег, и с каждым разом, как ты это увидишь, ты будешь становиться старше. Сперва цветут деревья, и тогда всевозможные запахи плавают в воздухе и щекочут нос, даже ночью, а потом приходит жара, и вместе с нею появляются комары, летучее племя Зум, назойливые твари, которых я терпеть не могу; еще позже все, что зреет на деревьях становится красным, желтым и синим, а затем, через некоторое время, приходит снег. А потом снова цветут деревья, приходит пора, которую люди называют весною и радуются ей. Я тоже появился на свет весной. Смотри-ка, к тебе прилетела Цитер!

На ветку у дверцы хижины уселась синичка и чуть ли не вся протиснулась сквозь ячейку проволочной сетки: уж очень ей любопытно было взглянуть на филина.

– Ой! – пискнула синичка. – Ой, до чего страшный!

– Лети сюда, – заморгал Ху, – здесь нет ветра…

Синичка оцепенела от ужаса, но когда Ху зашевелился, страх отпустил птаху, и она стрелою метнулась прочь и с бешено колотящимся сердечком уселась на ближайшем тополе.

– Дзень-тинь-тень! Что это? Кто это был?

В глазах синички застыл ужас.

– Такой громадный и страшный…

– Посмотрю-ка я сама, – сказала ее мать, которая, правда, теперь держалась особняком от своего подросшего потомства. Синица подлетела к дверце хижины, но тут же стрелой метнулась обратно.

– Дзень-тинь-тень! Это же грозный Ху, лесной филин! Я уже слыхала о нем, но бояться его не надо, ведь он пленник…

– Пленник он или нет, а все же разумнее держаться от него подальше, – вмешалась другая синица, – я знаю один хороший сад, – и, вспорхнув с ветки, она увлекла за собой остальных синиц.

Они летели над селом неровно, изящными дугами, которые всегда отличают синиц и выдают, что они не бог весть какие летуны. Но синицам и нет в этом нужды. Их скользящий полет рассчитан лишь на короткие расстояния, от дерева и дереву, от одного куста до другого, ближайшего, что одновременно служит им и защитой от ястреба-перепелятника, который не может охотиться в узких прогалинах между кустами. Но и у ястреба есть своя излюбленная тактика. Молнией проносится он над землей, и если какая-нибудь синица, овсянка или щегол от страха выскочат из куста, тут им приходит мгновенный конец.

Но сейчас не его сезон, ястреб-перепелятник теперь не залетает в эти края, и стайка синиц безо всяких тревог перебирается на другой край села, в заброшенный сад, где старые сливы и дуплистые яблони спали зимним сном, но синицы знали, что в их корявых стволах полным-полно всяких червяков и жучков.

– Вот это место, – дзенькала самая главная синица. – Старый сад, старые люди и старая собака, а если появится убийца-ястреб, сразу же прячьтесь в куст. Понятно? – поучала она молодых синиц. – Только в куст, а не вверх, в воздухе ждет погибель!

– В куст, в куст, – послушно вторили юные синички, хотя стоило мелькнуть только тени ястреба, как они моментально теряли голову.

Старый дом стоял на самой окраине села, казалось, он относится уже не и селу, а к тянущимся за ним полям. Когда поднимался ветер, ветхий дом первым принимал на себя его порывы, а когда наступала тишь, это были ничем не тревожимые тишина и покой полей. Сад сбегал к лугу и неприметно сливался с ним, потому что кустарник, образующий живую изгородь, в равной степени относился и к саду, и к лугу.

Через луг протекал ручеек. Он был невелик, воды в нем едва хватало, чтобы всколыхнуть кромку камыша, поведать прибрежному ивняку о дальних краях, откуда пришли отдельные его капли, и дать приют мелкой рыбешке, которой питался зимородок, самая красивая птица здешних краев, хотя он и не знал об этом. Именно потому зимородок не был спесивым зазнайкой, хотя летать умел так искусно, как редкая птица в этих местах. Иной молодой ястребок или ненасытный перепелятник пытался поймать его, но зимородок зеленой молнией выписывал круги над водой, и отогнать его от ручья было никак невозможно, а если опасность становилась уж слишком грозна, падал в ручей, на мгновение скрываясь под водой, и ястребу не оставалось ничего иного, как искать себе другую добычу. Зимородка не удавалось отвлечь в луга или заманить высоко в воздух, чтобы потом снизу отрезать ему путь к земле и стремительными наскоками сбить его с толку, как это легко можно проделывать с воробьями или синицами; зимородок считал ручей своим домом и никогда не бросал его. Возле него, в одной из темных прибрежных нор, в гнезде, выложенном из рыбьих косточек, появился он на свет, и там же кончал свою жизнь, хотя как и когда, оставалось неведомым. Летом, конечно, и многие другие птицы насиживают гнезда и кормятся в прибрежном ивняке или узкой полоске камыша, но зимует здесь лишь один зимородок, если не считать постоянными обитателями нескольких бродячих уток, стаек синиц, прячущихся по кустам, да редкого гостя – крапивника. Кроме них зимой у ручья летают лишь ветер, вороны и зимняк, ну и один-два фазана тоже наведываются сюда; эти находят что-то съедобное среди пожухлых стеблей камыша тогда, когда там казалось бы нет ни крохи.